Часть 13
23 апреля 2026 г., 08:09
Совимяк был либо очень добрым человеком, либо имел на него какие-то планы. Ни до первого, ни до второго Карлосу дела не было – так он себе и сказал, торопливо запихивая в себя поздний завтрак. Вареные креветочные хвосты, плошка ароматного масла, свежий хлеб, хрустящая зелень… Карлос пританцовывал вокруг низкого столика, поглощая еду. Сидеть он не мог совершенно, все внутри звенело и дрожало от нетерпения – на отдельном блюдце мальчишку дожидалось пышное яичное пирожное, хрупкое, ломкое и ужасно сладкое. Юный маркиз Алвасете не выдержал – схватил меренгу, откусил сразу половину. Тающая сахарная нежность смешалась во рту с чесночной креветкой, Карлос радостно залил это все молоком и подпрыгнул на месте. Если бы Карлос был соберано, то ни за что не стал бы бегать по подворотням за всякими беспризорниками. Он бы целыми днями ел яичные пирожные! И катался на лошадях.
Лошадей в особняке было много – окна спальни выходили на небольшой дворик перед конюшней, и мальчишка успел вдоволь насмотреться на красавцев-морисков. Конюхи выводили их из стойла, проминали, гладили лоснящиеся холеные спины. Самого большого жеребца звали Моро, он был чернее ночи и сносил чужое внимание, кажется, с великим презрением. Спрятавшись за шторой, Карлос видел, как соберано сам затянул на коне подпругу, взлетел в седло и ускакал куда-то в город.
Ярким солнечным днем ночная погоня казалась страшной сказкой. Неужели он и впрямь летал легкокрылой ласточкой, видел потоки ветра? Неужели Рокэ Алва действительно обратился гигантским вороном, а факельный жар – огненными псами?
В комнате мирно тикала деревянная коробка часов, на корне языка блекла вязкая сладость угощения, воздух вокруг был спокойным, стоячим, немного душным и не имел цвета. Карлос собрал пальцами крошки с опустевших тарелок и отправил их в рот. Ночью он бежал, за ним гнались. Не догнали, ха! Еще бы! Куда им, разомлевшим от сытной еды и мягких постелей, до быстроногого марти́!.. На мгновенье сердце все равно ухнуло куда-то вниз: он ведь был сейчас в самом сердце вражеского стана! Совсем один, без союзников и подкрепления. И даже прекрасная Росита Руис ничем ему не поможет – ее подкупил… нет, ее околдовал увалень-северянин! Сковал ее пламенное сердце колючим льдом, увешал златыми цепями и каждую запер на огромный замок. А ключи съел.
Совимяк сказал, что северянина звали Ричард Окделл, что он – герцог неведомого далекого Надора и оруженосец соберано. Честно говоря, судьба у Окделла была не из простых: он тоже потерял родителя из-за Рокэ Алвы, пускай его родитель и погиб в честной дуэли. Карлосу даже на секундочку стало его жалко: телепень вынужден был три года подчиняться человеку, которого хотел убить. Но сочувствие никак, нисколечки не отменяло подлого предательства!
Свадьба, по словам Совимяка, уже состоялась, но празднество должно было пройти на следующей неделе, и вот этому-то Карлос еще был способен помешать.
Парнишка тщательно вытер руки о тяжелые темные шторы и осмотрелся в поисках оружия. Как назло кругом были сплошные вазочки с цветочками да золоченые блюдца. Бабская комната какая-то. Вообще, в доме соберано было слишком много украшений для того, кто всем красавицам Кэналлоа предпочел немногословного высокого мужика.
Карлос взвесил в руке небольшой кованый канделябр и остался удовлетворен находкой. Глаз таким вышибить легче легкого, а что подсвечник весь в цветочках… Без глаза это трудно будет заметить!
Дверь бесшумно приоткрылась, и Карлос высунулся наружу. Рассиживаться дольше было нельзя. Если он хотел помешать Окделлу забрать его Роситу себе, пора было отправляться на разведку.
