Это точно по сценарию?

      Щелчок замка прозвучал как выстрел между ними. Он был слишком резким, на секунду даже оглушающим.       Илья застыл посреди комнаты, рука была вытянута в сторону двери, будто он надеялся остановить уходящих и выбежать отсюда. Уйти и от разговора и от ответственности, которая так или иначе была сейчас возложена на плечи тяжким грузом.       Но дверь не открылась, да и на вряд-ли откроется ближайшее время. За ней стихли шаги и повисла тишина уже везде. Звенящая, тянущая, не дающая покоя.       Он медленно опустил руку. В мелкой надежде, что может быть она ещё откроется, которая уже угасла. И так же медленно повернул голову к вошедшему.       Пётр стоял у двери там, куда его толкнули. Ближе к выходу, но не у самой двери. Чуть сгорбленный, немного растерянный и похожий первые секунды на кролика, брошенного в клетку к свирепым зверям. Но он достаточно быстро собрался и выпрямил спину, и глаза были прикованы к Илье.       Он смотрел прямо в глаза, а у самого в них проступало слишком много чувств. Усталость, раздражение, боль. И какая-то обречённость, будто он уже знал, чем это кончится, но всё равно согласился зайти. Словно сам это придумал, и решимость, с которой он сюда шёл испарилась как слёзы, давно высохшие.       Илья тоже смотрел. Впервые за много дней смотрел прямо, не отводя взгляда. У него внутри всё дрожало: и голос, и нервы, и та тонкая ниточка, что ещё давала силы чтобы устоять на ногах и не рухнуть на колени. Отвернуться ему хотелось очень сильно, невмоготу, до хруста костей и боли в мышцах. Но он не отвёл глаз, хотя бы ради Петра и уважения к нему.       Несколько секунд они просто стояли. Слышали дыхание друг друга, слышали, как где-то за стеной гудит вентиляция. Как тикают часы на тумбочке. А между ними висела всё та же противная тишина. — Ну и зачем они это сделали? — первым подал голос Илья. Не для того чтобы прервать тишину, просто из интереса. Но прозвучало это слишком глухо и неуверенно, будто он говорил через вату. — Затем, — отвечает он тем тоном, каким говорит уставшая женщина на кассе, которой уже надоело слушать однотипные глупые вопросы. Следом он делает шаг, осторожно, будто на лёд, который может треснуть, но другого выбора как идти у него нет. — Чтобы мы поговорили. — О чём? — выдыхает Илья, всё-таки уводя взгляд, потому что он не мог терпеть чужого приближения. — Не притворяйся, — говорит старший с ноткой раскалённого железа в голосе, желая надовить ради того, чтобы светловолосый не строил из себя дурочка. Он остановился в трёх шагах, наблюдая за чужой головой, что была отвёрнута к окну в профиль. — Ты знаешь о чём.       Илья наблюдает за чужой жизнью вне этой комнаты. Хотя за стеклом было темно, только жёлтые пятна фонарей размывались в лужах. Опять растаял снег, создавая ещё большую слякоть, которая соответствовала его состоянию. Отражение Петра смотрело на него бледное, растерянное и как будто совсем чужое. — Не хочу, — сказал он тихо и как-то обреченно. — А я может тоже не хочу, — ответил всё в том же тоне Пётр, и в его голосе прорезалась сталь. Холодная, до боли обжигающая своей оседающей тяжестью. — Но меня тут заперли вместе с тобой. Значит явно придётся.       Он прошёл к креслу у стены, не сел на него, только лишь повернулся и теперь стоял напротив Малинина. Илья видел, как напряжены его плечи и слышал как дрожит голос, наверное от гнева, потому что он не мог представить чтобы старший плакал.       Парень стоял как извояние, обхватив себя руками, будто замёрз. И даже подрагивающие пальцы могли быть этому подтверждением. Но в комнате было даже жарко от накала недосказанности, так что этот вариант сразу отметался. — Тогда говори, — бросил небрежно слова в воздух он, не осознавая какую глупость совершил.       Пётр посмотрел на него слишком долго. Так, что Илья почувствовал этот взгляд виском. Потом он усмехнулся горько, без веселья, и его предохранители, что держали его рамки приличия вместе с уважением были выбиты одним словом. — Ты сейчас серьезно? Говори? То есть ещё и я должен подстраиваться и подходить с разных строн к тебе, неприкосновенному принцу? Для тебя нормально это, да? «Говори», «делай», «подойди». А сам? Сам не хочешь начать диалог, подступиться ко мне? — начал свою тираду он, в его глазах загорелся огонь, алый, обжигающий. Голос с каждым предложением повышался, и Илья, не слышавший до этого такого нажима от него, поёжился.       