Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

4-й год Круга Ветра, 15-й день Летних Молний. Алвасете, особняк Алва. – Карьяра… Ли все еще не вернулся? Хуан, безучастным изваянием замерший у дверей, отрицательно покачал головой. – И тебе доброго вечера, мой кроткий и послушный сын, песня сердца отцовского… – Рокэ Алва даже не повернулся к вошедшему в гостиную Карлосу. Он сидел в пустом зеве камина, по-морисски сложив ноги кренделем, и что-то разглядывал в многовековой копоти каменной трубы. Каминная решетка, снесенная в припадке раздражения пьяной рукой, валялась на ковре в окружении пустых бутылок. Первый Маршал Талига, соберано Кэналлоа и Проэмперадор Всего-На-Свете выпрямил спину, чуть пошатываясь, и весело сверкнул шалыми глазами: – Слушай! – он запрокинул голову и по-вороньи каркнул в черный провал трубы. Звук отразился от кладки, разбился, завторил сам себе, углубляясь и ширясь, оглушительный и противный. Перепуганные птицы снаружи особняка сорвались с насиженных мест, заметались, беспокойно крича. Застучали по стеклам потревоженные ветки деревьев. Карлос цыкнул и подбоченился, поймал взгляд верного Хуана. Слуга медленно поднял руку и прочистил явно не впервые за вечер страдающее ухо. – Впечатляющее соло, конечно, но если ты продолжишь, сюда скоро вся округа сбежится, – сказал подросток, когда эхо каминного грая, наконец, стихло. – Замечательно, – Алву качнуло вперед, он уперся руками в пол и, неграциозно стоя на карачках, попытался расплести непослушные ноги, – Я давно не упражнялся в стрельбе по живым мишеням… Хуан, где мои пистолеты?! – В оружейной, монсеньор, – на непроницаемом лице Суавеса не отразилось ни намека на недовольство. – Подать сюда! – Даже не думай, – зашипел Карлос, но это было излишне. Хуан не тронулся с места, даже позы не сменил. Только молча смотрел, как Рокэ упорно сражается с собственными ногами, как одерживает победу в этом жестоком бою и как, торжествующе выпрямляясь, с размаху влетает макушкой в каменную притолоку очага. Карлос невольно дернулся, скривился, сочувствуя отцу. Но пьяному море было по колено! Тот вывалился в комнату, бормоча ругательства сквозь зубы, зыркнул по сторонам недобро: – Пистолеты где?! – негромкий рык опасно раскатился по комнате, заставил Суавеса подобраться. – Ты собрался по своим людям стрелять? Хорош соберано! – мальчишка тоже набычился, нахмурился, ступил вперед. Два одинаково упрямых взгляда столкнулись, будто противники с лязгом скрестили шпаги – того и гляди искры полетят. – Я собрался пристрелить одного раскормленного косолапого ворюгу… В раскрытое окно ворвался порыв ветра, взметнул невесомые кисейные шторы, саданул створкой так, что задребезжали стекла. Пламя светильников боязливо скорчилось, осело, закачалось, разгоняя серые тени по стенам. – Лэйе Анэмэ… – пробурчал Карлос, переводя дух. А отец уже нетвердой походкой брел по коридору. Шагов двадцать в сторону северного крыла – и будет тебе оружейная. А там!.. Хоть пистолеты, хоть мушкеты, хоть аркебузы. Даже одна древняя осадная кулеврина имелась. Только бы папа про нее не вспомнил! С него сейчас сталось бы потащить пушку к бербрудерским виноградникам… – Что делать-то? – зашептал мальчик Хуану, поспешая за отцом, – Нам тут только убийства гаунасского короля не хватало. И так за месяц Лионеля до побега довели… – Не беспокойтесь, рэй. Я его угомоню, – Суавес на ходу подтягивал ремни кирасы, – А вы поезжайте к графу Савиньяку, попробуйте его уговорить. Иначе монсеньор действительно войну Гаунау объявит. – Вина ему не давай больше! А то он ее еще и выиграет.