***
Ложиться спать в полдень не было никакого смысла, поэтому Лионель пил шадди и разбирал корреспонденцию, вытянув ноги в патио. Свежий ветерок приятно шуршал листьями, в пустующем кресле Рокэ развалилась невесть откуда взявшаяся кошка, а из открытых дверей дома время от времени доносились звуки разговора маявшегося бездельем Марселя со сновавшей туда-сюда по делам Кончитой. – Ах, позвольте вам помочь, сударыня… – Ну куда же вы с такой тяжелой стопкой! Давайте я возьму… – Что? Это чернильница для графа Савиньяка? Ох, он безбожно вас загонял… Услыхав последнее, Ли поднял взгляд от доклада Давенпорта – как обычно сухого и насквозь пронизанного раздражением – и увидел, как женщина, ловко обогнув прицепившегося ловеласа, выскользнула во дворик. – Он вам докучает? – негромко осведомился Ли, когда очаровательно розовеющая щеками Кончита водрузила, наконец, пресловутую чернильницу на стол. – Рэй Марчелло пытается помочь, – улыбнулась служанка лукаво, – А мне любая помощь в радость. Рэй Марчелло в дверях тем временем приглаживал распушившиеся от жары волосы и совсем не обращал внимания на подозрительно шумящие кусты олеандра. Ли бросил взгляд на расшалившиеся ветки и поманил Кончиту ближе. Женщина с готовностью наклонилась. – В доме гость, – очень тихо сообщил Савиньяк, – Чинить ему преград не следует – кроме тех, что заранее оговорил соберано. Так же не следует замечать его присутствия – по крайней мере, пока он сам этого не захочет. Понятливая женщина многозначительно подняла брови: – Мне следует распорядиться о… – Булочках, – согласно кивнул Лионель. Кончита сгрузила на поднос опустевший кувшинчик из-под шадди и грязную чашку: – Мы все… все в Кэналлоа будут очень рады, если гость решит задержаться здесь подольше. Ли скрыл улыбку. Кэналлоа будет петь и плясать, когда весть о наследнике соберано, наконец, покинет стены особняка. Рокэ любили, как любили Рубена, Алваро, Алонсо, и всех остальных, носивших фамилию Алва – полюбят и Карлоса. Его любили уже сейчас, даже не зная о его существовании. Мысль об этом была приятной, теплой. Ли подумал, смог ли сам бы отнестись к Карлосу иначе? Дитя женщины, с которой спал когда-то Рокэ. Будь Исабель Овьедо жива, заявись она в этот дом с ребенком на руках и надеждой на место хозяйки… Наверное, все было бы по-другому. – Обязательно сообщите обо всем Хуану. Гость может быть… бесцеремонным в своем любопытстве. Его не стоит подпускать к оружию. Кончита кивнула и поспешила удалиться. Исабель Овьедо была горда той последней гордостью, что остается у бедняков и часто путается богачами с глупостью. Карлоса она привела к соберано, лишь почувствовав приближение Рассветных садов. Лионель ощутил, что благодарен ей – не за гордость, но за то, что сам он, как мужчина, никогда не смог бы дать Рокэ. За сына. В дверях, тем временем, разыгрывалась очередная драма. Марсель заступил дорогу Кончите: – Позвольте, сударыня, я помогу вам с подносом! Он слишком тяжел для женских ручек. – Рэй Марчелло, вы невероятно добры, – глубокий вдох в этом корсете положительно должен был выбить почву у Валме из-под ног. Женщина охотно сгрузила поднос на руки ухажеру, – Если вас не затруднит, доставьте это на кухню. А мне нужно как можно скорее увидеть дора Суавеса… – Коварная!.. – Впрочем, дор Суавес охотно увидит и вас…***
