Часть 23
23 апреля 2026 г., 08:23
Эмиль Савиньяк не понимал ни ызаржиного уда, но наслаждаться жизнью это ему ни капельки не мешало. Скорее наоборот: блаженное неведение расцвечивало каждую мимоходом заслышанную беседу загадочным драматизмом Веннена и Лахузы, каждая торговка не зазывала в свою лавку, а непременно дарила ласковым словечком, каждая незнакомая надпись обязательно значила что-нибудь возвышенное и прекрасное, а уж точно не “Свиные кишки – полталла за бье”. При желании, конечно, можно было напрячь мозги, вспомнить кое-что из уроков Рокэ… Эмиль не хотел. Он вышел из дома с твердым намерением побыть сегодня круглым болваном, да еще и денег с собой захватил в придачу, ибо жаждал быть одураченным по полной.
До коварства Валме или хотя бы старшего братца ему, конечно, было далеко, но сыграть легковерного повесу труда не представлялось – Эмиль ведь действительно мало что понимал.
Когда он вышел, светило солнышко, и воздух был – не надышишься. Савиньяк не торопился: он оставил коня в стойле и вышагивал по чистеньким мостовым, радостно глазея по сторонам. По деревянным решеткам чужих навесов карабкались виноградные лозы, многочисленные коты грели наглаженные лоснящиеся животы на заборных столбиках, у фонтанов болтали чернокосые девушки с быстрыми птичьими глазами, мужчины поглядывали на них с лошадиных спин, длинноухие мулы тащили мешки, пели цикады, ветки персиков и олив свешивались из-за беленых каменных заборов, на гранатовых деревьях тяжелели рубиновые плоды, куда-то бежала рыжая кудлатая собачонка. Чем ближе становилось море, тем явственнее слышались крики повсеместных чаек и вечный портовый шум – плеск волн, перекличка матросов, трепет разворачиваемых парусов, лошадиное ржание и цокот копыт. Порт был забит практически полностью, и корабли активно загружались товаром и провиантом в ожидании большого прилива. Проверялись и перепроверялись снасти, капитаны важно расхаживали по палубам, отдавая приказы о последних приготовлениях.
Поднявшийся ветерок принес с гор тучи, и вскоре, как назло, стал накрапывать дождик, так что в сам порт Эмиль решил не спускаться. Чужак, который слоняется без дела и разглядывает корабли под усиливающимся дождем, выглядел бы подозрительно. Да, изначальный план шел прахом, но зато промокший иноземец-дурачок, что заскочил просушиться и промочить с утра пораньше горло в едва открывшийся игорный дом или бордель, косых взглядов бы точно не вызвал.
Эмиль сбавил шаг, приближаясь к заведению мамаши Каридад. Нарочно для таких, как он, название борделя было написано на талиге: “Розовая морискилла”. Птичьи крылышки ядовито-фуксиозного цвета пестрели по всей фронтальной стене двухэтажного здания, приземистого и, в остальном, невзрачного. Перед входом цвел буйный, но запущенный садик, посреди него тихонько поскрипывали от ветра украшенные облезлыми завитушками качели.
“Скорее, “Розовая киркорелла””, – подумал Эмиль. В одно из маленьких оконцев на втором этаже высунулась встрепанная женская голова с глазами, подведенными, как у гайифского гвардейца. Во рту у нее дымилась скрутка морисской травы. Женщина потянула в себя едкий дым и выдохнула грязно-белым неровным облачком, а потом увидела Эмиля и с негромким ругательством скрылась обратно в окне. Похоже, мамаша Каридад запрещала своим девочкам появляться с куревом перед посетителями.
Отчего-то стало совестно. Вряд ли у тетки много радостей в жизни, так еще и этот короткий момент отдыха Савиньяк ей сорвал. Холодная капля ударила по носу, и решение двигаться дальше пришло само собой. Эмиль и двинулся. Он почти миновал здание борделя, как под проливной дождь из задней двери выскользнула фигура, с головой закутанная в фиалковый палантин. Газовая ткань не могла всерьез спасти от влаги, она быстро темнела, намокая. Девушка без стеснения подхватила повыше темную юбку одной рукой и спешно побежала вперед, стуча по камням мостовой ардорскими сабо на высоком каблуке. Похоже, она что-то прижимала к груди, потому что в неудобной обуви её неловко шатало, а балансировать беглянке удавалось лишь рукой с зажатым в ней краем подола.
