Медведи, мориски и головокружительная любовная жизнь служанки Марты

4-й год Круга Ветра, 5-й день Летних Молний. Алвасете, Лунная бухта. Гроза бушевала нешуточная. Она собиралась несколько дней, тянула солнечным пеклом из моря и зелёной земли обильную влагу, сгущалась черными кустистыми тучами, заволокла собою небо до самого горизонта и, дождавшись злого яростного ветра, полыхнула, наконец. Корявые когти молнии вспороли черноту, и тут же грохнуло, взревело в вышине прямо над головами людей, замерших в ужасе у самой кромки воды. Море обрушилось на землю, и не разобрать было, где вскипают волны, а где хлещет немилосердный ливень. Маленькое чёрное пятнышко среди обезумевшей воды пропало из виду, и Лионеля пришлось удерживать на месте в четыре руки. – Сгинете! – прорычал ему в самое ухо Хуан, перекрикивая гром и свист ветра. А потом сгреб рвущегося к прибою, истошно орущего Карлоса за пояс и потащил к ближайшему лодочному сараю. Мальчишка упирался, колотил слугу по спине, кричал что-то. Савиньяк лихорадочно соображал, что можно сделать. По всему выходило, что ничего, абсолютно ничего! Только до рези в глазах вглядываться в черную мясорубку волн, не замечая, как по лицу наотмашь лупит дождь. Наотмашь. Под наклоном. Дует ветер. Ветер гонит волны. Ли сорвался с места и побежал, подгоняемый в спину свирепыми порывами. Куда волны вынесут тело? Как поймать его, чтобы не слизнуло обратно в разверстую пасть моря? Есть ли ещё шанс, что сил Росио хватит удержаться, не кануть изнуренно под гребень в сотне бье от берега? Ветер рванул вымокшие тряпки, хлестнул по лицу волосами. Ли зло откинул их, не прекращая нестись по скользким камням. На мгновение ему показалось, что в седловине волны мелькнуло что-то белое. Лицо! Море вышвырнуло на берег прямо перед Лионелем измочаленный ошметок древесного ствола. В небе снова ярко, зло полыхнуло, раскат громового рыка заглушил отчаянный, рвущийся из горла зов. Кто-то дёрнул Савиньяка за рукав. Хуан ткнул ему под нос верёвку и попытался перекричать ветер, объясняя, что другой конец привязан к каменной колонне приземистого серого пакгауза. Несколько дюжих мужиков с перекошенными лицами уже ждали, готовые вытягивать на сушу соберано вместе со смельчаком, что рискнёт отправиться за ним в пучину. Хуан махал руками, веля Лионелю присоединиться к ним, но тот ничего не слышал, он уже накрепко обвязывался веревкой… Одному Леворукому известно, как Росио всё-таки смог выжить в этот шторм. Измотанный до смерти, он потерял сознание, кажется, в тот же миг, когда Ли ухватился за его запястье. Рокэ очнулся уже дома, в сухости и тепле собственной постели, но явно пожалел об этом, потому что Лионель схватил его за грудки. Тряс и тряс его, и вытряс бы душу, наверное, если бы Карлос не вломился в спальню.

