Это точно по сценарию?

      После того, как Петр вышел из комнаты Влада, Илья просидел на полу ещё час. Миша сидел рядом, молчал и поглаживал по плечу.       Влад изредка заскакивал, проверить всё ли хорошо, но каждый раз видел буквально почти неживое лицо друга, и рядом его успокаивал Миша, слишком растеряный и не знающий как помочь, поэтому тихо выходил.       Аделия и Эмбер ушли молча. Сначала они порывались пойти за Петром, но его напряжённые и в тоже время слишком опущенные плечи вызывали и нагоняли немой ужас. И из-за этого они ушли. — Он придёт в себя? — спросила Аделия шёпотом у Эмбер, когда они ехали в непонятном молчании в лифте. Вопрос был адресован в сторону Ильи, но переживания были к обоим. — Не знаю, — ответила та, пожимая плечами и разглядывая кнопки чуть потертые временем. — Но сейчас лучше не лезть к ним.       Оставшееся время Илья и Пётр не разговаривали.       Совсем.       Не то чтобы они избегали друг друга — это было бы слишком заметно и на сборах это невозможно. Но Пётр больше не искал встреч. Не писал, на тренировках работал на другой стороне катка, в столовой садился к Аделии, иногда к ним подсаживался Влад. Илья же сидел с канадцами, либо с кем-то из друзей или сборной.       Они не смотрели друг на друга. Хотя, кого мы обманываем.       Илья смотрел украдкой, ловил моменты когда Пётр отворачивался. На его руки, на спину, на то, как он поправляет волосы. Внутри всё болело, но он не знал, как подойти. А боль была тупой, нарастающей и до резе под кожей противной.       Что сказать после того, как Пётр сказал: «Я не буду больше бегать за тобой». Конечно слов было много, но мало было сформулированных и адекватных. И им правил всё тот же страх, который его губил.       А Пётр… Он тоже ловил себя на том, что ищет Илью взглядом. Но заставлял себя отвернуться. Он сказал всё, что мог, и сделал по сути тоже. Дальше остаётся только пожинать плоды и ждать решения Ильи. Не бегай за ним, — мысленно приказывал он себе, в очередной раз видя хмурого Илью.       Миша и Влад переживали молча. Влад несколько раз порывался поговорить с Петром, но тот коротко отвечал «Не надо». Дикиджи же поджимал губы, тяжело вздыхал и уходил, но через время опять лез.       Миша пытался расшевелить Илью, тот же только отмахивался.       На тренировках Пётр работал на противоположной стороне катка от Ильи. Рафаэль не ставил их на одну разминку или в пару для отработки чёткости и синхрона. Он был не слепой, видел, что творится, и решил не усугублять. — Что у них? — спросил как то тренер у Миши, когда остальные ушли, а ученик подъехал за разбором неполучающегося риттбергера. — Ничего хорошего, — тяжело вздыхая, ответил он. Не решался поднимать взгляда, вдруг ещё в глазах будет написана вся правда. — Разберутся? — лишь спросил он, желая знать максимально приближённую правду. — Либо да, либо Илья сопьётся с тоски, — с кривой улыбкой пробубнил он, качая головой.       Рафаэль тяжело вздохнул и ушёл составлять завтрашние группы, так, где лучше этим двум не пересекаться.

***

Сборы кончились в воскресенье.

      Все разъехались по своим домам, наводить или создавать уют.       Влад и Пётр в свой новоприобретённый дом. Они по тихому закупали себе мебель и прочую атрибутику для того, чтобы было комфортно жить. Естественно старший был более ответственным и покупал самое нужное. В основном это была техника, обои с красками и прочее, чтобы сделать дом живым.       Влад же был негласно ответственным за наведение красоты и покупал декоративные прибамбасы. В один день он притащил старый ковёр из задрипаного магазинчика неподалёку, со словами: "ПЕТЬКА ЗЫРЬ КАКОЙ РАРИТЕТ ПРИОБРЁЛ"       Естественно этот "раритет" был старее его деда, и выглядил как жертва афганской войны. Поэтому через полчаса ковёр лежал в ближайшем огромном мусорном баке, а Влад всё порывался его оттуда достать.       Но после фразы :" Сейчас будешь вместе с этим ковром на помойке жить" он сразу же забыл про его существование и вновь исчез восвояси, отправляясь за приобретением всякой похожей бесценной фигни.       Миша, как и ожидалось отправился к себе в квартиру на другой конец их района. Но стоит отметить, что Дикиджи стал появляться у него неприлично часто, если учитывать их не такое уж и давнее знакомство.