Эмиля качнуло следом. То и дело казалось, что девушка вот-вот оступится и подвернет ногу на скользких камнях. Тогда ее можно было бы подхватить… Их разделяло не меньше десятка шагов, вокруг вовсю барабанил дождь, но Эмилю все равно казалось, что он чует аромат духов: неожиданно горький, смолистый, он был бы мужским, если бы не отзвук чистой лаванды. Запах таял быстрее, чем мужчине удавалось вдохнуть его полной грудью, и оттого тянул за собой крюком, заставлял ускорять шаг.
Девушка вдруг скользнула между двумя зданиями на правой стороне улицы, и Эмиль потерял ее из виду. Пришлось остановиться, приглядеться. Один из домов был совершенно не примечателен: скобяная лавка на первом этаже, хозяйское жилье на втором. А вот соседний… Вывеской ему служила понятная на всех языках мира рука с раскрытым веером игральных карт. Ардорец Тукка должен был сидеть именно здесь.
Эмиль натянул на физиономию самое благодушное из имевшихся выражений и решительно шагнул на крыльцо.
***
Внутри было пусто. За прилавком дремала рыжая кучерявая девица, по углам подпирала стены бесполезная охрана. Небольшое помещение, где можно было разжиться выпивкой и нехитрой едой, оказалось чисто выметенным и довольно приятным: лаковое дерево столов глянцево отражало вычищенные от копоти светильники под потолком, стены оказались до середины обиты темными панелями, окна снаружи прикрывались затейливыми решетками. Все выглядело прилично и разумно. Обыкновенный трактир в безлюдный день. Веселье, азарт и призраки Леворукого жили дальше – из “трактирного” вестибюля в утопленный подвальный зал вели две неширокие лестницы с крепкими перилами. Свет из узких задних окон едва достигал пола, поэтому на многочисленных столах стояло множество ламп и канделябров: так посетители никогда точно не знали, который час. Внизу тоже было чисто, но воздух там отдавал влагой и тиной, на деревянной обшивке можно было различить подозрительного вида темные пятна. Громадная учебная доска, приколоченная к дальней стене, белела плохо замытыми меловыми разводами. На возвышениях в восточной части зала располагались места для публики побогаче: мягкие кресла, резные столики, кушетки. Игорный дом Ардорца Тукки предлагал своим посетителям всевозможные увеселения: карты, кости, дротики, шары, колесо, бириби… Лишь спустившись, Эмиль увидел меж двух лестниц дверь с занавешенным окном в верхней части. “Должно быть, кабинет хозяина. Удобно – сверху не заприметить. Но в игорных домах нередко творятся далекие от закона дела… У Тукки должен быть свой выход на поверхность из этого каменного мешка.” – Еще слишком рано для игр, приятель, – окликнули Эмиля сзади, – Утром удача спит, а люди работают. За спиной, стуча неудобными колодками толстых деревянных подошв, к Савиньяку неторопливо приближался улыбчивый смуглый мужчина. На вид ему было около пятидесяти, в темных волосах и густой бороде обильно белела проседь – соль с перцем, сказала бы матушка. Мужчина не был ни высок, ни кряжист, над поясом его ардорских шаровар свисал безобидный животик, однако уверенность и вальяжность, с которыми он двигался, были исключительно хозяйскими. Крупный золотой перстень с изумрудом сверкнул на короткопалой руке, когда она легла по-дружески на плечо Эмилю: – Приходи вечером: подскажу тебе, какие кости – счастливые, – на талиг ардорец говорил без акцента и запинок. – Я не игрок, – соврал Эмиль и охотно пошел туда, куда его выпроваживали, а именно – по лестнице наверх, обратно в трактирную часть, – Зашел от дождя спрятаться. Хозяин указал рукой на и впрямь уютный по сравнению с мокрой улицей зальчик: – Прячься, добрый человек. Здесь тебе будет удобней, чем внизу. Возьми тизану или дождись печеного зайца – вот-вот повара доделают… Он подвел непрошенного гостя к столу и уже собирался уходить, но Эмиль его придержал: – Ты, гляжу, из Ардоры, господин? Где-то в округе должно быть заведение некоего Туччи: мне сказали, там лучший на всем побережье