***

4-й год Круга Ветра, 17-й день Летних Молний. Две хорны к северу от Алвасете, Бьорнсгола. Свежесть утра таяла на кончике ножа, солнце, казалось, с каждой минутой распалялось все пуще. По дорожкам между ровных рядов молоденьких виноградных лоз уже торопились к розоватой громадине особняка рабочие, чтобы встретить полдень в прохладной каменной тени. На небе не было видно ни облачка. Далёкое море безмятежно чернело в паре хорн, а к краю его льнул белым полумесяцем Алвасете. – Я начинаю сомневаться, что взял с собой достаточный эскорт, – Его Гаунасское Величество по-простецки почесал бороду, глядя в окно. Перед ажурной решеткой кованых ворот нервно гарцевал вороной конь, выдавая нетерпеливое раздражение хозяина. Лионель расчётливо дождался, пока всадник найдет его взглядом, позволил себя рассмотреть, а потом хладнокровно отвернулся и проследовал обратно к столу. – Не стоит беспокоиться, Ваше Величество. Даже герцог Алва не способен взять особняк приступом в одиночку. В отличие от матери и Росио, Ли отвращения к шадди по-дриксенски не испытывал, а потому спокойно поднес тонкостенную чашечку к губам. Само собой, левой рукою. Хайнрих только крякнул весело: – Павлинью шхуну же взял… Возможно, фарфоровая чашечка звякнула о блюдце на полтона громче, чем хотелось бы. Никто ничего не заметил: король уперся тяжёлыми кулаками в обширные бока и продолжил размышлять вслух о собственной участи: – Будет совсем политически неразумно оставить визит герцога без внимания. В конце концов, в этих землях он соберано, а я – только хозяин беспомощного анклава на птичьих правах… – маленькие медвежьи глазки метнули в Лионеля хитрый взгляд. – Вы, без сомнения, рассудительны, Ваше Величество, – Савиньяк аккуратно промокнул губы белоснежной салфеткой, – Надеюсь, вы сможете простить меня, если я не составлю вам в этом компании. – Боюсь, тогда у герцога возникнет ещё больше поводов для осады, – Хайнрих смеялся уже почти без утайки, – Как бы не решил, что я прячу молодого любовника среди пелёнок и погремушек… – Отнюдь, – салфетка чинно легла на девственно чистую тарелку – визит досточтимого герцога, похоже, аппетита его благоверному не прибавил, – Рэй Алва будет видеть меня все то время, что вы станете его принимать. Особенно, если вы пригласите его переждать самое пекло в западной гостиной. Что задумал этот наместник Леворукого на земле, гаунау сразу сообразить не сумел. Отпустил его, так обильно отобедавшего, по немедленно воспоследовавшей просьбе, а сам направился встречать Алву. Выглядел первый красавец всех Золотых Земель неважно: отекшая от невмерных возлияний физиономия, порез на шее от бритвы, беспокойные рыскающие глаза. Хайнрих представил, как у бедняги должна звенеть голова на такой жаре после вчерашней попойки, и громогласно поприветствовал спешившегося гостя. Похлопал его как следует по спине, даже заключил в крепкие, костоломные объятья. А потом, естественно, потащил представлять легендарного воина и удальца троим сыновьям – окна детских покоев как раз выходили на западную сторону. Возражения, сколь бы вежливо они ни звучали, не принимались ни в коем случае: – Лейф и Улле столько слышали от своей матушки о грозном Кэналлийском Вороне! – по-медвежьи ревел Хайнрих, пока белобрысые двойняшки с восторженными визгами носились вокруг зеленеющего соберано, – Даже Ингвар, кажется, кое-что уже запомнил! – малютка Ингвар радостно пролепетал что-то на своем детском языке с полу и с упоением принялся облизывать шпоры на врановых сапогах. Заохавшие няньки немедленно оторвали ребенка от этого недостойного занятия, и тот во весь голос разревелся над незавидной, полной ограничений судьбою королевского отпрыска. Звонкий плач мячиком запрыгал по комнате, отражаясь от стен, а на лице Алвы вместе с очевидным страданием проступили желваки. – Улле, отпусти брата, ты же видишь, что он не хочет кусать гусеницу… Посмотри лучше на этого благородного эория, недавно он с командой всего в семь человек захватил целую гайифскую шхуну! Лейф, не надо дергать герцога за ножны – эфес вон как о заклёпки бряцает… и жевать их тоже не надо, лучше спой нам про Святого Торстена… Ах, под этим жарким солнцем и не верится, будто бывают такие холодные ночи, что слеза в глазу стынет! Ну-ка, давай: “За мои чернильные глаза, ой, зовёшь меня ты Леворуким…” Старшенькие мальчишки охотно подхватили песню, стали радостно горланить, не щадя тонкого слуха натужно улыбающегося гостя. Рокэ Алва, возможно, впервые в жизни чувствовал себя абсолютно беспомощным и вряд ли вынес бы ещё хоть мгновение в дружеских объятьях семейства Бербрудеров, если бы не движение за окнами. Светловолосый человек с непокрытой головой верхом на сером в яблоках жеребце быстро удалялся на юго-запад, туда, где над ленным прибоем вздымались выбеленные солнцем скальные отроги. – Ваше Величество, прошу меня извинить, у меня появились кое-какие срочные дела, – сообразивший, что его намеренно отвлекают и мучают, Алва бросил на Хайнриха уничтожающий взгляд, а потом прикипел им к спешно уменьшающейся фигурке Лионеля. – Эх, сегодня все куда-то спешат! Ли вон тоже решил от меня сбежать, – с досадой вздохнул гаунау и, проследив за тем, как одеревенела спина у блистательного соберано, якобы торопливо поправился, – То есть, граф Савиньяк, конечно. Выдержки Алвы хватило только на граничащий с дерзостью короткий поклон. Герой-любовник пулей вылетел из детской. Хайнрих со смешком погладил светлые макушки сыновей. Улле все ещё самозабвенно распевал балладу о приключениях Торстена, прикрыв глаза, а Лейф уже пытался вскарабкаться по отцу, как по дереву. Малютка Ингвар теперь слюнявил пряжку на туфлях няньки. Парень явно рос модником – пряжка были отличная.