Кожа прекратилась в гусиную, будто его окатили ледяной водой и выгнали на мороз. Он повернул голову к чужому лицу и обомлел. Дар речи, который и так подводил его, пропал. Пётр был зол. Он был в ярости, и об этом говорили нахмуреные брови, жилваки, играющие на скулах, глаза, что были раскрыты чуть шире обычного. Словно вот ещё мгновение и он подлетит к Илье, начиная его душить. — Я… — Ты отдаляешься, Малинин, — Пётр подался вперёд. Голос стал ещё на октаву громче. — Уже почти две недели я бегаю за тобой как собачка. Ты на меня не смотришь, разговариваешь как с чужим. Я не понимаю, что сделал не так. Сука, да объясни же ты наконец что случилось, не молчи в тряпочку как немой, или ты человек высшей расы, который не удостоит меня, обычного смертного простым разговором?!       Илья сжал пальцы на плечах, от чего ногти впились в ткань толстовки, хотя он чувствовал эту боль, будто ему разрезают кожу наживую сильно заточеным скальпелем. — Ты ничего не сделал... — ответил он шёпотом по сравнению с басом Пети. Его взгляд метался от стены за ним и до его фигуры. Как бы не старался, какие бы усилия не прикладывал, он не мог сфокусироваться на чужом лице вновь. Он понимал, даже чувствовал что его бы сплющело и испепелило этим взглядом. — Тогда в чём дело?! — Пётр сделал резкий шаг, следом ещё один, останавливаясь в метре от него. — Я хочу помочь, да просто хотя бы понять. Почему ты… Почему ты ведёшь себя так, будто я тебе противен? Я на столько плох? — Ты не противен мне! — Илья резко осекся, поднимая к нему голову. Глаза блестели, словно вчерашняя истерика подбиралась к нему с каждым его словом. — С чего ты взял? — А с того, что ты убегаешь, когда я подхожу. С того, что отвечаешь односложно. Я у тебя спрашиваю «как дела», твой ответ «нормально» и после этого тебя как ветром сдуло, и так каждый раз. Я тебя звал на завтрак — ты сидел с Эмбер и даже не посмотрел в мою сторону. Что я должен был предпринять на это? — Потому что я думал… — Илья запнулся, он прекрасно знал причины своей отстраненности, но когда захотел проговорить их в слух, все они показались такими глупыми, что от стыда захотелось прыгнуть в то же окно, куда он так настырно смотрел недавно. — Что? Что ты мог себе надумать?! — Я думал, что тебе некомфортно со мной общаться, — выдохнул Илья, глядя в пол. — После… после того поцелуя..       Пётр замер. Его злость на лице перетекла в непонимание, мысли как будто растворились и ему даже захотелось переспросить, то ли он услышал, или его воспаленный мозг уже надумывает себе всякого. — С чего ты это взял? Ты думаешь я бы стал с тобой хоть как-то контактировать, если бы мне реально было некомфортно? Да я бы тысячу и одну причину нашёл, чтобы не видеть тебя. — Не знаю я... — Илья провёл рукой по лицу, будто пытался стереть слёзы, которых ещё не было, но они явно готовы были покатиться из глаз в любой последующий момент. — Показалось... — Ах показалось тебе. А знаешь что мне показалось, — тихо начал говорить он, но теперь от этого голоса будто резали под кожей. И захотелось чтобы он кричал, но не говорил этим тихим тоном, что звучал угрожающей любого крика. — Что ты отдаляешься мне показалось, мне показалось что тебе противно со мной разговаривать. Понимаешь? Но мне же просто показалось.       Илья поднял голову и заглядывает в эти глаза. Карие, отражающие свет торшера и в этом полумраке кажущиеся чернее любой бездны. Их сейчас разделял метр, может, даже меньше, но ему казалось что сделай он шаг, неважно куда, и утонет, провалится в омуте этой пугающей темноты чужих очей. — Противно? — переспросил он, не веря. Допустим если учитывать что Илья был тревожником, его можно было оправдать за такое "показалось", но Пётр... Он же был само спокойствие и сдержанность, почему он мог так подумать. — С чего бы это? — Да с того, мой дорогой друг, что после того поцелуя ты превратился в лёд. Причём такой крепкий и одновременно хрупкий, что было страшно прикоснуться к тебе. От неправильного действия ты бы разбился на мелкие осколки, а долбиться на пролом значило бы для меня самоубийство. Я думал, может, ты понял, что это была ошибка, что тебе неприятно, что ты жалеешь. Ты ведь ничего мне не сказал, не слова, Илья. — Не жалею, — вырвалось у Ильи раньше, чем он успел подумать. И это была чистая правда. Та правда, что вертелась на языке, но это была только её часть. Мелкая, соринка по сравнению с остальной, не решавшейся выйти наружу.       