Но это уже другая история. ˃ 𖥦 ˂

      Ну а Илья к себе домой, к пустым стенам, к кошкам и к тишине, которая стала только тяжелее. В которой было просто противно находиться из-за навязчивых мыслей и боли в груди, что разрасталась каждый час нахождения в этом помещении.       Они не разговаривали уже больше недели.       Ни сообщений, ни звонков, ни случайных или не очень встреч. Пётр не подходил, его фраза «Я не буду больше бегать за тобой» кружила в голове словно заевшая старая пластинка, скребла на подкорке сознания и кружила в каждой мысле об этом человеке.       И что не странно, он не бегал. Ходил на тренировки, возвращался домой, готовил ужин, спорил с Владом о том, кто моет посуду или какой цвет гарнитура более подходит к их кухонке.       Всё как обычно. Но внутри у обоих глухая пустота. Она просто была, жила в их сердцах, и если Илья мог её заглушить хоть одним словом, которое всё исправит, то Петру оставалось ждать. Он сделал всё что мог, а если честно гордость и желание увидеть что Илье не плевать перевешивали любые порывы подойти или написать.       Илья же больше вообще ни с кем не говорил об этом. А если Миша и пытался, то грозный взгляд заставлял его замолкать и не поднимать тему ближайшие пару часов. Но стоит отметить, когда очередной день сменял поздний вечер, он всё равно звонил. Спрашивал, как дела, как кошки и прочее. Илья отвечал «нормально», а Миша не верил, но не давил. — Если что, я рядом, — говорил он в конце каждого разговора. Потому что знал Илью, и знал что ему может быть чертовски плохо, да даже не может, так и было.       Тренировки, дом, кошки, телефон, который он открывал и закрывал сотню раз на дню. Чат с Петром, как всегда пустой. Последнее сообщение было отправлено до разговора. Илья смотрел на него, сжимал зубы и откладывал гаджет.       Всё однообразное, противно дотошное, такое надоевшее что хочется сбежать. Но здесь был его дом, и его, но пока ещё не его, человек.       И всё бы ничего. Илья бы не подошёл из-за страха, Пётр не подступился бы из-за гордости, и они так и не смогли бы признаться нормально друг другу.       Но произошло большое НО.       Приближался конец ноября, за ним начинался декабрь. Ничего необычного, дни сменяют недели и это просто течение времени, вот только у Малинина близился день рождения.

***

1 декабря, вечер.

      Пётр сидел на кухне, пил чай из той самой кружки с трещиной. Влад пытался её выкинуть уже пару раз, но каждый из них получал по шее. На любые отмазки младшего, что это старьё надо срочно поменять, он получал чёткий ответ "Твоим мозгам тоже 22 года, не вижу рвения в их смене".       И Дикиджи на это лишь фыркал, но не отвечал. Мало ли, Петя реально рискнёт да сделает такое. Ну кто его знает.       Сейчас же два друга перекидывались короткими взглядами и пока старший трапездничал, кучерявый сидел напротив, уже в удобном красивом, и плачевно дорогом стуле. Он листал телефон, закинув ноги на соседний стул как фон барон.       Они не разговаривали. Их дружба давно была на том уроне, при котором тема находилась сама. Уместная или нет, так или иначе разговор заводился без усилия.       И Влад в очередной раз увидел в телефоне что-то такое, что уже было хотел сказать и показать другу. Он даже открыл рот, готовый излагать все свои мысли, но телефон Петра зажужжал.       Он мельком глянул на экран и тут же замер в непонимании и каком-то даже ужасе.       Илья Розанов. Ему звонит отец Ильи.       Сердце тут же сжалось. Перед глазами промелькнул прошедший месяц, из-за чего всё началось и как плачевно кончилось.       Петя оцепенел, руки с ногами будто оковали железные путы, не дающие шевелиться. Страх засел в груди и твердил.

Илья всё рассказал. Мне пиздец. Нам пиздец. Можно выбирать себе гробик.

