Не твой герой

— Если кто-то из вас сейчас собирается обосраться от давления, лучше скажите сразу, — в комнате кто-то тихо хмыкнул, но Свани даже не улыбнулся. — Потому что там, — продолжая свою речь, он ткнул пальцем куда-то в сторону арены за стеной, — вас никто жалеть не собирается. — Поэтому сразу забудьте эту хуйню про идеальный матч — такого не будет. Будут глупые смерти, плохие раунды и моменты, когда вы захотите начать форсить херню. Так что сейчас ваша главная задача — это собраться и показать игру в CS, на которую вы способны. После последних слов тренера в комнате ненадолго повисла хрупкая тишина, которая обычно появлялась только перед большими матчами. Расмус поднялся первым, хлопая по плечу рядом сидящего Джастина, Неманья уже потянулся за бутылкой воды, а стафф начал что-то быстро обсуждать между собой уже ближе к выходу. За стеной арена продолжала гудеть тяжёлым непрерывным рёвом, который пробирался сюда даже сквозь закрытые двери. Илья на секунду прикрыл веки, прежде чем наконец-то сдвинуться с дивана следом за остальными. Голова всё ещё оставалась неприятно тяжёлой после вчерашнего, но хотя бы уже не раскалывалась так, как ночью. Сон, пусть и слишком короткий для его вымотанного тела, всё-таки немного привёл организм в чувство, оставив после себя странный намёк на слабость под кожей и вязкую усталость, которые никак не хотели уходить окончательно. Хотя, если честно, он до сих пор смутно помнил половину того вечера. Помнил только, как в какой-то момент, уже почти проваливаясь обратно в сон, всё-таки написал в общий чат, что выйдет на матч. А вот сообщения от Николы почему-то врезались в голову слишком отчётливо, словно мозг решил их намертво впечатать в память несмываемыми чернилами.  Илья до сих пор не понимал, что его смущало больше: сам факт того, что Ковач вообще ему написал или то, насколько нереальным это ощущалось даже сейчас, спустя почти сутки. На внятный ответ тогда у него не хватило ни концентрации, ни сил, но дикое, радостное ощущение от этого события всё равно пробивалось сквозь утомление. Да и говорить альфе причину своего состояния он не хотел.  Точнее — не мог заставить себя начать этот разговор даже по переписке, когда есть возможность банально обдумать то, что собираются печатать его непослушные пальцы, и не смотреть в эти проницательные, испытующие глаза.  После той ночи всё внутри сбилось с привычного ритма, и мысль о том, что альфа узнает правду раньше времени, и ещё не от него, ощущалась слишком уязвимо. Они ведь договорились дождаться окончания турнира, дождаться нормального момента, когда вокруг не будет давления, шума, измотанности и постоянного ощущения, что за ними наблюдают со всех сторон. Илья правда хотел с ним поговорить, но сказать, что ему было страшно — значило не сказать ничего. Омега не знал, как именно он вообще вывалит всё то, что кропотливо скрывал от Николы больше полутора лет. Как объяснит, что тогда, в свои шестнадцать, испугался и не нашёл в себе сил рассказать о том, что учуял его запах, учуял их истинность — и в итоге растерялся. А потом, глядя на всю ту сложную путаницу между ними, уже не понимал, стоило ли возвращаться к этому, и каждый раз мысленно зашивал себе рот, осознанно отрицая очевидное. Но сейчас, после их секса, это молчание перестало быть его личной защитой и в результате работало от обратного принципа. Оно медленно, неторопливо проникало в самые сокровенные уголки сознания, отравляя все мысли подобно яду. Разговор же перестал быть просто чем-то «возможным» в будущем — он стал необходимостью, иначе его просто разорвёт от догадок: как альфа отреагирует, что будет дальше, будут ли они вообще… И именно это ожидание казалось хуже любого разговора, постепенно превращая собственное воображение Осипова в бесконечную череду катастроф. В голове одна за другой всплывали самые разные версии будущего — от напряжённого молчания между ними до проблем внутри команды и пристального внимания комьюнити, которое точно не упустило бы возможности обсудить тот факт, что в единственной тир-1 команде, где вообще был омега, каким-то немыслимым образом оказался ещё и его истинный альфа. Стоило этой мысли вновь всплыть в голове, как Илья рефлекторно повернул голову в сторону Николы и сразу поймал на себе внимательный взгляд светло-голубых глаз, словно тот наблюдал за ним уже какое-то время. Осипов почти сразу же отвернулся, пугаясь неожиданно быстрого зрительного контакта.  