В доме соберано творился сущий бардак. Марчелло волочился за сисястой служанкой. Красивый Совимяк разбирал в патио бумажки. Добрый Совимяк тоже страдал над бумажками, но по-другому. Он ходил взад-вперед по комнате и придумывал стихи: – Прекрасная Селина, страсти моей причина! Тверда моя перина, как в доме мещанина… Аааргх!!! – Эмиль, негодуя из-за собственной поэтической несостоятельности, растрепал льняную гриву и злобно воззрился на измаранные кляксами желтоватые листки, – Я вижу дно графина, на лбу моем морщина… Разрубленный змей! – он выхватил перо из подставки и яростно зачеркнул то, что уже было написано, – Хочу быть семьянином, ведь ты – моя богиня! Да! Несчастный стул жалобно скрипнул, когда младший Совимяк с разбегу бухнулся на него и принялся заново строчить. Карлос беззвучно хихикнул и отошел от замочной скважины, в которую подглядывал. Все знают, что стишками хороших девушек не купишь. Кем бы ни была “прекрасная Селина”, вряд ли она клюнет на поэтические потуги Эмиля Совимяка. Вот Роситу всякие рифмоплеты точно бы не прельстили – она ведь серьезная девушка, ей подавай работящего, крепкого… Ненавистный теленок-Окделл обнаружился почему-то в сарае с садовником. – Мне нужно пять! Пять лопат. И граблей. Грабель… Эээ… Айщада! Кэналлиец-садовник непонимающе моргал, глядя на герцога. Зачем благородному рэю понадобилась тяпка, он совершенно не понимал, но послушно выдал искомое. – Да нет же, – надорец повертел тяпку в руках, – Копать! Кавá! Пять штук! – Окделлу пришлось раскрыть обе ладони и тыкать ими в лицо краснеющего от раздражения мужчины, – Пенте! Пять! Кавá! – Несессите синк палес? – наконец, понял садовник и ткнул пальцем в лопату. – Да! Да! – обрадовался Ричард, – Синк палес! Завтра утром!.. Карлос ускользнул прежде, чем садовник, тихо ругаясь по-кэналлийски, вышел из сарая. Особняк соберано оказался просто огромным. Добрая половина комнат простаивала без жильцов. Там, догадался Карлос, должна была располагаться семья – жена, дети, внуки… У Рокэ Алвы были только друзья, которые не заняли и трети пустующих покоев. В одной из комнат Карлос обнаружил собственные трофеи, а еще нежно-голубой балдахин над кроватью, нарисованных птиц под потолком и целый сундук игрушек. У деревянной лошадки нога была заботливо посажена на клей. Кто-то играл ей раньше. Этот кто-то раньше разил невидимых врагов маленьким резным мечом, катал по чистенькому ковру игрушечные пушки, строил на низком столике оловянных солдатиков, рисовал в альбомах корявых воронов грифельным карандашом. Карлос сложил находки так же, как нашел, и тихо вышел из детской. Он забыл внутри шпагу шпиона Энрике, но возвращаться за ней было неловко. “Быть наследником рода Алва – тяжелая работа… Мне выбора не дали.” “Чего уж тяжелого, – подумал Карлос, корябая грязным ногтем деревянный шишак, украшавший балюстраду, – Целый день играй в солдатиков и лопай пирожные…” Он знал, что неправ. Книг и карт в доме соберано было намного больше, чем игрушек. Еще были портреты. С них глядели мужчины – сплошь черные брови и синие, как у него, у Карлоса, глаза – и женщины, нездешне красивые. Именно здесь, в галерее – не в кишащих слугами кухнях и “черных” коридорах – Карлос и попался. – Твой портрет тоже может здесь висеть. Карлос отскочил, занося угрожающе тяжелый канделябр. Граф Совимяк, который Лионель, не обратил на это внимания. Он разглядывал изображение нынешнего соберано. На нем Рокэ Алва был невозможно юн и, казалось, готов был сорваться с холста, стянуть с себя тесные узорчатые тряпки и унестись навстречу ветрам и приключениям. – Никогда! – непримиримо воскликнул Карлос. Ждать подлянки от Совимяка не стоило, но тяжесть подсвечника в руке внушала некоторую уверенность. – Почему? Боишься, тебе не пойдет жабо? – Совимяк улыбнулся, все еще глядя на изображение мужа, и стал совсем похож на человека. – Почему здесь