— Кто там? — вдруг раздался заинтересованный голос Влада, который вытянул шею в желании разглядеть нежданного гостя в поздний час.       И сейчас Гуменник был ему благодарен даже больше, чем матери за его появление на свет. Потому что если бы он не ответил на этот звонок, то явно оказался бы снова там, откуда и явился. Только вот не факт что ушёл бы он из этого мира спокойно. — Розанов, — коротко ответил старший, сглатывая неуверенность вместе с вязкой слюной, успевшей накопиться во рту. И резко соскочив со своего места, он отошёл к окну. Не слишком далёкое расстояние, учитывая тот факт, что Влад если бы захотел, услышал этот разговор даже из бункера.       На услышаный ответ глаза друга расширились. Чего-чего, но этого услышать он явно не ожидал.       И уже почти на грани сброса звонка, Петя принял вызов. — Алло? — глухо отозвался он, заслышав шорох в трубке. Свой голос показался сиплым, и он тут же прокашлялся. — Пётр, привет. Извини, что беспокою в такой поздний час.       Голос Розанова звучал ровно, но по-деловому. Злости не слышалось, угрозы тоже, и это не могло не радовать. — Ничего страшного. Что-то случилось?       Как только он прокашлялся, его стало слышно явно более чётко, и он надеялся что секундное колебание до не было замечено. — Да нет, всё хорошо, — Мужчина выдержал паузу, то ли собирался с мыслями, то ли слушал кого-то на том конце линии, возможно, Шейна. — У Ильи завтра день рождения, 2 декабря. Ты помнишь?       Пётр сжал пальцами край подоконника. Знал ли он? Естественно. Хотел бы присутствовать? Только если бы у них были другие отношения, чтобы они в целом и были в отношениях. — Ой, точно... Извините, я забегался немного... Документы все дела, совсем с датами потерялся. — Ничего страшного, понимаю, не переживай. Мы с Шейном всё организовали. Приезжаем завтра днём к нему, приготовим всякого и ближе к вечеру будем поздравлять. Лиза, Татьяна и Роман вроде как сегодня вечером останутся даже у него. Из друзей там Миша вроде как решал, не знаю точно. Ну и ты, если согласишься.       Пётр нахмурился. Если бы его позвал Илья, даже по телефону, даже через записку, он бы пришёл. Но отправлять своего отца, чтобы он позвал, это уже как будто бы сверх наглости. — Я? Зачем? — уже в более непонятливой и грубой форме переспросил он.       Розанов вздохнул, видимо знает больше чем следовало. И Петя надеется что знает он только верхушку айсберга. — Мы хотим сделать Илье подарок. И этот подарок — ты. Вернее, чтобы ты пришёл и поздравил его лично. Опять же говорю, мы всё организуем: общий сбор, торт, шарики, вообщем вся эта ерунда. От тебя требуется только присутствие. Ну, может подаришь ему что-то своё, конечно если захочешь.       Пётр молчал полминуты. Сердце колотилось, а глаза выискивали ответ в лужах во дворе и на заборе. Значит Илья сказал что они поругались, это как факт. Но остаётся додумывать как именно он это преподнёс.       Спустя долгую минуту тишины, и неуверенного "Пётр?" от Розанова, он ответил. — Он меня не захочет видеть, — слова непроизвольно слетели с губ, и по сути своей были правдой, хотя бы частично, но возможно только для него — Ты в этом уверен?       С лёгкой хитрицой и расслабленностью спросил он. — Мы не разговариваем уже больше недели. Думаю он сказал вам, что мы поругались.       Розанов помолчал. Вновь что-то выслушал с того конца трубки, а потом сказал мягко, почти по-отечески. — Пётр, я знаю своего сына пожалуй лучше, чем он сам себя. Я видел его три дня подрят, и все эти три дня он ходил как неприкаянный. Если он отмалчивается, значит боится. Но не тебя, себя и как я полагаю своих чувств. Тем не менее это не значит, что ты ему не нужен. Всё совершенно наоборот. — Вы откуда знаете то? — спросил он обречённо, потому что сам видел как сейчас выглядит Илья и был более чем уверен, что родители его допытали что случилось и что с ним. — Хах, Пётр. Ну ты же знаешь что Илья мой сын, и я был точно таким же, — о чём говорит чужой родитель, уточнять не очень хотелось, но слушал он всё равно внимательно. — И когда я в очередной раз поругался с Шейном, он пришёл ко мне с какой-то безделушкой и сказал: «Приятно получать подарок от любимого человека. А дарить этот подарок ещё приятнее.» Я не знаю, что между вами на этих сборах случилось, но… Мне кажется, он слишком тебя любит и переживает по этому поводу. Приезжай. Хотя бы ради того, чтобы посмотреть ему в глаза и понять, надо ли вам мириться.       Пётр выдохнул. Мотивационная речь Ильи-старшего придала хоть какую-то надежду на будущее. Но его бесило до ломоты в костях, что подступаться опять прийдётся ему. И если Илья заладится свою пластинку из "не умею и не знаю", то он его по черепушке треснет. — Хорошо. Я приеду. — Вот и замечательно, приезжай к шести вечера. Адрес я тебе чуть позже скину. И… Спасибо, Пётр.       Гуменник удивился такой незначительной благодарности, но на душе чуть потеплело. Видимо он явно приглянулся Розанову. Но парень не стал подавать виду, что ему это польстило, и чуть хмыкнув он ответил. — Пока не за что благодарить.       После пары гудков, ознаменующих окончание разговора, он убрал телефон от лица. Сразу же развернулся и встретился взглядом с Владом, который смотрел на него широкими глазами. — Ну? Что он хотел? — У Ильи же день рождения завтра. Пригласил. — Я ДУМАЛ ТЕБЯ ДО ЭТОГО ПОЗВАЛИ, — воскликнул друг, но сразу же осёкся и спросил более спокойно. — Ты поедешь? — Поеду.       Влад кивнул и больше не задавал вопросов. Явно он ещё хотел что-то спросить, но понял, что не стоит.

