Ли, Росио, кошачий потрох и свадьба герцога Окделла, прекрасного и благородного

Все болело. Распоясавшееся солнце уселось прямо на носу, щекотное, глупое, радостное. Жизнь пахла сочной, мощной зеленью, жасмином, она звучала птичьим гомоном, лошадиным ржанием, жизнь была такой прекрасной, такой манящей, такой желанной. С пульсирующей болью в брюхе, со слабостью в конечностях, с гудящей головой – жить всего равно было восхитительно. Рокэ, как мог, медленно повернулся. Ли крепко спал сном бесконечно уставшего человека, неудобно подложив локоть под лоб. Наверняка все тело затекло… Надо же, какая темная у него щетина на щеках. Рокэ никогда прежде этого не замечал. Он потянулся поддеть кончиками пальцев светлые волосы, неопрятно разметавшиеся по простыни, но тут в другом краю комнаты наметилось какое-то движение. Пришлось, сдерживая дурноту, перевести взгляд туда. В глубоком кресле, подтянув к груди прилежно обутые ноги, сопел Карлос. В отличие от Лионеля, мальчик был беспокоен: он хмурился, губы его нервно сжимались, пальцы вздрагивали. Ему снилось что-то дурное, тревожное, быстрое. Нужно было позвать его, разбудить скорее, вытащить из муторного видения, но изо рта вылетел какой-то жалкий сип. Еще бы! Сколько Рокэ провалялся без сознания? Вряд ли ему хоть раз за это время приходилось распеваться. – Карлос… – прохрипел он кое-как, в конце концов. Сын дернулся, дыхание его сбилось, а потом заново пошло уже в другом ритме, в ритме бодрствования. Дрогнули слипшиеся ресницы. Мальчик зажмурился, почесал щеку о плечо. И, будто вспомнив что-то, распахнул широко глаза. Синющие, огромные, перепуганные. Мгновение они смотрели друг на друга. Комнату заливало солнцем, жаром, неистребимой извечной жизнью: как никогда не умирает дерево, давшее семена, так и Рокэ Алва бы не закончился сегодня, не проснувшись. И все ж, проснуться было приятно. Ощутить себя, тело свое, мир вокруг него, своих людей в этом мире. Понять, что от громких воплей голова будет звенеть все равно, даже если тебе впервые в жизни орут: – Папа!!!

***

– Останьтесь, поужинайте с нами. Вечера в этом доме обычно проходят весело, – Рокэ проверил оттиск гербовой печати на купчей и поднял глаза на женщину. Эдже покачала головой: – Благодарю, но уже поздно. Моей дочери пора спать, а я бы не хотела оставлять ее одну… “...даже в доме соберано,” – мысленно закончил за нее Лионель. Зеленоглазая девочка дичилась мужчин, не издавала ни звука, все время цеплялась за юбку матери и разжала ладошки, только когда Карлос притащил из старой детской целую кучу игрушек. Иначе, наверное, Эдже пришлось бы подписывать купчую с ребенком на руках. Игорный дом Тукки по казни владельца перешел в собственность соберано. Лионель предпочел бы спалить его дотла, но у Рокэ нашлась идея получше, и теперь заведение принадлежало Эдже. Безвозмездно принять подарок она отказалась, поэтому, начиная с третьего года владения, женщина обязывалась ежемесячно выплачивать в казну Алвасете определенную сумму до полного возмещения стоимости дома. Чем именно ардорка решит эти деньги зарабатывать, зависело только от нее. “Цок, цок, цок!” – деревянно стучали о паркет копытца игрушечной лошадки, чета Окделлов умильно взирала на это с софы. В кабинете было людно и душновато, в окна горько дышало влагой и померанцем, лимонное масло грелось над лампами. Эмиль с потерянным видом подпирал книжный шкаф. – Понимаю, – Алва улыбнулся, бросив невольный взгляд на собственное бедовое чадо. Чадо, растянувшись на полу, изображало вящее безразличие к неровному стою эквестров, которых, презрев Пфейхтайера, маленькая гостья выставляла в один ряд с пехотинцами и маленькими резными мортирками. – Тогда не стану дале задерживать. Граф Лэкдеми