Команда постепенно подтягивалась к выходу из коридора, где у сцены всегда собирали игроков перед началом турнира. В привычной предматчевой суете было что-то родное и успокаивающее, и если бы не шаткое состояние омеги, он бы с удовольствием насладился этим.  Илья молча встал на своё место в шеренге. Первым, как обычно, оказался Расмус. Следом — Хантер, чуть дальше Джастин. Четвёртым встал сам снайпер, чувствуя, как под лопатками неприятно тянет от напряжения, а уже через секунду позади остановился Никола — настолько близко, что у Осипова на секунду сбилось дыхание, будто его лёгкие сжали изнутри. И когда на арене уже светилась эмблема самураев, на чёрных футболках были разглажены все складки, а стафф открыл дверь, ведущую к сцене, Илья почувствовал чужое щекочущее дыхание рядом с виском. — Ты как вообще? — спросил Ковач практически на грани слышимости. — Нормально себя чувствуешь? Сейчас лёгкие не просто сжало — их будто выжгли едким аммиаком, который разъедал альвеолы до тупой боли, и ещё сверху залили кислотой. Омега едва заметно напряг плечи, через силу делая вдох, и в следующую секунду всё-таки оглянулся через плечо, встречаясь взглядом с Николой. От этой дистанции в ноль целых ноль десятых блондина вновь выбило из равновесия. Его тихий, невозможный в окружающем шуме голос прозвучал исключительно для него одного. На несколько мгновений Илья просто завис, слишком отчётливо ощущая чужой взгляд на себе, тепло, исходящее от альфы, и эту невыносимую близость, от которой мысли моментально превращались в расплывчатую кашу. Он едва заметно сглотнул, заставляя себя во второй раз отвернуться первым. — Да, — ответил Осипов чуть хрипло, стараясь, чтобы голос звучал хотя бы относительно нормально. — Всё хорошо… …когда ты такой рядом со мной. Остаток фразы скатился тугим, неозвученным комом по пищеводу. Кончики ушей моментально залило жаром, и Илья сильнее вцепился коротко стриженными ногтями себе в ладони, мысленно благодаря полумрак коридора, который хоть немного скрывал его состояние. К счастью, продолжить этот разговор им не дали. — Выход через десять секунд! — донеслось откуда-то сбоку, мгновенно разрушая повисшую между ними тишину. Осипов с облегчением сделал шаг вперёд, врываясь обратно в реальность, за пределы этого странного, слишком тесного пространства между ним и Ковачем. А спустя несколько мгновений их буквально вытолкнуло навстречу сцене. Свет софитов ударил по глазам настолько резко, что Илья машинально сощурился, на секунду теряясь в ослепляющей белизне, а следом по барабанным перепонкам прокатился оглушающий рёв арены — громкие возгласы, хлопки, свист, скандирование никнеймов, сливающиеся в один сплошной шум, от которого внутри всё одновременно дрожало и вспыхивало адреналином. По огромным экранам уже бежала трансляция, камеры скользили по трибунам, выхватывая различные плакаты в поддержку участников, флаги стран и лица болельщиков, а голос ведущего разносился под сводами площадки, по очереди представляя игроков. На этот раз всё было иначе. Обычно встречи с Фурией случались значительно позже — где-нибудь на подступах к финалу, когда цена каждой ошибки становилась особенно высокой. Но сегодня они столкнулись ещё в полуфинале, и одного взгляда на заполненные трибуны хватило, чтобы понять: зрители ждали этого противостояния не меньше самих команд. Аплодисменты прокатились по залу новой пульсирующей волной, когда игроки заняли свои места за столами, и атмосфера предстоящего матча казалась чуть ли не электрической от нарастающего напряжения. Илья опустился в кресло, автоматически поправил мышку, проверил коврик, убедился, что настройки на месте, и натянул две пары наушников. Вокруг него на экранах мелькали последние технические проверки, а надзиратели обходили столы и проверяли, что всё готово к началу. Через несколько секунд на табло появился отсчёт, а затем сервер окончательно загрузился.  Первая карта полуфинала началась, и сразу же всё пошло не так. Пистолетный раунд на Мираже за атаку G2 всё-таки забрали — уже в самом конце Нико поймал Ксерато прямо на дефьюзе, сорвав последние секунды для опоннентов и оставив бомбу тикать дальше. Арена взорвалась оглушительным воплем, и самураи получили стартовое преимущество, а Илья только сильнее нахмурился, вытирая со лба несуществующий пот. Первые три раунда ушли в их копилку. Вот только сам он в этой победной серии словно отсутствовал. Ноль. Ноль киллов. Три смерти подряд. Каждый раз всё происходило одинаково: стоило ему найти нужный тайминг, как Молодой или Екиндар оказывались быстрее. Стоило омеге занять вроде бы и выигрышную позицию — его тут уже чекали. И как только он начинал верить, что сейчас получится зацепиться за игру — экран снова отбивал постыдной темнотой.  