Эпилог
23 апреля 2026 г., 08:29
Карлос с досадой проводил взглядом серую громаду Дэсперы. Вездесущая зелень, делавшаяся все грубей и незамысловатей по мере продвижения вглубь Кэналлоа, вскарабкалась по горным склонам едва до половины. Далекую, белую от снега верхушку скрывали вечные облака. Из-за них-то, развешанных по хребту то меховыми шапками, то дырявым просыхающим бельем, путешествовать неподготовленным странникам под грядой было опасно: там, наверху, часто гремело грозами, и сели никого не щадили. Потому небольшой караван смиренно тащился по широкому тракту на разумном отдалении.
Отец все равно бывал там, на горе, и Лионель, и даже Эмиль! Карлосу тоже страшно хотелось забраться на самую верхотуру, потрогать мягкие пушистые облака, поглядеть на полуостров птичьими глазами, может, даже увидеть настоящую горную рысь! Он бы справился, он ведь ловкий и сильный, он лучше всех лазает по деревьям – настало время и горам покориться! Так мальчишка думал ровно до тех пор, пока ему на глаза не попадался отец. К концу Летних Волн Рокэ Алва уже совсем оправился от ранения – по крайней мере, на вид – он с прежней лихостью взлетал в седло, пил, горланил вечерами песни, гонял по тренировочной площадке теперь не только оруженосца, но и сына, и ни словом не обмолвился о его, Карлоса, вине.
***
Мальчик долго носил в себе страх и скорбь, но детское сердце не способно жить под вечным гнетом. Карлос был уже слишком взрослым, чтобы просто забыть, а потому собрался с духом и пошел просить прощения. Лучше б не ходил! Отец с Ли так сильно поругались, что целый день вообще не разговаривали. А все из-за того, что папа, отмахнувшись от извинений, принялся разбирать, что именно Карлос сделал не так в игорном доме: – Нападение сверху – это прекрасная мысль, это всегда неожиданно и часто успешно. Но нельзя же столбом стоять посреди схватки. Твоя жизнь может зависеть от доли мгновения: ты должен двигаться постоянно! Ты маленький и юркий, а значит, ты – очень неудобная мишень. Смотри, тебе надо было уйти Сапате под правую руку и попытаться оказаться за спиной… – Тебе вообще не надо было там появляться, – жестко прервал вдохновенный поток мысли Лионель, – Ты должен был спать в своей постели. Тебе страшно повезло, что Рокэ оказался достаточно быстр: попади Сапата, куда целился, он вышиб бы тебе мозги. Тебя могли зарезать. Ты мог умереть сотней других способов. В конце концов, нас всех могли перебить, а ты бы в рабском ошейнике отправился на Межевые острова. Не вздумай больше никуда соваться… до своего Фабианова дня! Под суровой отповедью Карлос весь сжался. Не тянуло даже отплеваться или насупиться: Ли был прав. Но помощь пришла, откуда не ждали: – Лучше один раз научить его думать, чем ближайшие шесть лет трястись за его шкуру, – поморщился отец. – Трястись за его шкуру мы будем в любом случае, и гораздо дольше шести лет, а мне и твоих головоломных приключений хватает. Не надо подкидывать ребенку идей для самоубийства. – Это мой ребенок, я сам разберусь. И хватит надо мной дрожать – ты знал, за кем идешь. Лионель опасно прищурился. По комнате потянуло зябким противным сквозняком. Темные глаза Савиньяка равнодушно скользнули по кромке серебряного браслета, видневшейся в манжете рубашки, потом остановились на голых запястьях отца. Традиционно брачные обручья делали разных размеров, на мужскую и на женскую руку. Большой браслет достался Ли, а вот маленький должны были сперва расширить. Лионель не мог не знать! Тем не менее, выглядело все это скверно. Карлос прикусил губу от волнения: вот сейчас как снимет браслет, как швырнет его в папу! Детское сердечко трепетало от ужаса, страшно хотелось отмотать время назад, остановить этот дурацкий разговор, не заходить в кабинет совсем! – Я не буду больше… – мальчик прочистил вмиг пересохшее горло, лихорадочно переводя взгляд с одного взрослого на другого, – Я… мы с отцом не будем больше рисковать, обещаю! Ворон раздраженно вскинул бровь, а Ли устало поднялся из кресла. – Объясни своему ребенку, что не стоит обещать невыполнимого. Дверью он хлопать не стал, но лучше бы хлопнул, потому что на вдруг съежившуюся комнату опустилась непроницаемая удушливая тишина. Отец недвижимо глядел в окно, он казался высеченным из камня. Карлос подождал еще несколько минут, а потом выскользнул вон. Как они помирились, никто не увидел, но через день снова появилась возможность спокойно дышать, а у Ворона в ухе теперь постоянно болталась золотая сережка с алым камнем.***