нет твоего портрета? – Карлос прикусил щеку изнутри. Зря спросил. Ответ он уже знал, как знал и то, что вопрос Лионеля не обрадовал. – Я не ношу фамилию “Алва”. И никогда не буду носить, – голос графа был спокойным, – Если захочешь поглядеть на мой портрет, милости прошу в Савиньяк. Там этого добра достаточно. Са-винь-як. Не Совимяк. Карлос хотел бы увидеть Савиньяк, где все люди такие же белые, как Лионель. И в Багряные земли хотел бы сплавать. На Марикьяру. В далекий и холодный Надор – просто чтобы убедиться, что живут там сплошные тугодумные увальни. В Олларии тоже, наверняка, было бы интересно. Рокэ Алва говорил, у него везде есть дома. Зачем ему столько домов, если в них никто не живет, и даже не висит правильных портретов? – Зачем я ему нужен? – мальчишка посмотрел на упрямо сжатые губы на картине. Такие же он видел в комнате с тяжелыми шторами, когда подошел к зеркалу, – У него что, нет других байстрюков? – Похоже, что нет, – Савиньяк подошел к окну, и толстый ковер съел звук его шагов. Так вот как он умудрился оказаться рядом совсем незаметно! – Разве другие отцы травят детей собаками? – Есть разные отцы. Большинство, конечно, таких глупостей не делает… Ты уверен, что видел собак? Может, ты слышал лай? – Я… – изготовившись уже спорить, Карлос вдруг осекся. Ночью лая он действительно не слышал. Ни лая, ни рыка, ни грохота десятков ног по мостовой, ни гневных окриков – только несколько возгласов. Тогда казалось, что негодующих, но теперь… Там, на крыше, он ведь различил в чужом голосе страх. Карлос сконфуженно потер ногой плотный ворс ковра. Нога была грязная, но хотя бы не оставляла следов. Наверное, эти стены никогда еще не видели таких чумазых детей. Только чистеньких и вышколенных. В жабо. – А это кто? В раме слева висело изображение юноши со светлыми, почти прозрачными глазами. Такой же черноволосый и носатый, как все остальные Алва, парень выглядел словно бы легче родственников, тоньше. Под правым глазом у него была счастливая родинка. – Карлос Алвасете, – Савиньяк повернулся к портрету, – Старший брат твоего отца. Он погиб в бою, закрыл собой друга. Ясный безмятежный взгляд, белая лента в собранных по-морскому волосах. Тёзка был похож на поэта, не на воина. Карлосу стало вдруг очень стыдно за все свои вопли – “убью! зарежу!”. С картины на него смотрел человек, светлый и чистый, которого действительно, взаправду убили. Соберано, наверное, плакал. – Ты его знал? – Нет. Мне было десять лет, когда это случилось. Рокэ – четырнадцать. Так давно… Савиньяк старый, ему явно не меньше тридцати. Сейчас Карлос Алвасете тоже был бы уже глубоким стариком, наверное. Мальчик попытался представить морщины на гладком нарисованном лице, проседь в темных волосах. Воображение отказывалось помогать. Ушедшие не меняются, так говорят люди. Наверное, поэтому мама всегда вспоминалась очень красивой, но бледной и слабой. – Не убегай пока, поживи здесь, – вдруг прервал его невеселые мысли Савиньяк, и Карлос обернулся к нему. Лионель снова разглядывал что-то за окном, – В городе, как оказалось, хватает дурных людей. Твой отец обещал тебе с ними разобраться, и он разберется. Но пока этого не случилось, нам всем будет спокойнее, если ты останешься в доме. – Я могу за себя постоять! – фыркнул Карлос, набычившись, – Я, между прочим, аж самого Первого Маршала вчера обставил! И я… Я по крышам летал! – Летал, конечно, – согласился граф без тени улыбки, – Но никто не застрахован от нелепой случайности. Смерть забирает даже лучших из нас, – он кивнул на портрет Карлоса Алвасете, – Не стоит давать ей лишнего повода.
