Sin comentarios

💥 Джисон

Докатился. Что ещё сказать? И это я даже не про Минхо — про себя. Иначе не могу объяснить, почему в пять часов утра на кухне я сижу и маминой тоналкой замазываю чужой фингал. Минхо корчится, сжимая зубы, шипит: — Нежнее, Джисон. Я тебя молю. А мне прям хорошо, злорадство так и прёт. Ещё бы в рожу пару раз дал, но боюсь, потом придётся волочь эту тушу в ближайшую больничку. А мне это надо? Ещё в деревню сегодня возвращаюсь, маман таких блинчиков обещала. Мммм... Если бы не соседушка, дрых бы и дрых, но нет же. Можно было оставить, но ведь попрётся домой так, а тётю Ми Сук может и инфаркт хватить. Хрень, короче. Я раздражённо закрутил пачку с кремом, откидываясь на спинку кресла. — Чтоб моей матери на глаза не показывался, ей лишние переживания не нужны. Я скажу, что всё хорошо. А ты вали на все четыре стороны. Можешь вернуться к своему парню и жить там, но извинись перед тётей Ми Сук, чтобы она не портила всем настроение. Я уже не вывожу. Минхо на пару секунд окаменел, после чего, растягивая слова, поинтересовался: — А с чего ты взял, что Юджин — мой парень? — Да хоть брат, — как можно непринуждённее пожал я плечами. — Мне поебать. — Ясно, — нахмурившись, кивнул он. — Я вернусь с тобой, поговорю с мамой, но что точно — пусть извинений не ждёт. — Твоё дело, — я поднялся из-за стола, заваривая чай и доставая какую-то деревянную булочку, оставшуюся с прошлого моего приезда. — Джисон... — Что? — Юджин не мой парень, правда... — Я не ясно выразился? Мне поеба... — Понял, — перебил Минхо, поднимаясь следом. — Могу ли я принять душ? — Делай что хочешь, — я засыпал несколько ложек сахара в чашку и, ритмично стуча ложкой по стенкам, отвернулся к окну. Настроение и так было ниже плинтуса, а тут ещё этот. Заколебал, честное слово. Если бы Юджин со мной не связался, так бы и сидели все в неведенье. Мне-то похер. По крайней мере, я себя в этом убеждал, а вот мать моя места себе не находила. Надо ж было ей такой доброй родиться — даже мудаков защищает. Тётя Ми Сук так вообще последние семь дней с таким лицом ходила, что вешаться хотелось. Благо она не знала, с кем именно её сын целовался, а то боюсь, лето бы моё закончилось в травмпункте. Сто раз уже пожалел, что вообще познакомился с Минхо. А тот, будто почуяв, что я о нём думаю, появился на пороге кухни в моей одежде. — Тебе кто её брать разрешал? — прошипел я, сжимая пальцами фарфоровую ручку. — Но моя же грязная. — Как раз в твоём стиле. Минхо поджал губы, сделав шаг мне навстречу. Я стоял не шевелясь и, наверное, даже не моргая. — Джисон, прости меня... Он сделал ещё один шаг, не отрывно глядя мне в глаза. — Прости, пожалуйста. Я не прошу о чём-то большем, просто... давай общаться как прежде. Я хмыкнул — меня это действительно позабавило. А заслужил ли он «как прежде»? Знал ли он, что я привязался к нему, что вступился перед Ми Сук, когда он позорно сбежал? Даже после ножа в спину я продолжал улыбаться и помогать. Даже так не смог сделать больно близкому человеку. Вспоминая всё это, я начинал видеть в себе и матери одно и то же сходство — одну черту характера, которая всю жизнь раздражала меня. Мягкосердечность и жалость. Я ненавидел себя за это и в то же время понимал, что будь все мудаками, мир бы сгнил. — Минхо, — я попытался организовать грамотную речь в голове, заглушить крик, рвущийся наружу, и желание махать кулаками. — Сейчас мы доберёмся до деревни, ты сделаешь вид, что всё окей. А дальше будь добр — не подходи ко мне, не разговаривай, не пытайся куда-то пригласить. Я устал. Устал постоянно привязываться к людям и чувствовать себя брошенным. Думаешь, ты первый? О нет, ошибаешься. Вряд ли, конечно, и последний, но уж точно не самый дорогой. Дай мне спокойно дожить это лето — и мы разойдёмся, как в море корабли. Лицо у парня перекосилось, и он прошептал, сокращая дистанцию до полуметра: — Но я не хочу. — Кто тебя сейчас спрашивает? Я дал тебе шанс, я сам сделал шаг, но ты обрубил всё. И знаешь? Я не хочу наступать на одни и те же грабли постоянно — это достаточно больно. Минхо подошёл совсем вплотную, касаясь моей руки, не отрывая глаз от лица. Он точно душу пытался разглядеть, но не мог. — Ты думаешь, что сейчас всё исправишь? — я усмехнулся, делая очередной глоток. — Думаешь, что после того, как ты, даже не выслушав меня, признал предателем, я к тебе с распростёртыми объятиями прибегу? Ошибаешься, друг мой. Этот мир устроен чуть сложнее. Я произносил эти слова, чувствуя, как ком в горле стоит, как кошки душу скребут. Ведь правда — действительно глаза режет, и не всегда чужие. Минхо всё смотрел на меня, кусая губы и ничего не говорил. А я, хмыкнув, отодвинулся, ставя кружку в раковину: — Автобус через полчаса. Ты как хочешь, а я вернулся.