На четвёртом раунде он наконец сделал хоть и не особо решающий, но всё же свой первый фраг, который после унизительного, слишком долгого для Ильи нуля ощущался глотком свежего воздуха. Эта же партия закончилась выигранным клатчем со стороны Юриха — Нико остался один на один и вновь не дожал ситуацию, заставив всю команду лишь раздражённо переглянуться после поражения. С этого момента бразильцы словно проснулись окончательно. Соперники начали играть заметно наглее, чаще лезли вперёд, а по ощущениям и относительно свежая кровь в их команде — Молодой — вовсе сошёл с ума, выдавая против G2 игру жизни, практически беспрерывно ловя уже заметно нервного Илью даже в самых закрытых, невидимых позициях, вынося его из раза в раз прямо в голову. Снайпер из команды напротив будто заранее знал, где именно находится очередной угол обзора. Несколько раз Илья даже успевал увидеть его фигурку, но этого хватало лишь на мгновение перед следующей по счёту смертью. А сам омега всё ещё никак не мог поймать ритм карты. Ему каждый раз чего-то не хватало: доли секунды, одного шага, одного патрона. Но особенно неприятным отбивалось в мозгу совершенно другое — короткие взгляды Нико между раундами. Казалось бы, ничего примечательного: обычная проверка или попытка понять, всё ли в порядке, и только это привычное молчаливое присутствие рядом. Илья ловил их и тут же отворачивался, будто они обжигали лицо сильнее любых поражений. Потому что злиться на себя он привык давно. Разочаровываться, возможно, тоже. А вот выдерживать этот спокойный взгляд, в котором не читался привычный упрёк, а оставалось лишь ожидание, оказалось неожиданно тяжело. С каждым новым проигранным разменом становилось всё сложнее не думать о том, что он снова не тянет — как тогда, в самом начале карьеры, когда за каждой его глупой ошибкой неизменно следовал строгий, выжидающий взгляд старплеера, в котором всегда ощущался давящий, горький осадок. И даже себе Осипов боялся признаться, что сейчас его пугает не столько возможный проигрыш пантерам, сколько необходимость повернуть голову влево и снова поймать тот самый, почти забытый взгляд Ковача — собранный, безэмоциональный и дающий понять, что он вновь не справился. Ведь омега прекрасно понимал, что команда не проигрывала — проигрывал именно он. G2 ещё держались за счёт отдельных удачных раундов благодаря отличным коллам Расмуса, относительно стабильной игрой братьев Ковачей, но Фурия, жаждущая стереть их в порошок, постепенно забирала карту под свой контроль, всё увереннее перекрывая пространство и наказывая за малейшие ошибки. Когда на главном экране загорелось 13:9, Илья даже не задержался взглядом на итоговом счёте — в конце он уже понимал, что камбэкнуть эту карту им не под силам. Гораздо хуже для него оказалось другое: цифры индивидуальной статистики, вспыхнувшие перед глазами безжалостными 11/18. Он на секунду застыл, словно пытаясь заставить их исчезнуть или хотя бы измениться, но монитор не дрогнул. Илья почувствовал, как внутри всё противно сжалось — даже в один КД выйти не получилось. Осипов медленно снял наушники, стараясь не смотреть по сторонам, не смотреть туда, влево, главное не на него, и несколько коротких мгновений надеялся найти у себя в голове объяснение тому, почему весь Мираж ощущался одним длинным раундом, в котором он постоянно оказывался не в том месте и не в то время. На перерыв он поднялся крайне неохотно.  Тело всё ещё отказывалось слушаться, а неприятное послевкусие вчерашнего сбоя давало о себе знать — и как бы Илья ни пытался убедить себя в обратном, легче не становилось. Он чувствовал себя откровенно хреново, но упрямо делал вид, что всё в порядке. Потому что «золотому мальчику» нельзя лажать, нельзя распадаться на части и нельзя так хуёво играть. В его ватной голове было много этих категоричных «нельзя», но помогало ли это выдерживать весь напор, который он сам на себя навалил? Ответ был очевиден. Когда Свани чуть ли не под руку взял потерянную, застрявшую в своих рассуждениях омегу, последний наконец-то вынырнул из цунами своих мыслей.  — Пошли, — коротко бросил тренер, силком вытягивая младшего, который, кажется, прилип к своему месту.  