Пётр смотрел на него прямо. Его глаза не бегали, не искали за что зацепиться, он устал от этой игры в кошки-мышки, и поэтому он ждал. Тихо, но эта тишина не давала спокойствия. Она давила на плечи и била об голову своей тяжестью. Она тянула к земле, душила и не давала размышлять здраво. — Тогда что? — спросил он. — Объясни же мне, непонятливому мальчику, пожалуйста, Илья. Я хочу понять, я устал от этих недомолвок, честное слово.       А Илья молчал. Горло сжалось, он чувствовал, как к глазам подступают слёзы, но сдерживался из последних сил, из тех, что он должен был выделить для разговора с Гуменником. Но он вновь молчал. — Ты мог просто подойти и спросить, — наконец сказал он, срываясь на шёпот, потому что на большее его не хватило. — Нормально, спокойно. Не писать, а подойти и сказать: «Илья, что случилось?» — А что я вчера сделал!? Танцы с бубном плясал!? Да и к тому же, ты бы дал мне такую возможность? Подойти и поговорить с тобой! — Пётр вновь повысил голос. — Каждый раз, когда я пытался подойти — ты сбегал. На тренировке уезжал в другой конец катка. После тренировки уходил раньше всех. В столовой садился так, чтобы я тебя не видел. Я должен был тебя ловить? Кем ты себя возомнил, раз ждал, чтобы я тратил своё время на то, пока ты додумаешь и соизволишь поговорить со мной!? А? Ну же, где твоя пылкость месячной давности!?       Илья сжал зубы. Его бесила эта неравноценность, бесил и сам Петя своим криком, он бесил сам себя за молчание и за то что не мог ответить. Как будто едкие словечки вертелись на языке, но так и не рисковали срываться, и от этого было ещё противнее. — Я боялся... — смог он выдавить из себя лишь пару слов. — Чего, скажи мне! Малинин, мать твою, чего можно бояться, после того как тебя целуют в губы!? Невзаимности? У тебя на столько самооценка плохая или я не догоняю!? — Что я тебе не нужен! — крикнул Илья, не выдержав переполнявших его эмоций. Крик вышел хриплым, сорванным, даже можно сказать надрывный, а то, как он это резко выкрикнул, было обозначено взмахом рук. — Что тот поцелуй ничего не значил. Что ты просто играл роль для родителей, а я для тебя никто. Пустое место, которое не нужно вне спектакля!       Слова повисли в воздухе. А Пётр смотрел на него широко раскрытыми глазами. Какой бред несёт этот парень, как можно было сделать такие выводы, при этом оставив самого его додумывать и решать эту проблему, мысленно загоняя себя. — Ты… — он покачал головой, будто не верил, не верил в этот абсурд и глупость. — Ты решил за меня? Не спросил у меня, не проверил так ли это. Просто взял и решил сам, что я так думаю? — А что я должен был делать?! — Илья шагнул вперёд, и весь страх сказать лишнее улетучился вместе с осознанием происходящего. Теперь между ними осталось полшага и расколенный воздух, который был переполнен этой злостью. — Прийти и сказать: «Пётр, я влюбился в тебя после твоего фальшивого поцелуя, давай встречаться»? — А почему нет?! — почти закричал старший и Илья вздрогнул, отшатываясь на полшага. И самое обидное, что самые главные и заветные слова Ильи он просто пропустил мимо ушей. Так, как будто у них было другое значение и они ничего не значили. — Потому что это страшно, Петь! — Илья тоже кричал. У него дрожали губы, слёзы всё-таки потекли по щекам. От них начало зудить в носу и жечь горло, но остановить их было невозможно, как и невозможно было остановить этот разговор. — Потому что если бы ты сказал, что это была просто игра, я бы не пережил! Я бы сломался! Я и так…       Он не договорил. Отвернул голову и вытер лицо рукавом. Плечи задрожали, а из горла вышел всхлип, надрывный, от которого у Пети сжалось сердце.       