Высокое небо чашечным донышком пронзительно синело над пыльным трактом, день обещал быть сухим и жарким: в воздухе носились птицы, на лету хватали гудевших насекомых. Впереди темнело пятно леса: хорошо будет добраться к нему до полудня, пообедать, вздремнуть в тенечке… Карлос потрепал по тщательно вычесанной гриве неторопливую спокойную Онаду. Никто не требовал от него всю дорогу ехать верхом, но какой живой десятилетний мальчишка всерьез полезет в карету к бабам, когда у него есть своя собственная лошадь? Самая настоящая, с копытами и мягкими губами, с красивыми длинными ресницами и теплой гнедой шкурой? Мориска была ещё не старой, но достаточно умудренной годами, чтобы терпеливо сносить огрехи глупого и громкого человеческого жеребёнка, с достоинством принимать его неуемную любовь и мягко учить его уму-разуму. Она даже смирилась с вечной провожатой мальчишки – горластой Зелёнкой, которую сердобольный Карлос повадился таскать с собой в седле, чтобы чайка не скучала в клетке. Рокэ Алва с друзьями возвращались в Талиг, путь обещал растянуться на долгие дни: сперва верхом до устья Каоссы, дальше морем в Гару, а оттуда по Барсинскому тракту в Олларию через Савиньяк, Старую Эпинэ, через Кольцо Эрнани. Марчелло уговаривал приятелей свернуть на недельку в Валмон, и Карлос очень надеялся, что отец согласится. Посмотреть хотелось все на свете, мальчишку не утомляли ни одинаковые пейзажи, ни дорожные трудности, ни даже необходимость часто останавливаться. Причиной многократных привалов была Росита Окделл: якобы от качки в карете ее постоянно тошнило, а в седле ей почему-то отказывал недалекий телепень-муж. Больше всего остановок приходилось на утренние часы, и все со смиренным пониманием сносили скоропалительные пробежки Роситы до ближайших кустиков. Разве что отец однажды предложил молодоженам вернуться в Алвасете и остаться там “пока герцогиня снова не встанет на ноги.” Окделл кинулся было к хворающей жене, но та с марикьярским упорством покачала головой и зачем-то похлопала себя по животу: – Ну уж нет, – сказала она, – Я есть хозяйка в доме. Он слушаться меня, а не я – его! В остальном, путешествие было чудесным. Отец много и часто пел: сперва негромко, себе под нос, потом к нему присоединялся низкий голос Хуана, из возка со скарбом им вторила Кончита, а, если Росите не было дурно, то и она вплеталась звонкими высокими нотами в общий напев: Ветер с моря гонит прочь мою печаль, Пена волн солью глубин на берег плещет, В Кэналлоа чтят любовь, но помнят сталь – Я не ведаю пока, кому обещан… Карлос тоже знал все эти песни: обычные, портовые, босяцкие слова, выглаженные веками, обкатанные, обточенные людскими голосами, как матовые бутылочные стеклышки в прибое, они знакомы были каждому кэналлийцу с малолетства. Карлосу иногда больше хотелось просто слушать, но когда душа требовала полета, он без смущения подхватывал напев и горланил со всем возможным чувством – прощался с родным краем и материнской могилой, может быть, на долгие годы. Вот и теперь так же было: под нервный клекот Зеленки мальчик зажмурился, стараясь целиком пропитаться кэналлийским солнышком напоследок: – Как прольется кровью винная струя, Так дорогой лунной я уйду из дома: Вспомнят обо мне пусть старые друзья, Запалив лучину нового Излома… Карлос вдруг понял, что поет один, и оглянулся. Оказалось, караван снова встал. “Опять Росите дурно, – подумал юный маркиз Алвасете, – Бедная, как же сильно ее укачивает…” Однако, из ближайших кустов вдруг с – сам не увидишь, не поверишь – совершенно малиновой от смущения мордашкой вышла Кончита. С разных концов каравана к ее возку одновременно поспешили два растерянных всадника: Валме и Суавес. “Надо же, какие га-лант-ны-е”, – вспомнил Карлос новое слово. Остановившийся по правую руку отец зачем-то выжидающе уставился на Лионеля. Тот, равнодушно изучая собственные ногти, флегматично произнес: – Не надейся. Если кого и должно тошнить, так это тебя. Ворон с театральной досадой вздохнул и, тронув пятками Моро, затянул продолжение песни, которого Карлос никогда не слышал: – Вспыхнет ройей сок граната в хрустале, Обгоню я ветры, волны укрощу я, Скалы покорю, но молний дикий блеск… Он меня повергнет сладким поцелуем!