На улице, даже несмотря на то, что конец июля обещали жарким, воздух был холоднее, чем внутри, и на секунду это даже помогло.  Команда вышла следом, и это уже само по себе возвращало блондина в реальность, потому что нельзя было просто безучастно стоять в стороне.  Ян заговорил первым, и голос у него уже был спокойнее, чем утром, без лишней резкости, потому что альфа прекрасно понимал, что сейчас давить смысла нет. — Одна проигранная карта ничего не значит, вы это сами прекрасно знаете, — он обвёл их взглядом. — Ваша задача остаётся прежней: показать тот CS, который вы умеете играть. — Покажем, ты не сомневайся, — протянул лениво Хантер.  Илья это слышал, но все фразы доносились до его перевозбужденного, огорчённого собственным провалом мозга словно через слой воды. Наверное, в каком-то смысле он все же смог потонуть в своем же цунами. Тренер задержал на омеге взгляд чуть дольше. — Илья, — обратился он к снайперу, и тот сразу же поднял на него свои огромные, отдающие печалью глаза, — мы всё понимаем. Вчера тебе было плохо, и выходить в таком состоянии — не лучший вариант, но ты держишься. Это видно и похвально, но тебе нужно просто чуть собраться. Осипов смог лишь дежурно кивнуть на очередную подбадривающую речь и вновь будто сжался до неимоверно маленького размера, потому что теперь на него из команды глазели все. Он не выдержал и на секунду опустил взгляд, но боком всё равно ловил обращённое на себя внимание. Точнее, только его и ловил. Нико. Стоило вновь поднять глаза, как они тут же столкнулись в чем-то странно-интимном, растянутом во времени. Никола же не отворачивался. Он просто неторопливо скользил взглядом по его лицу, считывая нахмуренные брови, сжатые губы и едва заметное подрагивание пальцев. Илье на секунду показалось, что он сошёл с ума, потому что альфа смотрит так, словно… почти касается. И в следующую секунду Ковач едва заметно приподнимает бровь. Жест был совершенно обычным, но Осипов почему-то ощутил себя ещё более неловко. Он тут же разорвал этот неконтролируемый зрительный контакт, вновь уставившись куда-то в пол перед собой. Этот дикий контраст в их с альфой взаимоотношениях каким-то образом к общему фону успевал крутиться в голове у омеги, когда его резко перебил голос Расмуса. Капитан посмотрел в телефон, коротко выдохнув, и сказал, что пора возвращаться обратно. И очередная мысль о Николе, которая почти что въелась червяком в извилину, просто оборвалась.  В следующий миг команда G2 сразу же двинулась обратно на сцену, шаг за шагом врываясь в привычную адреналиновую атмосферу. Внутри арена жила своим ритмом: зрители подтягивались на места после паузы, гул из различных языков усиливался, встречая игроков так, будто игра не останавливалась ни на минуту.  Илья шёл чуть позади остальных, пытаясь заставить голову вернуться в привычное состояние, вогнать себя хоть как-то обратно в игру, в этот знакомый, заученным им с детства, собранный режим, где всё лишнее не имеет права на существование. — Настраиваемся. Даже если это и не наш пик, но карту нам забрать по силам, — выкрикнул Хукси, поворачивая поочередно голову то вправо, то влево, когда остальные участники занимали свои места. Нюк начался плотно. Каждая секунда превращалась в размены и попытки удержать темп, и уже в первые тридцать секунд Юрих открывает карту для Фурии фрагом, снимая Джастина и ломая для G2 привычный, размеренный старт, хотя последние и начинали за сильную сторону КТ. Омега почти сразу возвращает команду в раунд первым киллом, цепляя момент и давая шанс, который тут же ускользает от самураев, когда Ксерато вместе с Фолленом добивают его на девяти ХП и закрывают раунд за собой. Счёт 1:0 не в их пользу болит у Осипова под рёбрами. Во втором раунде G2 пытаются ответить форсом, но ситуация снова уходит в хаос, где плент, размены и давление от Фурий просто не оставляют пространства для стабилизации, и бомба в итоге взрывается, закрепляя ещё один раунд за бразильцами. Вновь счёт 2:0 не в их пользу бьёт Осипова по щеке.  