***

4-й год Круга Ветра, 10-й день Летних Молний. Алвасете, особняк Алва. – Тебя крупно обворовывает твой конюший, – вместо приветствия сказал Лионель и, наконец, поднял уставшие глаза от бесконечных бумаг. Надо же, за окнами уже успело стемнеть… Савиньяк даже не заметил за работой, как Кончита принесла свечи. Потребовалась пара мгновений, чтобы зрение перестроилось, и размытые силуэты Рокэ и Карлоса приобрели четкость. Мать тоже давно жаловалась на близорукость. Видимо, этот недуг был семейным. Довольная физиономия Карлоса пыталась расплыться в широченной улыбке, но этому препятствовала длинная неприятно припухшая и явно болезненная метина пореза через всю щеку. Рубаха на подростке была порядком потрепана и в паре мест зияла заметными прорехами. Вставая, Ли безотчетно нашарил под креслом отстегнутые ножны со шпагой: – Что случилось? – Мы взяли “павлинов”! – мальчишка, казалось, вот-вот начнет приплясывать от радости, – Целую каперскую шхуну! Сами взяли, представляешь! И я тоже, меня даже немного зацепило! – он кинулся показывать ранение, словно его не было видно с другого конца Кэналлоа, – Но я этого петуха крашеного заколол в отместку, – как клинок из ножен, вылетело из чернильницы перо и, орошая морисский ковер и лионелев жилет жирными кляксами, проткнуло насквозь невидимого врага. Рокэ, благодушно посмеиваясь, уже растянулся ленивым котом на софе и теперь носком одного сапога пытался за пятку сковырнуть другой. – Второго убить не вышло, ну да все равно я его подранил, прежде чем он с борта сиганул… А чего это ты подмигиваешь?.. – восторг от собственного геройства на лице Карлоса сменился недоумением. – Я не подмигиваю, – Лионель потер дергающееся веко и заставил себя успокоиться. Взял мальчишку за подбородок, повернул рассеченной щекой к лампе. Запекшаяся кровь надежно стягивала края совсем неглубокой царапины. Даже шрама, на который, очевидно, так рассчитывал Карлос, не должно было остаться, – Ступай найди Кончиту, пусть промоет, чтобы не загноилось… Это единственная рана? – Единственная, – проворчал в ответ новоявленный морской волк и ныне опытный абордажник, чьего подвига не оценили по достоинству. Рокэ с софы ободряюще подмигнул отпрыску: – Поешь потом как следует. И подумай, что с призом делать станешь. – С призом?! – Конечно. Взятое с бою свято. Седьмая часть – твоя. Просиять подростку не дали. Где-то в глубине груди у Савиньяка тугим рычащим огненным вихрем рос и ширился всепоглощающий безжалостный гнев. – Седьмая часть. – Лионель не сказал – палашом рубанул, – Вас было семеро. Семеро – на гайифскую шхуну. На скольких? На две дюжины людей? – Это матросы, – поморщился Росио. Сражаться с сапогами ему надоело, и он запрокинул голову, уставился сонно в потолок, – Они пока оружие расхватали, мы уже взяли шканцы. И изначально нас было восемь. – Восемь. Это, безусловно, меняет дело, – не потеплев тоном ни на каплю, произнес Лионель и указал Карлосу на дверь, – Вперед. Иначе к утру у тебя все лицо опухнет. Когда за мальчишкой закрылась дверь, в кабинете воцарилась тишина. Слышно было лишь стрекотание ночных насекомых в саду за окнами. Алва краем глаза наблюдал за тем, как Савиньяк, усмиряя собственное кипящее нутро, постоял с минуту без движения посреди комнаты, медленно вернулся обратно за стол и заново погрузился в работу. – Даже не станешь распекать меня за безрассудство? – не выдержав тяжеловесного, набрякшего грозою молчания, Рокэ повернулся к мужу. Тот сперва закончил выводить резолюцию на одной из бумаг. – Если я еще хоть раз услышу, что ты почем зря рисковал жизнью Карлоса, я сам тебя убью. Коли суждено на свете жить лишь одному Алве, пусть остается тот, кто действительно этого хочет, – Ли равнодушно присыпал надпись песком, а потом убрал лишнее в песочницу и положил перед