***

      Он сидел на диване, листал каналы телевизора. Скучные программы, однотипные сериалы и прочая неинтересная лабуда. Одна кошка, Миу-Миу, устроилась у него на коленях, по-хозяйски то и дело цепляя его когтями. Мисти же лежала рядом, не претендуя на внимание Ильи, но явно была довольна тем, что изредка её гладят.       Телефон молчал. Ни одного сообщения от Петра за всё время, и Илья уже перестал надеяться. Да даже честно говоря глупо было на что-то надеяться, когда его поставили перед фактом, либо сам действует, либо может попрощаться с ним.       Миша написал ещё около часа назад короткое: «Завтра ближе к обеду приеду, если что Влада захвачу с собой. Всё же в силе?»       А в ответ получил холодное «Ага» и последующий игнор на другие вопросы.       Наверно его мазохизм достиг максимального уровня, потому что после ссоры Илья ни то что не удалил Петю из контактов или заблокировал, наоборот. Он закрепил их чат в самом верху и заходил в него каждый раз, когда открывал мессенджер.       Илья проверял его статус сети, пролистывал так и не по менявшиеся фотографии профиля. Сейчас не было исключением, и поэтому пальцы уже на автомате открыли чат с ним.       Только вот вместо того, чтобы зайти в профиль, он начал печатать.

«Завтра у меня день рождения»

      Стёр. Он же не помешаная на внимание малолетка, которой надо напоминать о планах несколько раз на дню, а то вдруг забудет. Хотя, может Петя и забыл...       Помахав головой и прогоняя лишние мысли, он начал печатать новое сообщение.

«Ты придёшь ко мне завтра?»

      Вновь стёр. Конечно он не придёт, кто его звал. Зная Петю тот не из личных побуждений не прийдёт, а скорее из вежливости, потому что приходить на званный вечер без приглашения как минимум не культурно.

«Я скучаю»

      Илья долго смотрел на написаный текст, чувствуя как в груди вновь шевелится отчаяние на грани с беспомощностью. Но понимая, что так нельзя, стёр текст.       Выключеный телефон тут же полетел экраном вниз на другой край дивана, а светловолосый уставился в потолок. Ты безнадежный идиот, — говорил он себе в очередной раз, понимая, что даже если будет унижать себя и его процент самобичевания в организме возрастёт, он всё равно не напишет.