💥 Минхо

Мы шли с остановки молча, и чем ближе оказывались к дому, тем сложнее мне было унять дрожь в руках. Я старался сжать ладони в кулаки, улыбнуться, но выходило так вымученно, что даже собака бы не поверила. Шаг. Ещё один. Ещё. Мы приближались со стремительной скоростью — ну или мне так казалось. Джисон даже не смотрел в мою сторону. Он вообще не проронил ни слова с момента, как мы вышли за дверь квартиры. Впервые тишина меня так угнетала. Впервые хотелось слушать о чём угодно, лишь бы не собственные мысли. Я вспоминал диалог с Юджином, погружаясь в пучину отчаяния всё сильнее. — То есть ты врезал ему, даже не убедившись, что это он во всём виноват? — А кто ещё? Об этом знал только ты и он. Очень сомневаюсь, что предателем был ты. Я тогда был так уверен в этом, будто мне доказательства на руки предоставили. Захотелось рассмеяться над самим собой. — И тебя это не насторожило? — Юджин нахмурился, отрывая себе новый кусок лепёшки. — Чем? Тем, что он тормоз? — Тем, что, возможно, он не понимал, за что его бьют. Лучше бы он мне тогда ответил. Лучше бы сам Джисон избил меня до полусмерти. Почему он не поднял руку? Почему так паршиво? Я замер на пару мгновений перед открытой калиткой, сделал последний тяжёлый вдох и вошёл внутрь. Никто не встречал меня с битой в руке, никто не стремился меня прикончить. Всё, наоборот, было слишком тихо. Я прошёл вглубь, оглядываясь по сторонам. — Все в доме, — кинул Джисон, разуваясь у входа. — Надеюсь, ты не такое ссыкло, чтобы матери родной не показаться. Такое, Джисон, такое. Я был готов бежать куда угодно, лишь бы не заходить в эту преисподню. Но раз приехал — разворачиваться поздно. И я, скинув кроссовки одним махом, прошествовал внутрь. Всё такое знакомое: прихожая, коридор, гостиная и кухня, где должен был вершиться суд. Стоило мне только взяться за ручку, как ноги предательски затряслись. Я обернулся на Джисона, но тот молча прошествовал в комнату. Нестерпимо захотелось курить. Я не вдыхал никотин уже пару часов, и мой мозг начинал медленно сходить с ума. В обычные дни я не трогал сигареты месяцами, но сейчас мне это было не под силу. Всегда так: навалится стресс на плечи — и начинаешь дымить как паровоз, убивая лёгкие. Я вошёл, не успев подумать. Просто толкнул дверь, оказываясь внутри. Мать стояла у окна, глядя на колышущиеся на ветру листочки яблонь. Её спина была, как обычно, натянута точно струна, плечи напряжены. Иногда мне казалось, что она не умеет расслабляться, веселиться или просто чувствовать. Я не понимал, как она заводит друзей и как жизнь её вообще свела с такой противоположностью, как Джи Ён. — Вернулся, — произнесла она, не оборачиваясь. — Да, — отчеканил я, почему-то решив, что если отвечать без лишней воды, есть шанс на более-менее мирный исход. — Где ты был? Отец сказал, что дома ты не ночевал ни у нас, ни у Сынмина. — Не важно, — я не хотел говорить ни про Юджина, ни про то, что, если надо, я бы и отель снять мог. Раскрывать сейчас карты — себе дороже выйдет. — Ладно, — мать процедила это сквозь зубы, оборачиваясь ко мне. — Мне всё равно, где ты спал эти семь дней, всё равно, как Джисон тебя нашёл. Но ответь мне: почему ты не явился и не объяснил мне всё сам, раз все так рьяно утверждают, что ты не виновен? Почему не отрицал всё, когда мы разговаривали? Разговаривали? Мне стало смешно с этих слов. Когда мы разговаривали? Когда она орала на меня в чужом доме? Или когда ночью после драки с Джисоном она лупила меня по рукам ремнём и истерила, пока Джи Ён не вмешалась? Если это называется разговором, то я Брэд Питт. — Мам, вот скажи: окажись я на самом деле геем, ты бы отказалась от меня? Ты бросила бы сына лишь из-за ориентации? — Ты бы не был мне сыном. Я не потерпела бы в доме такое отродье. Эти люди больные, им не место в нормальном обществе. — Но ты ведь знаешь меня всю жизнь. И если бы я вдруг признался, что мне парни нравятся, как бы это отразилось на тебе лично? — я начинал потихоньку