собой новый документ. Он не видел, как скривился Рокэ. – Это не первый его бой. Это даже не первый его убитый… – Я помню, – Савиньяк не счел необходимым поднимать взгляда, – После первого его боя четыре года назад ты в соседних покоях с простреленной печенкой валялся. – Либо моя простреленная печенка, либо его простреленная голова. Выбор был очевиден, – подобные разговоры, не впервые ведущиеся между супругами, Рокэ заметно тяготили. Он скатился с софы и направился к шкафу, завозился с пыжовником у припрятанной там бутылки вина. – А чем ты руководствовался на прошлой неделе, когда в грозу вознамерился бухту переплыть? Ответа не последовало, потому что был он глуп и безрассуден до слез. Рокэ Алва решил поразить всех своей молодецкой удалью, когда услышал слова “это невозможно”. Пробка глухо ударилась о дальнюю стену, отскочила и затерялась в ярком узоре ковра. – Что насчет позапрошлой? Новые шрамы на спине не чешутся? Или рысь лапой бьет легче домашней кошки? – еще одна резолюция, еще несколько чисел в столбик доходов в черновике. Тихо, уютно зашуршал песок по бумаге. Рокэ шумно глотнул “крови” прямо из горлышка. – В левом ухе, кстати, больше не звенит? Тебя, кажется, слегка контузило на последнем смотре. Напомни, тебя ведь предупреждали, что пушка экспериментальная и может взорваться? – Хватит, – бутылка с негромким стуком встала на лист очередного доклада прямо перед лицом Лионеля, мешая писать, – Мальчишка прибежал к тебе поделиться радостью. В его жизни случилось нечто большое, важное. Первый боевой шрам. Первая настоящая боевая победа. И как ты его встретил? Едва не выругал, отослал, – синие глаза глядели со странной горечью, и Лионелю на мгновение показалось, что Рокэ говорил вовсе не о Карлосе, и даже не о самом Ли, – К чему это квохтание бесконечное? Ты сам ежедневно рискуешь на службе. – Я никогда не рискую бездумно и бессмысленно, – Савиньяк откинулся на спинку стула, прямо и жестко встречая чужой взгляд, – Чем бы стал этот “первый боевой шрам”, стой противник Карлоса ближе на десятую долю бье? Вытекшим глазом. А на две десятых доли? Раскроенным черепом. – С ним все в порядке. Я никогда не позволил бы ему всерьез пострадать. – Ты с завидной регулярностью позволяешь пострадать себе. И тебя не заботит, как после твоей смерти будут жить те, кто тебя любит. Алва раздраженно схватился за бутылку снова, но к губам не поднес, прошелся раздосадовано по кабинету, словно задумавшись о чем-то. – Упреки, упреки… Не помню, когда последний раз слышал от тебя что-то хорошее. Ты только рассказываешь мне, как я неправильно живу. И чем ты тогда отличаешься от всех остальных? Лучше бы, конечно, оплеуху залепил. Самое время было зрению снова поплыть. Увы, унаследованная болезнь не спешила о себе напоминать: Лионель с кристальной ясностью видел, как его возлюбленный Росио делает глоток вина и, уперевшись руками в оконную раму, жалеет о выборе супруга. Ли опустил взгляд на кипу бумаг. Он уже вторую неделю пытался навести порядок в делах Рокэ – после смерти Эчеверрии никто ими всерьез не занимался. Работы оставалось еще на долгие и долгие часы. Страдалец у окна патетично вглядывался в ночную даль и время от времени прикладывался к бутылке. Наверное, сочинял стихотворение про отважного лемминга, которого глупый и безрадостный альбатрос все время оттаскивает от обрыва. Лионель обмакнул перо в чернильницу и завершил последнюю, прерванную бутылкой, запись. Затем оттер тряпицей темное пятно с ладони, встал и пошел. Вышел из кабинета, потом из особняка, взял Грато, выехал за ворота и не останавливался до тех пор, пока не уперся в герб с толстой медвежьей мордой. – Добро пожаловать в Бьорнсголу, – усмехнулся хозяин виноградника, вечерявший в скучном обществе футляров с государственными донесениями, – Пить будешь?