***

2 декабря, вечер

      К шести часам квартира Ильи наполнилась людьми.       Татьяна и Роман приехали первыми, ещё вчера вечером, тогда, когда Малинин думал уже вновь разрыдаться.       С тортиком, воздушными шарами и огромным свёртком понятно чего. Они не дали сгнить ему в тот вечер и всячески веселили, что больше всего удавалось делать Лизе, которая своей напускной серьёзностью и рассказами о том, как она усердно катается и валится с каждого прыжка, его только раззадоривала.       Миша пришёл с бутылкой дорогого виски (который Илья не будет пить, но зато поставил на самую видную полку рядом с медалями как какой-то приз). Влад, который пришёл вместе с Мишей, подарил упаковку энергетиков с надписью «Энергию можно пить литрами».       Эмбер и Алиса — с домашним печеньем и огромной открыткой, подписанной ими, в которой было куча пожеланий и поздравлений. (От глаз Ильи не скрылось, что к упаковке с печеньями был прикреплён маленький конверт с квадратными свёртками, что были синего цвета и походили на известно что. Но он предпочёл смолчать, теша себя надеждой о том, что это не то о чём он подумал.)       Розанов и Шейн появились последними. Илья-старший обнял сына так крепко, что позвонки встали на место и прохрустели.       Шейн пожал руку, после обнял и сказал по-русски, с тем самым своим смешным акцентом: «С днём рождения, чемпион».       Илья улыбался. Натянуто, но честно старался чтобы это было максимально искренне. Все были рядом, все веселили своим присутствием, кроме одного человека.       Петя точно не придёт.       Он уже решил, что тот не придёт. Что крохотная надежда на упрямость старшего погаснет, и он не появится на его пороге. Что Пётр действительно перестал бегать за ним и бросил.       Гостиная гудела.       Торт стоял на столе, шарики под потолком терлись друг о друга с сухим шелестом. Кажется Влад обещался надышаться гелеем, хотя он и без этого тот ещё клоун.       Кто-то смеялся кажется, Лиза опять что-то уронила. Кто-то звякнул бокалом. Алиса и Эмбер подружились чуть ближе с Дикиджи и теперь уже на повышенных тонах что-то рассказывали друг другу. Миша разливал сок по бокалам, нечаянно пролил на скатерть и чтобы не влетело от Татьяны, вытер рукавом образовавшееся пятнышко.       Илья стоял посреди всего этого, как в вакууме. Уши заложило, будто образовались серные пробки. Он слышал шум, но не разбирал слов. Сжимал в руке бокал, который никто не успел наполнить, и смотрел на дверь. Эту чёртову дверь.        А Пети так и не было.       Илья знал, что не будет. Он уже смирился. Зачем ему приходить? После того разговора в комнате Влада. После всех этих дней молчани, пустых дней, как эта квартира без его запаха, которого тут в целом никогда и не было. «Он не придёт», — вторил про себя Илья, и в этот момент возле входной двери послышалась короткая трель.       Она прозвучала ровно в шесть, сразу заставляя всех замереть.       Не звонок. Не громкий требовательный сигнал. Короткий, даже робкий гудок, будто тот, кто нажал кнопку, сам не был уверен, что надо нажимать.       Илья замер.       Бокал в его пальцах чуть не выскользнул, так и наровясь разбиться о пол в дребезги, и поэтому он сжал его сильнее.       В груди защемило, а сердце отдалось глухим ударом. Один раз. Второй. Потом забилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, создавая ощущение, будто его потряхивает. А возможно так оно и было.       