баклаваш… – А кто сказал? – черные глаза собеседника подозрительно сузились. – Диего, дружок мой. Чернявый такой, матросом ходит, – обезоруживающе и совершенно глупо улыбнулся Эмиль, рассудив, что чернявых матросов по имени Диего в Алвасете должно быть больше, чем рябин в Савиньяке, – Сбрехал, что ли? Вот крабья задница… – Чистую правду сказал! Только я не Туччи, а Тукка. Такой сладкий баклаваш даже в самой Ардоре не найдешь… Тукка крикнул девицу за прилавком, и та мигом убежала добывать угощение. Сам же хозяин похлопал Эмиля по плечу и поспешил отойти. Честно сказать, Эмиль бы тоже поспешил отойти, если бы по его душу явилась такая женщина. Он даже забыл о поднимающемся изнутри глухом гневе на пузатого благообразного с виду бородача, что мучал в темном подвале три десятка детей. Высокая и белокожая, женщина на мгновение задержала взгляд на Эмиле. Карие глаза казались подернутыми дымкой, будто плачущими или сонными, но сжатый в тонкую линию рот говорил, скорее, о полной собранности хозяйки. Женщина была простоволоса и, более того, острижена совсем коротко: волосы ее были даже короче, чем у растрепы-Карлоса. Чужое удивление она приняла равнодушно – может, привыкла к нему, а может, действительно была безотлагательно занята. Она положила на стойку перед Туккой тяжелый том того, что издалека казалось счетной книгой, и стала быстро говорить, указывая на записи внутри. Тукка слушал и время от времени что-то коротко вставлял. Говорили оба не на талиге и не на кэналли. Женщина держалась очень прямо и, несмотря на то, что Тукка был несколько ниже, склонять голову и не думала, глядела на него сверху вниз. На ней не было украшений, кроме черной бархотки без подвесок, темное платье выглядело совсем простым. Непривычной, помимо прически, оказалась еще и обувь. Ардорские сабо на высоком деревянном каблуке. Те самые неустойчивые сабо, все еще мокрые из-за короткой прогулки от борделя до игорного дома. И когда только эта сударыня успела прошмыгнуть мимо Эмиля? К Тукке она подошла со стороны лестниц, а значит, поднялась снизу. Но внизу, Савиньяк готов был поклясться, их стояло только двое! Кроме того, женщина ведь свернула на другую улицу, проскочив между домами… Там, получается, и есть тайный ход. Не “дорога королев”, конечно, но очень неплохо для чужака и простолюдина. И на карте Рокэ ничего подобного указано не было. Рыжая подавальщица не успела еще толком вывернуть из-за шторы, прикрывающей вход в кухню, а Эмиль уже несся к стойке: – Ааа, мой баклаваш! Ух, да как много! – авось и получится хоть одним глазком подсмотреть в толстенную книгу. Не получилось. Надеяться на то, что северянин не разберет надписей на чужом языке, Тукка не стал. Он небрежно захлопнул тяжелый томик и улыбнулся гостю: – Это еще мало, друг мой. Сам не заметишь, как опустеет тарелка, добавки будешь требовать! Эмиль потянул носом над тонкими лепестками промасленного теста, переложенными фисташково-медовой кашицей, и искренне замычал от удовольствия. – Если эта штука хотя бы вполовину так же хороша на вкус, как и на запах, я вообще весь твой запас съем… – он подцепил кусочек пальцами и отправил в рот. Нежное угощение таяло на языке, но было нестерпимо сладким. Эмиль все равно причмокнул губами, – Объедение! Не знаю, как твоей жене удается оставаться такой красивой и стройной. Если б рядом со мной постоянно такое готовили, я бы уже в двери перестал проходить! Женщина осталась равнодушной к комплименту. Она глядела куда-то мимо Тукки и Эмиля, ее не трогали ни приторный запах баклаваша, ни мужской заинтересованный взгляд, ни опасное соседство чужака со счетной книгой, ни собственная неудобная, промокшая обувь. Вместо женщины ответил Тукка: он рассмеялся. – Моя жена дома, в Ардоре, растит моих сыновей и приглядывает за виноградниками, – рука с драгоценным перстнем по-хозяйски похлопала незнакомку пониже спины, словно лошадь – по крупу, – А Эдже работает в “Морискилле”. Составит тебе компанию, если хочешь. Эдже в лице не изменилась, разве что тени под высокими скулами стали чуть резче. Большие “плачущие” глаза медленно оглядели Эмиля сверху вниз. Только теперь Савиньяк понял, что женщина с ним одного роста, и будто со стороны услышал свой голос: – Сколько?***