***

4-й год Круга Ветра, 15-й день Летних Молний. Две хорны от к северу от Алвасете, Бьорнсгола. Лет пять-шесть назад Рокэ Алва за особые заслуги перед королевством одарил девицу Арамона приличными виноградниками в собственной провинции, а братца ее даже сделал рэем Кальперадо. Новоявленный рэй, кажется, мирно служил где-то под Каделой и чужого внимания не привлекал, а вот сестрица его, на радость ли, на беду свою, попалась однажды на глаза последнему Королю-Воину Золотых Земель, Хайнриху из рода Бербрудеров. Талиг потерял хорошенькую и сметливую фрейлину, а Гаунау приобрел молодую и деятельную королеву, и вместе с ней – завидное приданое прямо посреди Кэналлоа. И ни разу за четыре года со дня свадьбы такое странное соседство не порождало проблем. Ни разу – до тех пор, пока соберано не разругался со своим благоверным. – Хорошая лоза, – Лионель покачал в бокале молодую “слезу”, заставляя вино солнечного соломенного цвета закрутиться небольшим водоворотом, – А через пару лет и вовсе отличной станет. Хайнрих глядел, хоть и знал, что не след бы. А как тут было не глядеть? Растянулся перед ним на подушках белокурый красавец, почитай, в одном исподнем. Рубаха такая тоненькая, что ее насквозь свечным пламенем пробивало. Бриджи – вообще грешное дело… С мылом он в них втискивался, что ли? Босой, датый, шалый. Беседы светские ведет, то про звезды толкует, то про лозы виноградные. Сбивается на свое савиньячье “Анри”, но непременно поправляется. “Прошу простить, – говорит, – Ваше Величество, мою наглость. Вина, – говорит, – мне на сегодня хватит.” Хайнрих махнул в очередной раз рукой, разрешая все на свете, и заново наполнил чужой бокал. В молодости не успел наиграться, так хоть в старости наглядится. Эх, будь он, медвежья шкура, лет на десять моложе, да не имей браслета на руке… Все одно ничего бы не вышло. Савиньяк улыбался тонко, но улыбка его дальше разговоров не звала, сколько бы “слез” не лилось. Не мстить он сюда своему супругу приехал, и даже не прятаться от неведомой ссоры. Передохнуть. Широкий старой работы брачный браслет крепко обхватывал руку чуть выше запястья. Серебро Савиньяку не шло. Его бы в красное золото нарядить, в лисьи меха, в блестящий осенний медвежий опашень с алым подбоем… Авось, согрелся бы. А то сидит расхристанный посреди жаркого кэналлийского лета, да глаза все равно стылые. – Всадницу видно хорошо, а Враги будто в дымке… Завтра к вечеру дождь будет, если ветер не переменится, – Лионель снова поднял голову вверх. В небольшом внутреннем дворике, который кэналлийцы нараспев звали “патио”, никого, кроме хозяина с гостем, не осталось. В стекло лампы иногда наивно стукался заплутавший мотылек, но быстро улетал восвояси – запах лимонного масла, гревшегося над жаровенкой, отпугивал насекомых. Воздух стоял густой, напоенный горечью виноградного листа и южной зеленой влагой, недвижимый и тяжелый. До смешного легко было представить, как сшибаются в этом воздухе гибкие, покрытые легкой испариной тела, как жар между ними становится нестерпимым. Хайнрих глянул в последний раз на ямку между ключицами Савиньяка и намертво решил: “Без жены сюда больше не поеду. И Сэль тут хорошо будет, и я своим похабным мыслям приложение найду… Это все Кэналлоа! Не земля, а сплошной искус.” – Звездочет ты знатный, спорить не буду, – король одним глотком прикончил остатки вина в бокале и с благожелательным кивком проследил, как Лионель подлил ему еще, – Но звезды тебя сейчас волнуют мало… Дослушай! – тяжелая пятерня жестко отмахнула, будто запрещая губам Савиньяка холодно сжаться, – Не знаю, какая кошка между вами с Алвой пробежала, да и не след бы мне лезть в ваши дела... Но ты – мой союзник, и твой тыл я прикрою, как ты мой перед дриксами прикрывал. Только скажи мне честно, надо ли? В Эпинэ ты не торопишься, стало быть, обида не смертельная. Лионель ответил не сразу – раздумывал. Левой рукой оторвал виноградину от пышной грозди, отправил ее в рот вместе с кусочком мягкого сыра в меду и ореховой крупке. Неторопливо, по-варварски сладко слизал с большого пальца янтарную каплю. – Надо. Хайнрих прищурился. Сколько же требуется влить в это горло вина, чтобы шестеренки в светлой голове Лионеля Савиньяка остановились? Ведь они на пару уже порядочно вылакали, а талигойский интриган прямо в эту секунду явно строил какой-то коварный многоступенчатый план. И – не много, не мало – замахнулся проучить аж самого Кэналлийского Ворона. – Детей мне куда прятать, если соберано осерчает? – хмыкнул медведь весело. В настоящую опасность для своих наследников, нынче мирно сопящих по кроватям, Хайнрих не верил, но подковырнуть умника хотелось страсть как сильно. – В этом не будет нужды, Анр… Ваше Величество, – свежий бокал Лионель взял в левую руку и натянул непроницаемо равнодушную личину, – Герцог Алва не станет развязывать международный конфликт из-за такой ерунды. Хайнрих в сомнением на него поглядел и пригубил вино. И ни гаунасский король, ни комендант Олларии не догадывались о том, что двумя хорнами южнее прославленный Кэналлийский Ворон в этот момент отчаянно пыжился, пытаясь в одиночку вытолкать древнюю осадную кулеврину из оружейной. Разумеется, запертой на все засовы.