Все стали недоуменно переглядываться, потому что никого вроде бы больше не должно было прийти. Только Шейн и Розанов кидали лёгкие ухмылки друг на друга, а Влад сразу же загорелся и заулыбался во все тридцать два зуба, пихнув Илью в плечо и поиграв бровями. — Я открою! — Татьяна уже шла к двери. Лёгкая, быстрая, с улыбкой. Илья хотел крикнуть «Стой!», но язык прилип к нёбу, а может он и сам желал увидеть кто пришёл.       Он смотрел, как мать берётся за ручку входной двери, которую было видно еле-еле из прохода в гостинную. Как проворачивает ключ, вслед за ним и ручку. Как дверь начинает открываться, медленно, как во сне, когда не можешь пошевелиться и прекратить этот театр сумасшествия тоже.       Внутри у Ильи всё оборвалось.       Это не он. Кто угодно, но не он. Сосед, курьер, Миша заказал пиццу, только не он.       Он боялся надеяться. Потому что если надежда рассыпется, он не выдержит. Он и так уже на пределе, на том тонком волоске, который держит человека от того, чтобы рухнуть на пол и завыть.       Но дверь неизбежно открылась.       Татьяна выкрикнула «Пётр!», ещё раньше, чем он увидел прибывшего и стало совершенно понятно.              Илья услышал это имя как сквозь толщу воды — глухо, но отчётливо, словно ждал только этого имени, пусть сам отрицал. Имя ударило где-то под рёбра, вышибло воздух.

«Он пришёл. Он блять пришёл.»

      Татьяна отошла в сторону, и в проёме показалась фигура. Светлая рубашка (он в рубашке и это очень удивляло, ведь Пётр никогда не носит рубашки. То есть для него он одел её?). Тёмные джинсы. Волосы распущены, что он видел кстати говоря впервые. Они выглядили как пух, мягкие, чуть пушистые, видимо ветер на улице внёс свою лепту. А в руках у него коробка, маленькая, в которых обычно дарят... Кольца. Он что, подарит кольцо? А ещё свёрток, в подарочной, но обычной бумаге и с перевязаной красной лентой.       Пётр стоял на пороге, и в его лице было что-то неловкое, неуверенность, которую Илья видел впервые, ну максиму пару раз. Пётр всегда был спокоен, всегда ровен. А сейчас он мял край коробки пальцами и смотрел прямо на Илью.       Илья не мог дышать. Воздух стал слишком густым, слишком сладким, слишком чужим. Но в тоже время таким родным, потому что поток воздуха принёс с собой шлейф чужого парфюма.       «Он смотрит на меня. Он пришёл сюда, пришёл ко мне и для меня.»       Ноги стали ватными. Илья опёрся о спинку стула, незаметно, чтобы никто не видел, как у него подкашиваются колени. Потому что внутри него что-то ломалось и собиралось заново одновременно.       Все эти дни пустота, тишина, телефон, который он открывал сотню раз. Все эти ночи подушка, пахнущая чужим, не тем которого он хотел, запахом. Все эти слёзы в плечо Мише. Все эти «забудь» и «я не буду бегать» звучащие на репите.       И вот он стоит здесь. Живой. Настоящий. И пришедший сам.       Илья почувствовал, как глаза начинает щипать, нос будто заранее заложило, а в горло ударило пару десятков игл, заставляя сразу же прокашляться. Слёзы подступили мгновенно, но он зажмурился, сжал веки на пару секунд, заставил себя не плакать. Только не сейчас. Только не при всех. Только вновь не при нём. — С днём рождения, — сказал Пётр, который в забытие и прострации Ильи уже подошёл к нему и стоял в паре метров.       И голос у него был не ровный. Он дрожал. Чуть-чуть, на самой грани слышимости, но Илья услышал, давно полюбил его голос и привык к нему, поэтому мог распознать колебание. И от этого дрожащего голоса внутри снова что-то перевернулось и встало на место.