вас проводит. Эдже благодарно склонила голову. Лионель понимал брата: было в этой женщине что-то, притягивающее взгляд. Суета и подобострастность были ей чужды, она не торопилась улыбаться, двигалась спокойно и уверенно. На нее было приятно смотреть, как приятно смотреть на течение полноводной реки или на размеренные вздохи прибоя. Эмиль и смотрел. “Вряд ли юная госпожа Арамона в ближайшее время получит новое письмо”, – подумалось вдруг. Хотя, предугадать, в какую сторону дальше шатнет любвеобильного братца, представлялось практически невозможным. Если Савиньяки и были однолюбами, но не в случае Эмиля. Что ж, ради разнообразия пускай хоть тут исключением из правил побудет младший, а Лионель согласен честно нести знамя верности. По крайней мере, до следующего раза, когда его непостижимая зазноба не решит поймать пулю еще каким-нибудь жизненно важным органом. Эдже с дочерью и Эмилем ушли, а на смену им в кабинет ввалился Валме. Он, не успев дойти до стола, весело припечатал Ричарда: – Не стесняйтесь, герцог Окделл, маркизу Алвасете явно нужен напарник по игре! Увлекшегося игрушечными маневрами Карлоса будто взрывной волной отшвырнуло от солдатиков, а Дикон сконфуженно покосился на жену: – Я просто… Матушка не разрешала… И вообще, если там немного кавалерию переставить, получится ведь прямо как при Каделе! Теперь на солдатиков уставилась уже вся комната. – Хм, и правда… – задумчиво протянул Рокэ и попытался встать. Пришлось положить ладонь ему на плечо: лекарь-мориск велел пациенту ближайшую неделю из постели выбираться только по нужде, но кто же удержит Ворона? К тому же, бесконечные паломничества друзей с дамами и без в их спальню к выздоравливающему Алве Ли быстро надоели. – Что за “Фрикаделя”? – мохнатые кэналлийские брови сошлись над переносицей мальчишки в забавную толстую гусеницу. – “При Каделе”, – поправил Лионель, – Это река, которая дала имя городу на самой границе с Агарией. Герцог Окделл говорит о расстановке сил Талига во время сражения с гайифской армией… И тут началось! Четверо мужчин наперебой стали рассказывать мальчику о битвах и подвигах, Дикон вообще слез с дивана и принялся воеводствовать над игрушечной армией, Марсель хохотал, вспоминая байки и слухи про полководцев… Нечаянный урок тактики и стратегии зацепил еще и Роситу, но девушка не возражала: она перебралась на пол, задавая множество вопросов и бесконечно тыкая пальчиком в поле гипотетического сражения, а молодой супруг и рад был объяснять ей разницу между рейтарами и драгунами. Принесли шадди, потом вино, вернулся из патруля Хуан, Кончита зашла поменять плошки с лимонным маслом, сняла нагар со свечей. Обсуждение принимало невиданный доселе размах: под хохот благодарных зрителей, Валме уцепился за тяжелую портьеру, как за веревку абордажной кошки, и в красках пересказывал бордонские похождения талигойцев: – …я – на него, в руке – шпага, на устах – песня! “Это было прекрасно, по галере скакать! Образина ужасный хочет мне навалять…” Да простят уважаемые дамы мне мое косноязычие: в пылу сраженья не слишком выходит куртуазничать! Если бы я в те мгновения думал о вас, то всенепременно сочинил бы что-то более… – Ну что там с образиной?! Ты – на него, в руке – шпага, а он? – перебил Карлос. Мальчишка едва не подпрыгивал от интереса и волнения. – А он тоже не пальцем деланный! Сабля – в одной руке, кинжал – в другой! Еще и пистолетом мне в лицо тычет, зараза! – У него три руки, что ли, было?! – Да кто их разберет, этих бордонцев! Насмотрятся своих мистерий, а потом как давай руками обрастать! Еще и лезут на честных талигойских абордажников!... Рокэ пока дозволялись лишь вода да гранатовый сок, и Ли хотел проявить солидарность, но Алва отмахнулся: – Прекрати. Пей спокойно, я нарочно велел “слезы” достать. Мне нужно, чтобы ты был пьян. Лионель оторвался от наблюдения за спектаклем, что давал Валме, и посмотрел на любовника: – Тогда пары бутылок будет мало, тебе ли не знать. Рокэ все еще выглядел неважно – залегшая под глазами тень никак не хотела таять, да и кутаться алвасетским летом в теплую одежду здоровый человек бы не стал – но на умирающего он больше не походил. Синие глаза живо блестели, рука твердо держала кружку. – Ох, рэй Марчелло такой смелый… – Не льстите мне, чаровница! Я и без того у ваших ног! К тому же, вы не видели в бою герцога Окделла! – Мой Рикардо?! – О, “Рикардо” был неподражаем! С алебардой наперевес он вслепую сразил пятерых один ударом! – Ах, пятерых! Вслепую! – Ну, мне на голову обрывок паруса упал, я пытался отмахнуться, и случайно… Рокэ расслабленно улыбался. Ли казалось, что он утопает в мягком кресле, хотелось дотянуться, сдвинуть, примять рыхлую обивку, освободить его, коснуться бледных, будто истончившихся пальцев, почувствовать, что они больше не ледяные. Алва опередил его, сам сжал в теплой сухой ладони руку любовника: – Прекрати, – повторил он, – И пей. Прекрасная старая “слеза” благородно кислила лишь на самом излете, сухая и терпковатая. Ли осушил бокал, поставил его на стол. Может, действительно стоило напиться? Окончательно расстаться с тревогой, не оборачиваться поминутно на Росио, перестать ему на нервы своей заботой действовать… Он дотянулся до бутылки и налил себе еще. – Не спросишь, почему я хочу тебя напоить? – Росио отчего-то очень занимала ладонь Лионеля: он выглаживал кончиками пальцев давным-давно стесанные костяшки, прослеживал синеватые прожилки вен, обнимал вдруг всей рукою запястье. – Тебе нравится поутру дышать моим перегаром, – Ли дернул уголком рта, чтобы не озвучивать неприятных догадок. Наседкой на прошлой неделе его уже называли, подтверждать это звание не хотелось. Он перехватил ладонь Алвы и поднес к губам для быстрого поцелуя. – Как хорошо ты меня знаешь, – улыбка шире расплылась по усталому лицу. Росио освободился из осторожного хвата и долго убирал рассыпавшиеся светлые пряди с лица Ли, заводил их за ухо. Савиньяк ему не мешал, только вина еще глотнул. Пусть хоть косы плетет, хоть наголо бреет – лишь бы сам дышал, двигался, говорил что-то. Потом мягкие касания прекратились, и вниманием снова завладел Марсель: – …и тут в закатном пламени под кононаду пушек прямо на корму “Ноордкроне” герцог Алва выскакивает верхом на огромном бакране и как закричит “Эномбрэдастрапэ! Эномбрэдасоберано! Эномбрэ-да-я!!!” А ему навстречу Ледяной Олаф на пленной кэцхен… Удивиться Ли не успел: на стол перед ним с тихим металлическим стуком что-то встало. Браслет. Старое, тяжелое, широкое обручье позднегальтарской работы из черненого серебра с сапфирами, с воронами, с ласточками, с виноградной лозой. Все, как положено. Во рту пересохло, Ли хватил еще вина. Марсель впереди кривлялся, у женщин розовели щеки, мужчины смеялись, Карлос радостно пялился на представление во все глаза. Ли ничего не видел, потому что внутри росло и ширилось что-то необъяснимое, огромное, всепоглощающее и безбрежное. Будто Астраповы врата вели прямиком ему в грудь и успешно изливали туда бесконечным потоком и Устричное, и Померанцевое море одновременно. Росио глядел на него внимательно, цепко – и молча. Так же молча Ли прикончил “слезу”, отставил бокал и протянул ему руку. Холодный металл плотно обнял запястье, неслышно щелкнула застежка. – Хорошо, что я все-таки очнулся, правда? – усмехнулся Росио в самое ухо, – Иначе так бы и оставил тебя обесчещенным. — Еще и с ребенком на руках, – Ли фыркнул. А потом не удержался – и в голос рассмеялся впервые за эту неделю.