Но он просто смотрел на него. На его плечи, вздрагивающие при каждом вздохе. В груди у самого всё кипели всевозможные чувства, которые он всегда держал в себе: злость, обида, боль. И самое противное, что он не испытывал ранее, привязанность, которая заставляла, умоляла подойти к младшему и обнять его, успокоить. — А я... — сказал он вновь тихо, почти шёпотом, но сейчас каждое слово было слышно как выстрел. — Илья, я перешагнул через себя. Я поцеловал тебя, и ты глуп, если думал что это для твоих родителей. Нет, я целовал для тебя. Потому что хотел, потому что не мог больше притворяться, что ты мне просто друг или парень которому я соизволил помочь.       Илья застыл. Слёзы продолжали течь, но голову он не поворачивал. Вслушивался в каждое слово и осознавал. Ведь правда. Если бы ему не хотелось, он бы под пушечным выстрелом не поцеловал его. Не брал бы за руку просто так и не старался поддерживать. — Я старался, — продолжал Пётр, и его голос задрожал. Не так явно, но тоже ощутимо, давая понять, что не только Илье больно. — Я держал тебя за руку, чтобы ты понял. Я искал поводы быть рядом, чтобы быть ближе. Я писал тебе, чтобы тебе было комфортнее. А ты? Ты что-нибудь делал? Кроме того чтобы думать?       Он замолчал, будто правда думал что Малинин ответит, но тот молчал. Молчал, потому что нечего было сказать, потому что нечем было возразить, и хоть как-то защитить себя. — А ты ничего, — заключил он, вновь кивая самому себе. В голосе были нотки разочарования и безнадёги. Разговор, который он так ждал и хотел от него смысловой развязки заключился молчанием, тем, которое он уже возненавидел. — Ты сидел в своей голове. Придумывал, что я тебя избегаю. Решил, что поцелуй был фальшивкой. Решил, что я не хочу быть с тобой. Ты не спросил, не сделал ни одного шага навстречу. Ты хочешь, чтобы я всё делал за нас двоих. Чтобы я подходил, говорил, доказывал, уговаривал. А сам ты что? Что ты сделал для меня, для нас?       Илья медленно повернул голову, смотря заплакаными, мокрыми и красными глазами. Он сделал шаг на встречу, желая подойти ближе и возможно просто взять за руки, а может и обнять.       Но Петя желал разговора, услышать все чувства Ильи, и поэтому отшатнулся на пару шагов назад. Этим заставив появиться гримасу ужаса и страха на лице младшего. Он боялся что теперь всё будет по другому, не молчаливый мир, а настоящая пропасть, из-за чего он начал заикаться при разговоре. — Петь... Я... Петя, я не умею, — прошептал он, стараясь сдержать новую волну слёз. Руки, что только что тянулись к человеку напротив, были прижаты к груди, и вид его был слишком жалок. — Я никогда… У меня не было такого ни разу... Я же.. — У меня тоже, — перебил старший его, посмотрев в упор, слишком пронзительно, слишком зло. Взгляд становится тяжёлым. Илья замечает, как дёргается его кадык, будто он сглатывает те едкие слова, которые хочет сказать. — Но я пытался. А ты даже крохотной попытки не сделал, ни шага на встречу. — Я боялся... — Илья, ты не один такой! Представь себе, но я тоже боялся. Каждый день, каждый раз, когда подходил к тебе, не зная, оттолкнёшь ты или нет! Но я подходил, а ты — нет! Думаешь, мне легко было? Я каждый день смотрел на тебя и не знал, что у тебя в голове. Ты отворачивался, уходил, молчал. А я… Я хоть как-то старался! Из кожи вон лез. Ради чего? Чтобы в ответ получить «забудь»? Ах точно, это же я тебе сказал «забудь». А знаешь почему? Потому что устал. Потому что не видел смысла в этой беготне, раз я получаю только холод в ответ!       Он замолкает, и вместе с молчанием приходит звон в ушах. Дышит слишком тяжело, будто пробежал кросс, и Илья даже видит, как дрожат его пальцы. В приступе гнева, потому что на вряд-ли это можно назвать истерикой.       И Пётр отошёл к двери, отворачиваясь от Малинина. Плечи в миг опустились, будто после словарной войны усталость навалилась на него как бремя, будто весь воздух вышел из лёгких.       Но он просто дал себе успокоиться, перевести дух, хоть как-то выпустить остатки этой желчи, сидящей где-то под сердцем. И когда дыхание его участилось, он продолжил. — Ты хочешь получать всё, — вдруг говорит Пётр тише, без прежней злости. В груди плещет глухое отчаинье с надеждой на лучшее. — Чтобы я подходил, говорил, доказывал, уговаривал. А сам ты что сделал? Что ты сделал для меня? Ничего, вот и весь ответ. Только в своей голове что-то решил и страдал.       