Помещений, выделенных исключительно под плотские утехи посетителей, игорный дом не предполагал, поэтому Тукка предложил Эмилю прогуляться вместе с Эдже в бордель. Противный дождь все также лил, газовый палантин все также не спасал от влаги. Эмилю нечего было предложить женщине в качестве защиты – он тоже мок, по беспечности выйдя из дому в одной рубашке. Чего именно он хотел от проститутки, Савиньяк и сам не мог толком сформулировать. Черный ход лучше было поискать самому: с тем же безучастным равнодушием, с которым Эдже вела его в “Розовую морискиллу”, она потом расскажет о чужом любопытстве ардорцу. Такую же бессмысленность имели вопросы о зарезанных матросах, о дурных слухах, о расчетной книге… Деревянные колодки ноголомных сабо глухо стучали по мокрым камням. Постель Эмиля тоже не интересовала: где-то там, за тридевять земель ждала его писем прекрасная светлокосая Селина Арамона… Эмиль поморщился. Сейчас думать о Селине – чистой, нежной и совершенно невинной – удавалось со скрипом. Селину вместе с ее лучистыми глазами и непосредственными речами хотелось сложить вчетверо, как письмо, и упрятать подальше в ящик. Эмиль попытался поверить в то, что это – от нежелания пятнать ее прекрасный образ местной грязью… Но себя обмануть не выходило: линарцы – прекрасная порода, но в бой лучше идти на мориске. Эдже придержала для него калитку, а затем и тяжелую дверь в облупившейся розовой краске. Внутри “Морискиллы” не оказалось ни шального разврата, ни продажной разнузданности. Нет, вульгарности хватало: в потертых обивках кричащих цветов, в выцветших пошленьких нарисованных розах по стенам, в объемном, но унылом декольте молодящейся тетки, что тщательно натирала воском деревянную стойку прилавка. Содержимое декольте бултыхалось и ходило ходуном от резких движений, как густой кисель. Эмиль сморгнул и скорее перевел взгляд на лениво играющих в карты охранников. Те даже голов не подняли, когда за посетителем закрылась дверь. Несколько женщин, от любых других кэналлиек отличавшихся разве что бесстыдно заткнутыми за пояс юбками да босыми ногами, усердно наводили порядок в помещении. Эдже что-то сказала на кэналли тетке у прилавка, и та живо вскинула голову, расплылась немедленно в угодливом оскале, демонстрируя отсутствующий клык, заворковала Эмилю. Эдже ответила вместо него – и теперь Савиньяк различил слово “не понимает”. Тогда тетка – мамаша Каридад, не иначе – всемирно известным жестом потерла кончики указательного и большого пальцев друг об друга. Пришлось показушно улыбаться, хлопать себя по набитой мошне, да так, чтобы соблазнительно звякнули монеты…***
Комната, куда привела его Эдже, была, к счастью, уже убрана. Женщина немедленно распахнула единственную ставню, впуская в полутемное помещение серый свет и запах дождя, и впервые обратилась к Эмилю: – Чего хочет гость? Гость сел на застиранное покрывало, тщательно подоткнутое со всех сторон под туго набитый тюфяк. Гость хотел крепкого шадди, чтобы перебить привкус приторного баклаваша и улыбочек мамаши Каридад, а лучше – можжевеловой. Вскочить на лошадь и гнать отсюда до самой горной марки. Женщина перед ним не улыбалась, не выставляла соблазнительно бедро, не крутила игриво прядку волос. Ей предстояла работа, и она смирно ждала указаний, как нагруженный поклажей ишак ждет ленивого понукания владельца. Эмиль велел себе не торопиться, не ерзать, не проваливаться в водоворот гадостных, муторных чувств, что подступали к горлу. Никогда в жизни он не считал себя поборником высокой морали и благочестия. Но до изнасилования ему опускаться еще не приходилось – а иного слова тому, что должно было произойти, Эмиль придумать