«Он волнуется. Он тоже волнуется.»

      Розанов подошёл сзади, положил руку на плечо Ильи, заставляя вздрогнуть и очнуться. — Сын, это наш сюрприз,— спокойно и мягко проговорил он, но Илья всё равно почти не слышал его.       Ему было плевать на других, потому что он смотрел только на Петра. На его руки. На то, как он сжимает коробку. На жилку, бьющуюся на шее и чуть дёрнувшийся кадык. Я люблю тебя, — подумал Илья. И удивился тому, как просто, как естественно прозвучала эта мысль. Он сказал это себе, признался в чёткости своих чувств и на душе стало легче.       Он не сказал этого вслух. Не мог, не при всех. Но Пётр, кажется, понял что-то по его лицу. Потому что чуть заметно кивнул одними глазами, без слов. — Можно тебя на минутку? — спросил Пётр, делая мах головой на балкон и разрывая их зрительный контакт.       Илья кивнул. У него не было голоса и это ещё одна причина по которой он не сознался в своих мыслях.       Они пошли к балкону, и за их спинами кто-то выдохнул — кажется, Миша, страдавший за них двоих. Кто-то шепнул: «Ну наконец-то», возможно это была Эмбер.       Илья шёл и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Но теперь это, сопровождалось приятным головокружением, таким, когда падаешь и знаешь, что тебя поймают. Таким, когда есть на кого положиться и уверенности в тебе намного больше.       А всё только потому что Пётр пришёл. Он пришёл и ничего больше не имело значения.       За ними закрылась балконная дверь и сейчас это было решающее место для них обоих.

      Холодно       Это первое, что почувствовал Малинин, оказавшись на незастеклённом балконе. Дышится паром, но морозный воздух будто проясняет разгорячённую голову. За стеклом, кухня, а чуть дальше гостиная, полная гостей и шума. А они по другую сторону от этой суеты.       Илья и Пётр стоят друг напротив друга. Между ними метр и тысячи недосказанностей. — Зачем ты пришёл? — спросил Илья и голос его подвёл. Он надеялся что это только из-за мороза тот звучал глухо, с хрипотцой. — Меня отец попросил твой, — старший мгновенно расстроился. Он слегка нахмурился и полуулыбка на его губах превратилась лишь в сжатую линию. Видимо Малинину было плевать, раз он начинает разговор именно так. Либо у него дар так топить всё, что начинает налаживаться — Ты мог отказаться. — Мог, — он сжал бархатную коробочку чуть крепче. — Но не отказался. — Почему? — чуть ли не шёпотом спросил он, смотря в чужие глаза и готовый в них утонуть.       Пётр посмотрел прямо, выдержал паузу, словно готовился ответить самую честную правду в его жизни. — Потому что я хотел тебя увидеть.       Тишина. Илья сглотнул, и наверное это было слышно. — Ты молчал, не писал мне, не звонил... И после этого правда хотел? — выдал светловолосый самые сокровенные мысли, на которые даже у него были и логичные ответы. — Я сказал, что не буду бегать. И ты тоже опять молчал, — он выделил последнюю фразу, желая упрекнуть, и Илья от этого чуть посерьезневшего тона перевёл взгляд, которые упал на стену другой многоэтажки. — Я не знал, как подойти... — сипло стал откровенничать он, но это была уже пройденая пластинка. — Илья, ты думаешь я знал? — Пётр усмехнулся, горько, совсем как в тот раз. Но тон его не стал грубее, наоборот, более тише и измученнее. — Я тоже не знал. Но я пришёл сегодня, сам, без планов.       Он протянул большой свёрток, скорее всего не хотел продолжать эту тему. Та самая подарочная бумага громко шуршала, заставляя чуть прищуриться. — Это от меня. Открывай.       Илья взял без вопросов, но пальцы он стал чувствовать только сейчас, и они оказывается замёрзли до покраснения. Наплевав на рамки приличия, он в спешке сорвал ленту и так же быстро разорвал бумагу. Внутри была тёмная свернутая ткань. Он вытащил и сразу же замер.       Толстовка. Обычная на вид, но явно не на Илью.       Та самая, Петра.       В которой Пётр был на сборах. И в ней же в ходил на тренировках и загородном доме. Чёрная, мягкая, с длинными рукавами.       Илья пару секунд размышлял, но всё-таки решился и прижал её к лицу. Пахло медовым шампунем Пети, его отголосками, но пахло. А ещё той самой ванилью с бергамотом, видимо так пахли его духи.       Если говорить честно, ему захотелось прикрепить эту ткань себе к лицу и не отпускать пока запах окончательно не выветрится. На столько он был родным и желанным. — Твоя же вещь... — сказал он, будто не веря в происходящее, невольно убирая от своего носа толстовку. — Ты мне её отдаёшь? Но зачем?       От вида довольного Ильи в груди у Пети затрепетало. Всё же, видимо, ему не всё равно, он скучал и по-настоящему грезел о их встрече, раз так довольно вдыхал запах его кофты. — Да, отдам. Потому что она пахнет мной... И... Ты, кажется, скучал по этому запаху, — неловко проговорил он, слегка наклонив голову влево и почесав затылок       Илья поднял голову от ткани и его глаза блестели. Он был счастлив. — Это не всё, — за первым подарком был протянут и второй.       Коробочка, бархатная.       Возможно, там кольцо, и почему-то Илья на это очень надеялся.       С каким-то невиданным трепетом он взял её в руку и сначало рассматривал. Большая, почти по всю его ладонь, но по весу явно не несущая в себе чего-то значительного.       Посмотрев в чужие глаза вновь, Илья увидел там надежду. Искреннюю, неподдельную. Как первые лучи солнца, после долгой ночи, и подснежник, найдены первый весной.       На губы поползла улыбка, смущенная и благодарная. Но медлить больше не хотелось, и он открыл коробочку.       Внутри не оказалось кольца. Расстроило ли это Илью? Нисколько. Потому что там была полностью серебряная цепочка с маленьким кулоном-коньком. На нём колиграфическими буквами была гравировка.