Он обернулся, не услыша ничего на свои слова, даже вздоха, даже тихого "прости". Смотрел на испуганое и зарёваное лицо Ильи. Парень всё так же жал свою руку к груди, будто желал пробить себе рёбра. В глазах его читалось отчаинье, говорящее : "я сейчас скажу, честно, вот сейчас!". Но Илья молчал. — Так что? — с нажимом требовал он ответа, как бы сильно его чувства не были, уважение к себе у него тоже было, и подбирать ему сопли Петя не собирался. Он тоже хотел понимания и любви, хотел всего того же. Только вот видимо Илья об этом не думал. — Что ты мне скажешь? Что в этом было сложного? Что ты не мог понять?       Илья открыл рот. Резкий порыв слов закончился лишь выдохом, судорожным, и поэтому он закрыл его. — Я не знаю... Не знаю и не умею... Но Петь, я готов..!       Пётр усмехнулся. Горько, без капли веселья, он резко перебил его, даже не давая закончить. — Не знаешь, — Он покачал головой. — Две недели я ждал. Две недели я надеялся, что ты пойдёшь на встречу и скажешь хоть что-то. Что ты хотя бы возьмёшь меня за руку. Что ты сделаешь первый шаг. Хотя бы один. И я повторюсь что тоже не умею, да и не умел. Но я пытался. — Я… — Ты ничего не сделал. — Пётр сжал кулаки, но тон его был всё так же тих. — Только решил там что-то в своей умной головушке. А я… Я же правда старался. Перешагнул через себя. А ты? Что ты сделал для меня? Ничего, Илья, огромное ничего. В этом вся проблема.       Илья стоял, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы уже не текли, он в целом не моргал, от чего глаза начали сохнуть. Боль укрыла волной, лавиной, которая положила своим объёмом на дно. — Отношения — это когда не один другому, Илюш, пойми. Это любовь, трудности и проблемы, которые люди делят пополам. А ты хочешь чтобы я тащил нас двоих. Так не работает, дорогой мой, не в нашем случае, уж прости.       Он закончил всю тираду своих мыслей, их поток схлынул так же быстро как и появился, и теперь парень подошёл к двери. Постучал, не сильно, просто обозначая. — Откройте.       Снаружи слышатся быстрые шаги друзей, видимо они были не так уж далеко от этой комнаты, следом слышен щёлчок замка.       Дверь открывается и в проёме стоят Миша, Влад, Аделия и Эмбер. Все молчат, потому что слышали, наверное, не всё, но достаточно. И все ребята с виноватыми лицами, но Пётр не смотрит на них.       Он обернулся на пороге, прежде чем выйти. Посмотрел на Илью, тот стоял посреди комнаты, потерянный, с сухими дорожками слёз на щеках и с трясущимися губами. — Я не буду больше бегать за тобой, — сказал он не зло, устало, даже в какой-то степени безнадежно. — Если надумаешь что-то сказать, найдёшь меня. А нет… Что ж, значит, не так уж тебе это и надо.       Он вышел. Дверь за ним осталась на распашку, потому что возле неё ещё были друзья, осознавшие какую глупость они совершили. Но ничего уже не попишешь.       В комнате повисла тишина, и теперь слышны только звуки отдаляющихся шагов. Илья смотрел на друзей, но как будто сквозь них, не двигаясь. — Илья… — начал Миша, заходя внутрь. Он говорил осторожно, совсем неуверенно.       Названный же сел на колени прямо там где и стоял, обхватил себя руками, словно защищался от всего мира. — Он прав, — сказал он глухо, его голос показался ему чужим. — Я ничего не сделал...       Миша сел напротив и слегка, невесомо обнял за плечи. Илья уткнулся ему в плечо и замер в этой позе. Слёз больше не было, осталась только пустота. Глухая, которая режет по больному, не жалея и не думая.       За окном моросил дождь, словно насмехаясь над недавним снегом. Капли стекали по стеклу, оставляя мокрые дорожки. Эти дорожки были как те слова, что так и не были сказаны.       Может Илья сможет рискнуть и подойти к Пете, сделать тот самый шаг на встречу. А может так и останется страдать, не рискнув и оставшись проигравшим в этой любовной истории.       Иногда, чтобы понять свои чувства, нужно не только думать, но ещё и делать. Жизнь не преподнесёт для нас всё на золотом блюде, и за каждую крупицу счастья нужно бороться.       А если это счастье не реагирует на вас, лучше пустить всё на самотёк. Если оно ваше — от вас не уйдёт, ну а если нет, значит никогда и не было вашим.

Только не думайте, что всё будет так просто.