не мог. Даже высшая цель не прибавляла ситуации ничего светлого. – Воды нальешь, красавица? – он потер лицо, малодушно прячась от грустных карих глаз, – А то от ардорских сластей ничего, кроме оскомины, у меня не осталось. Эдже отвернулась, подошла к большому сундуку, на котором, как на столе, стояли кувшин и несколько безыскусно сработанных чашек. Эмиль воспользовался моментом, чтобы оглядеть женщину снова. Под простым одеянием не угадывалось ни волнующих пышных форм, ни утонченной хрупкости. Высокая – и добавляющая себе еще больше роста странной обувью – коротко стриженная, одетая совсем просто, Эдже явно не пыталась казаться привлекательной; скорее, наоборот. Для куртизанки это было странно. – Гость сказал хозяину, что баклаваш ему понравился. Гость сказал “объедение”. Внезапное обличение выбило Эмиля из потока мыслей о “плачущих” глазах и тяжелом кувшине в женских ладонях. Он уставился в непроницаемое лицо поднесшей ему чашку Эдже. – Ты говоришь, как гогани. – Нет, иначе я бы назвала гостя “достославным”, а хозяина – “премудрым”. “А себя – недостойной”, – закончил мысленно Эмиль и только тогда понял, что на талиг женщина говорила чисто, без акцента, даже без характерных растянутых кэналлийских гласных. Он с благодарным кивком принял чашку и залпом ее осушил. Вода оказалась прохладной и чистой. Эмиль вспомнил, что промок. Влажная рубашка неприятно облепила плечи и спину, и мужчина оттянул льнущую ткань от кожи. Хорошей работнице борделя в такой момент полагалось мокрую тряпку вовсе с гостя снять, но Эдже не была хорошей работницей борделя. “Хозяином” она звала Тукку, в заработке постельным трудом не была заинтересована, свободно говорила по меньшей мере на трех языках и если не вела, то очень хорошо разбиралась в счетных книгах игорного дома. Эмиль наклонил голову к плечу, разглядывая очередную загадку судьбы. А потом потянулся и снял с себя рубашку сам. Эдже не пошевелилась: не предложила забрать, не стала снимать платье. Усмешку пришлось прятать уже всерьез. Кто же ты такая, птичка с грустными глазками? Эмиль отсел к краю небогатого ложа и похлопал по освободившемуся месту: – Присядь. Обувка у тебя не из удобных. Устала ж на ногах стоять, наверняка. Эдже с легким удивлением взглянула на сабо и послушно опустилась рядом: – Гость внимателен, но я ношу такие туфли с детства. Они не доставляют мне неудобств. – Стало быть, ты из Ардоры… – Савиньяк на пробу коснулся женской руки – не мягкой, но и не испорченной тяжелой работой. На кончиках пальцев серели полузамытые пятнышки чернил – у Селины в этих местах кожа была твердой от иглы и вечного рукоделия. Эдже спокойно позволила ему развернуть ее ладонь внутренней стороной, – Я угадал? – Как я и сказала, гость внимателен. – Что значит твое имя? – А что значит имя гостя? Женщина сидела с прямой спиной и оберегала тайну своего имени от похотливого придурка, которому “хозяин” вздумал ее сдать. Ли бы знал, что делать. Какие подобрать слова, куда посмотреть и где найти слабые места, как влезть в чужую шкуру и разведать все секреты. Ли был умным близнецом. Поэтому сам себя с детства Эмиль привык в шутку называть близнецом красивым. Он широко улыбнулся, не отпуская чужой руки: – Гость не назывался. – Значит, мы квиты, – улыбки женщина не вернула. Она – не шлюха: шлюхи не дерзят тем, кто еще не расплатился. Впрочем, и товара, который надлежало бы оплатить, Эмиль еще не получил. Он беззастенчиво уставился на белую шею Эдже, обхваченную ошейником бархотки: – Что случилось с твоими волосами? Очень хотелось вызвать у Эдже хоть какой отклик, кроме пустых слов, хоть где-нибудь вскрыть непроницаемую броню ее равнодушия. Все подмеченные мелочи указывали на то, что с ардоркой не все гладко, что она может быть полезна или даже важна в предстоящей эскападе. Рука сама собой потянулась к шнурку, что стягивал ворот темного платья, и тот легко поддался, обвис безвольно. Эмиль потянул ткань с плеча… – Вши, – тяжеловесно