***

Ли позвали неохотно. Бородатый охранник, разморенный непривычно жаркой духотой кэналлийской ночи, поворчал себе что-то под нос на незнакомом языке, но просьбу позднего гостя все-таки выполнил. Еще бы! Даже в свете фонаря сомневаться в том, чей именно сын пожаловал, не приходилось. Карлос спешился, потрепал кобылу по лобастой морде, нетерпеливо перекатился с пятки на носок, дожидаясь Савиньяка, и осмотрелся. За несколько лет гаунау облагородили старый особнячок, обнесли дарованные земли аккуратным забором, привесили на ворота щит и намалевали на нем медвежью голову. То ли художника выбирали не слишко тщательно, то ли мастер намеренно сделал реверанс в сторону своего нанимателя, но медведь на щите получился весьма упитанным. – Поздно уже. Почему ты один, где сопровождение? – Лионель вышел босым, растрепанным и помятым, словно в спешке натягивал одежду, долго валявшуюся забытой у постели. В руке у него был ополовиненный бокал с вином. В груди неприятно кольнуло, и Карлос нахмурился – дома Ли в таком непотребном виде можно было застать только наедине с отцом. – Чем ты тут занимаешься?! – пропустив мимо ушей замечание и совсем забыв о собственных планах, мальчишка бросился в атаку, – Ты что, правда с этим жирным… Лионель только поднял бровь. К щекам прилило жаром – Карлос смутился, прикусил губу. Где-то в темноте сада каркнула ворона, и воцарившаяся тишина стала еще громче. Хоть бы лошадь фыркнула, хоть бы ветер листьями зашумел… Ничего. Ли все стоял и выжидающе смотрел на мальчика. – Прости, – выдохнул Карлос в конце концов, не выдержав, – Я не подумал. – Да, ты не подумал, – Лионель отмер, сделал большой глоток из бокала. Подошел зачем-то к лошади, осмотрел седло, поискал что-то… – Вернемся домой? – Карлос шагнул следом, борясь с желанием уцепиться за полу мятой рубашки, – Там такой бедлам без тебя! Отец в трубу орет – у бедного Хуана скоро уши отвалятся. Он скоро вообще весь погреб выпьет и тогда точно пушку достанет… – Хуан? – не понял Ли. – Да нет же, отец! Он вчера весь вечер мне стихи читал. Свои! – Сочувствую. – А когда я уснул нечаянно, он разозлился и заставил меня отжиматься. Потом сказал, что я слабак, отжался двести раз сам и велел перекрасить мою комнату в розовый. – Какая прелесть. – Мы из-за этого немного подрались, – увидев, как у Лионеля вверх удивленно ползут уже обе брови, Карлос спешно объяснил, – Ничего такого, просто на тренировочных шпагах! Ну, я еще сапогом в него швырнул… Потом в комнате забаррикадировался, когда он с ведром краски пришел… Я чуть-чуть разломал кровать и заколотил дверь досками от нее. Подсвечник-таки пригодился! – он хохотнул, гордый собственной выдумкой, – Правда, потом пришлось в окно лезть… Я на крышу махнул, оттуда на сарай. Немного черепицу сбил, чуть не сверзился. Зато в сарае еще краску нашел. Ну и решил, что буду действовать на опережение, как ты учил! Теперь у отца стены в кабинете красивого зеленого цвета. И софа. И стол. И на карте Талига еще всякое нарисовано… Лионель нечитаемо глядел на пасынка, а у того нестерпимо горели и чесались уши. – Он первый начал! Ты же знаешь эти его стихи! Я всего лишь немного всхрапнул! Только не ругайся за кабинет, мне уже от Кончиты так досталось… – он невольно потер саднящее место пониже спины и проникновенно заглянул в глаза Ли, – В общем, дома без тебя кавардак – отец совсем взбесился. Возвращайся, пожалуйста. Савиньяку потребовалось немного времени, чтобы переварить услышанное. Потом он медленно допил свое вино и посмотрел на Карлоса: – То есть, ты хочешь, чтобы я пришел и навел за вами порядок? – Н-нет, я… – осознание, что своим рассказом мальчишка сделал только хуже, накатывало гигантской неумолимой волной. – Карлос, я – не нянька ни тебе, ни, тем более, твоему отцу. Вы оба весьма прозрачно дали мне понять, что в “наседке” не нуждаетесь. Хотите громить дом – громите. Хотите драться, разъезжать посреди ночи без пистолетов в ольстрах, захватывать сам-третей гайифскую шхуну, в грозу бухту переплывать – действуйте. К самоубийственному разгулу вашей удали я не желаю иметь никакого отношения. Ли глядел спокойно и будто бы устало. Ответа от стыдливо мнущего штанину Карлоса он не ждал, потому развернулся уходить и бросил напоследок через плечо: – Переночуй здесь. Завтра тебя проводят домой люди Хайнриха. И не выезжай больше из города в одиночку безоружным.