«Не убегай»

      После восторженного вздоха и бегающего взгляда от подарка к Пете, тот чуть неловко сказал. — Это чтобы ты помнил, что я больше не буду бегать за тобой. Но я буду ждать сколько надо, если в конце ты всё-таки решишься.       Илья приподнял кулон, вновь и вновь читая надпись, значащую так много в их ситуации. — А если я решусь сейчас? — с хлопком закрыл он коробочку, и начал говорить слишком уверено. — Сейчас? — приподнял бровь старший, ожидая любого вкида от того. — Да, сейчас, — он тут же положил подарки на какой-то стульчик, стоящий на балконе, и решительно сделал шагнул ближе. Руки легли на чужие плечи и глаза загорелись, знающие что делают. — Потому что я устал. Потому что ты снишься мне каждую ночь. Потому что я не хочу получать подарки от любимого человека от кого-то, кто не ты. То есть… — он говорил слишком уверено, прямо и красиво, словно заучил эту речь, но под конец запутался и сбился, краснея и вызывая у единственного слушателя смешок.       Пётр смотрел на него и любовался. Безусловно, он слушал, но больше смотрел. На подрагивающие ресницы, на слегка краснеющие от смущения щеки, и нос, тоже краснеющий, но уже от холода.       Он следом поддался ситуации и медленно поднял руку, касаясь пальцами чужой щеки,и почти сразу положив на неё свою ладонь.       Большой палец стал поглаживать нежную кожу, и это окончательно заставило Малинина застыть, но образовавшееся молчание заполнил уже сам Пётр. — Ты очень красивый, когда выглядишь растерянным, — тихо сказал он, улыбаясь от того что Малинин показательно фыркнул на его слова. — И когда молчишь, и когда злишься, и когда…       Он не договорил, ему просто не дали. Илья сам разорвал такое маленькое, но такое значимое расстояние между ними.       Первый шаг за все эти недели. Первый его шаг.       Он держал Петра за плечи крепче чем стоило, можно было подумать что он боится не исчезнет ли тот, но на самом деле Ильи схватился так крепко, лишь бы не было заметно его дрожащих пальцев, как у влюблённого и неуверенного в себе мальчишки.       Он чувствовал под пальцами ткань рубашки, тепло тела, лёгкое напряжение мышц. Пальцы были холодными и поэтому становилось легче. Его греют, от него не отстраняются.       Илья потянул его к себе.       Поцелуй начался не с касания губ. Сначала лишь стукнулись лбами, да и получилось это слишком резко, неловко. Пётр тихо охнул, то ли от боли, то ли от неожиданности. Потом их дыхание смешалось в одном маленьком пространстве. Горячее, сбитое. Совсем не похожее на обжигающе холодный воздух вокруг.       А потом они всё-таки поцеловались.       Сначала — неуверенно, пробуя. Губы Петра были прохладными, видно замёрз на балконе, пока ждал. Но они быстро стали горячими, и Илья почувствовал, как внутри что-то щёлкает в последний раз.       Тот самый щелчок, который случился на кухне загородного дома, он затих, растворился, превратился во что-то другое. В покой, в тепло, в чувство и ощущение, что всё правильно.       Пётр притянул его ближе, рука скользнула на затылок, пальцы запутались в волосах, прижимая ближе, хотя куда ещё ближе то.       Илья выдохнул ему в губы, коротко, но со всхлипом. Слёзы всё-таки потекли. Слёзы счастья и облегчения. Он наконец сделал то, о чём так думал. Сделал первый шаг и получил на него взаимность. — Ты плачешь, — шепнул Пётр в чужие губы, отрываясь на секунду. — Тебе кажется. — Илья. — Целуй уже, — сказал он с улыбкой, сквозь слёзы и все те чувства, что накрыли его.       Пётр усмехнулся, тепло, и поцеловал снова. Уже глубже и медленнее. Так, будто у них была вечность.       Илья чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, в груди, в кончиках пальцев, которые вцепились в чужие плечи и не отпускали.       Запах любимого человека окружил со всех сторон. Он был везде. В волосах Петра, что покачевались от лёгкого ветра и редких движений головы. На его шее, куда он явно наносил свой парфюм, на воротнике рубашки, на которую он тоже попал. А Илья наслаждался и тонул в нём, как в тёплой воде.       Холодный ветер дул в спину, но Илья не мёрз. Его грел Пётр каждой клеткой, каждым касанием, каждым вздохом.       Они целовались на холодном балконе, под звёздами, под приглушённый шум из гостиной, где Влад уже наливал шампанское, вновь что-то восклицая.       Они оторвались друг от друга, когда воздуха совсем не осталось. Оба тяжело дышали. Пётр прижался лбом к его лбу, второй раз, но этот был уже мягче. — Я дурак, — выдохнул Илья, когда дыхание наконец участилось. — Знаю, — улыбнулся старший, и эта улыбка была первой за две недели по-настоящему искренней, без горечи. — Прости, — шепнул он, утыкаясь в чужое плечо и делая вдох полной грудью, чувствуя чужой аромат и отголоски его стирального порошка. — Не прощу. Будешь отрабатывать, — с напускной серьезностью заявил он, и когда Малини дёрнулся, краснея ушами и желая услышать полноценное разъяснение, правильно ли он понял, тихо засмеялся. — Дурак, — буркнул Илья, слегка толкнув в плечо развеселевшего парня.       Петя хотел вновь что-то сказать, но из-за стекла донесся чужой голос. — Они там живы вообще? — Влад, отойди от двери! — Не отойду! — Миша, скажи ему. — Влад, отойди. Дай людям целоваться.       Илья отстранился, посмотрел в сторону двери. Сквозь матовое стекло виднелись силуэты — не один, несколько. — Подглядывают, — констатировал он, недовольно покачав головой. — Пусть, — отмахнулся Петя и взял его за руку. Пальцы переплелись, холодные и горячие одновременно, создавая своеобразный инь и янь. — Пойдём? — Пойдём.       Но прежде чем выйти, Малинин попросил чтобы старший одел ему цепочку. После того, как его своеобразно окольцевали, он взял кофту, кинув в какой-то угол балкона порваную упаковку, и коробочку, которую чуть позже положить на самое видное место в своей комнате.       Пётр толкнул дверь и на пороге они столкнулись с любопытными взглядами Влада, Миши и Эмбер — все смотрели так, будто финал любимого сериала наконец-то вышел. — Ну? — спросил Влад, в ожидании подпрыгнув на месте, ещё не видя их сцепленных рук. — Помирились, — ответил Пётр, кинув довольный взгляд на Илью.       Друзья прокричали довоенное "Ураа!" и утащили их с радостными возгласами. А когда они уже были в гостинной, Розанов-старший похлопал Петра по плечу, Шейн одобрительно кивнул, Татьяна же как самая чувствительная, украдкой вытерла слезу.       А Илья стоял и сжимал чужую ладонь. Внутри было тепло и тихо — как в тот вечер в загородном доме, только теперь это тепло никто не мог отнять.       Сейчас он стоял посреди своей квартиры, уже надев ту самую толстовку. Он иногда украткой наклонял голову, вдыхая аромат, покоривший его сердце как и его владелец. Теперь этот запах был дома. Теперь он был домом.       Илья держал Петра за руку и не верил, что всё наконец-то кончилось и одновременно только началось.