рубанул женский голос. От неожиданности Эмиль вскинул глаза и не смог справиться с собой, прыснул: – А ты знаешь, как раззадорить мужской интерес! Вши! Что может быть привлекательнее?.. – он осекся. Из-под оттянутого платья виднелся край иссиня-черного пятна. Эмиль, больше не таясь и не миндальничая, раскрыл чужой ворот пошире и оттянул. На белой коже расплывался отвратительный огромный синяк, он сползал на грудь, охватывал все плечо. Свежий, еще не начавший заживать. Одно прикосновение к нему должно было доставлять боль, но Эдже не двигалась. Эмиль отдернул руку. Большие карие глаза внимательно изучали его лицо. – Твой хозяин не слишком-то тебя бережет… – пробормотал он. Лебяжье-белая кожа, черные края, фиолетово-багровая середина. Удивительно, что кости целы… В том, что они целы, сомнений не было: в противном случае женщина бы двигалась совсем иначе. – Я могу прислать вместо себя другую, – ровно отозвалась Эдже. – Нет! – Гостю нравятся избитые женщины? Это не изуверство даже – кощунство и низость. Дети на продажу, покалеченные шлюхи… Трусливый подонок Тукка не пытался искать равных. Наживаться на слабых и безответных намного проще. Тянуть последние монеты из пьяных игроков, воровать малолеток, на которых плевать всему остальному миру, назначать ценник потерявшим себя женщинам. Хорошо, что оружие осталось дома. Эмиль – красивый близнец, а не умный. Он мог бы снести голову Тукке прямо сейчас. Как славно бы растрепались черные с проседью кудри… Эдже глядела на “гостя” словно бы сверху вниз. Платье так и осталось неопрятно растянутым. Вряд ли синяк был один. Прикажи ей Эмиль избавиться от одежды совсем, наверняка увидел бы такие же отвратительные пятна по всему телу. По всему нагому белому телу с несгибаемой спиной. О, Эмиль не вчера родился. Он знал, что бывает и не такое. Что в застенках пыточных камер тоже не цветочки допрашиваемым дарят. Что благородство существует только в детских сказках. Что мамаша Каридад не от обилия сластей зуба лишилась. Что гниль всегда ходит где-то рядом: то, что он сам редко ее видел, совсем не значило, будто ее нет. Все равно было паршиво. Поганую гнусь нужно было давить, и как можно скорее. Эмиль сам дотянулся до кувшина, хлебнул из него – вода на сей раз показалась затхлой. Дело будет сделано – пускай не сиюминутно, пускай придется подождать. А сейчас надо было взять себя в руки и завершить начатое. – Вот что… – назвать женщину красавицей больше не поворачивался язык. Она все еще была красива, даже царственна в своем пренебрежении к боли и унижению, но дурацкое словечко теперь казалось мерзким, – Эдже. Ты не похожа на шлюху. Ты умна – по крайней мере, достаточно умна для того, чтобы говорить, читать и писать на нескольких языках и что-то смыслить в делах игорного дома… Она слушала и не перебивала, не пыталась ловить мужчину на опасном любопытстве к делам Тукки. – … и ты, судя по всему, свободно перемещаешься по городу. Зачем тебе терпеть побои и… продавать себя? Ты в Алвасете. Здесь есть места, где тебе помогут. Приюты святой Октавии. Ты можешь зарабатывать головой, ты можешь… Уголок тонких бескровных губ дрогнул насмешливо и горько. Конечно, что он, граф Лэкдеми, генерал армии, мужчина при шпаге, в конце концов, мог знать о жизни безвестной чужестранки? Женщина неторопливо привела платье в порядок и поднялась с тюфяка: – Я пришлю вам другую девушку. – Стой! Догадка молнией прочертила сгустившиеся тучами мысли. – Что у него на тебя? Долг? Сколько? Темные ресницы дрогнули, карие глаза беспокойно забегали. Не долг. Будь ей нужны деньги, Эмиль бы уже довольно валялся со стянутыми штанами и тискал женскую грудь. Что-то больше, чем деньги. Больше, чем фамильные ценности. Что-то очень важное, что-то самое главное… Что-то, ради чего женщина стерпит любые унижения и побои. – У него твой ребенок. Гордо расправленные плечи бессильно опустились. Эдже ссутулилась, сразу став меньше, и закрыла лицо ладонями.