закипать. Ноги больше не тряслись, на смену страху пришёл гнев. — Ты что такое говоришь? — взвинтилась мать. — А как же внуки? А невестка? Как ты можешь говорить, что выберешь вместо этого мужика? — Я лишь предположил. — Это мерзко, Минхо. Эти люди ненормальные. Да они даже не люди. Никогда-никогда больше не смей говорить такую чушь. — Понял тебя, — я выдавил из себя вежливую улыбку. — Рад, что недоразумение решилось. Мать хотела добавить что-то ещё, но я уже вышел за дверь, нос к носу сталкиваясь с тётей Джи Ён. — Минхо? — она замерла на месте, разглядывая моё лицо. — Не знала, что ты уже вернулся. — Здравствуйте, — я попытался обойти её и закрыться в туалете хотя бы на пару минут, хотя бы перевести дух. Но она не позволила мне сделать и шагу в том направлении. — Выйдем, — приказала женщина, таща меня за локоть. Я хотел было вырваться, психануть, что-нибудь разбить, в конце концов просто упасть на колени и разреветься, но она не позволила, впиваясь тонкими пальцами в кожу. — Тётя Джи Ён, — взмолился я. — Давайте не сейчас? Она взглянула на меня так, как никто никогда не смотрел. То ли с жалостью, то ли с разочарованием, то ли вообще с раздражением, но ничего не сказала, продолжая свой путь. Мы вышли на улицу. Прохладный воздух остужал виски. Я не мог себя заставить посмотреть на женщину, что буквально спасла меня, убедив мать, что я не гей. Она села в беседке, приглашающе указывая на соседний стул. Я покорно опустился, постукивая одной ногой. — Успокойся, — чуть помолчав, попросила она. — Я не собираюсь тебя тут бить. Мы просто поговорим. От этого «мы просто поговорим» легче не стало. Наоборот, сердце заколотилось сильнее. — Минхо, — позвала меня женщина. — Ты знаешь иностранные языки? — Да, — удивлённо моргнув, кивнул я. — Какие? — Английский и китайский. — Тяжело было их учить? Я задумался. С английским проблем не было никогда, он давался вообще без проблем, но вот китайский... Это мой личный сатана, одновременно прекрасный и жестокий. — Терпимо. Я не заметил, как нога успокоилась, дыхание замедлилось, а я уставился в пустоту, вспоминая хоть что-то и надеясь, что за лето не успел деградировать. — Тебе лучше, — улыбнулась Джи Ён. — На, хлебни, — она протянула мне бутылку воды, и я вцепился в неё. Будто жажда мучила меня уже несколько недель. — Минхо, я была той, кто узнал обо всём первым — и о тебе, и о Джисоне, и о Джэ Боме, о вашей ссоре и её последствиях, о драке и её мотивах. Я могу понять обе стороны, но можешь ли это сделать ты? Я сжал зубы, готовясь к удару, пощёчине, да к чему угодно. Я заслужил. И если тётя Джи Ён не стала доводить до того, чтоб меня выгнали из дома, не факт, что она не хочет уничтожить меня морально. — Что вы хотите услышать? — прошипел я, наклоняясь вперёд. — Я хочу знать, как повлияли на тебя все события? Что ты планируешь делать? — Никак. А существовать я планирую так же, как и раньше. В моей жизни ничего кардинально не изменится. Как только мать обо всём забудет — а помнить такое дерьмо она долго не будет, потому что это позор — я продолжу учиться и всё. — Ты будешь всю жизнь скрывать ориентацию? — А вы видели, что со мной сделают, если я поступлю иначе? Та кивнула, а я более-менее остыл, откидываясь обратно на спинку. — А что насчёт Джисона? — вдруг тише спросила она, и мне точно нож под рёбра вонзили. Было больно. Даже очень. — Я не побеспокою его больше, — пообещал я, с трудом удерживая лицо. *** В тот день я лёг спать в гостиной. Жёсткий диван впивался в кости, лунный свет из-за не до конца задёрнутых штор пробивался в комнату. Я смотрел в потолок и прокручивал в голове сотни разных сценариев своей жизни, приходя к одному и тому же выводу: «Лучше бы я не рождался». Мы не разговаривали с Джисоном почти две недели, обходили друг друга за километр, старались не пересекаться на кухне или в других местах. Тётя Джи Ён иногда смотрела на нас расстроенно, но больше ничего не говорила. А я уже отсчитывал дни до конца этого чёртова лета.