В четвёртом раунде игра наконец начинает ломаться в другую сторону — флешки режут обзор, хаешки забивают пространство, а дым рвёт видимость у рампы. Вся территория словно превращается в плотную мясорубку, когда уже зритель с трудом понимает, где и что. Илья находит хедшот по Екиндару, стараясь изо всех оставшихся сил зацепиться за раунд, но дальше всё снова идёт не по плану, потому что Никола занимает рампу, принимает выход сразу трёх бразильцев и забирает одного, но его тут же сносят. Какими-то титаническими усилиями G2 стирают злосчастный ноль с табло над ними, заменяя его единицей. После этого в вену Осипова словно вкалывают конскую дозу норадреналина — он резко собирается, забывая про свое состояние, про вчерашний день, про напряжение с трибун, и начинает постепенно врубаться в игру. Омега наконец-то, с привычной ему характерностью, начинает читать действия оппонентов чуть раньше, чем они происходят, но даже это не спасает в пятом раунде, где Молодой снова находит момент и убивает его, сбивая темп G2 обратно в разгромный ноль. Дальше карта превращается в плотный, вязкий, разменный матч, где никто и никому не даёт чистого преимущества, и к двенадцатому раунду счёт выравнивается — 6:6. Смена сторон кажется спасением — хотя бы есть возможность набрать в лёгкие побольше воздуха. Теперь G2 на террористах, и игра парадоксально начинает меняться в их пользу. Они всегда лучше держались за атаку: динамика становилась свободнее, решения быстрее и фраги точнее. Где-то между этим у Ильи испаряется ощущение постоянного давления, пока счёт не доходит до 12:12 и не уходит в овертайм. Там всё снова заваливается ещё ближе к грани, и при счёте 15:14 остаётся всего один раунд до победы в полуфинале для Фурий, и именно в этот момент начинается сумасшедший клатч, когда, казалось бы, для G2 уже всё решено не в их пользу. Бомба уже стоит, противно тикая в наушниках.  Они остаются одни с Нико против троих. Количественное преимущество не на их стороне. Всё или ничего? Их уже почти идеальная, синхронная игра, которая однажды довела их до победы в финале — сработает ли она снова здесь? Омега заходит с будки, и в этот момент Фурия уже держат слишком выгодные позиции, будто раунд уходит из рук ещё до контакта, и когда Молодой промахивается, в размен тут же влетают Нико и Илья, чувствуя в воздухе небольшой шанс. Ковач сразу же забирает Юриха, но тот в ту же секунду вместе со своим капитаном вырезают его в ответ, и вся карта на долю мгновения сжимается до одного последнего размена, где Монеси находит Ксерато и вновь меняет сценарий. Илья остаётся в клатче против Фоллена — у того ярко красным мигает шесть ХП. В этот момент вся арена уже понимает, что тот трейд, где G2 не убили Габриэля, может стоить им всего. Он напрягается так, что взгляд буквально режет экран, считывая угол за углом быстрее, чем успевает сформироваться мысль, и это даёт ему тот нужный микросдвиг — он вылавливает противника сверху и не оставляет ему ни единого шанса выжить. Илья тут же срывается дикой рысью в дефьюз, не позволяя себе задержаться. Пальцы работают на автомате, пока бомба уже почти упирается в ноль таймера, и всё, что остаётся — это несколько скоротечных мгновений, которые либо заканчивают игру, либо переворачивают её окончательно. И на последней грани, когда кажется, что звук уже должен был поглотить всё, происходит невероятное. Арена взрывается, будто её ломает изнутри — воздух рвётся на части, и следом накрывает неуправляемый рёв трибун, срывающийся в хаос. Зрители вскакивают с мест, камеры мечутся по лицам болельщиков, кто-то хватается за голову, кто-то орёт, кто-то просто не понимает, что только что увидел, потому что даже в повторе это выглядит нереальным. И только потом приходит осознание. Он раздефьюзил бомбу на последней миллисекунде. Осипов сам не понял, в какой момент развернулся влево. Возможно, это был остаточный выброс адреналина после клатча, или, возможно, всё ещё звенящий в ушах крик трибун, который никак не хотел стихать даже сквозь наушники, но стоило ему повернуть голову, как взгляд почти сразу нашёл Николу. Тот смотрел прямо на него и улыбался. Совсем чуть-чуть, уголком губ, но этого оказалось достаточно. От этого вида у Ильи точечно кольнуло в груди. Сердце почти болезненно сжалось, явно намереваясь сломать рёбра в нескольких местах.  А затем Илья вдруг понял, что чувствует запах. Не призрачное воспоминание, а самые настоящие нотки сухой древесины, всё ещё слабые, приглушённые, почти забытые для его рецепторов, но достаточно отчётливые, чтобы от них на мгновение всё тело прошибло электрическим током. Тот самый. Такой же, каким он запомнил его ещё в самом начале, когда только пришёл в команду, когда впервые почувствовал на тренировке, когда впервые его лёгкие ласкали этим дурманящим, свежим запахом. Аромат ударил одновременно и в голову, и в бронхи, принуждая на короткое мгновение выпасть из окружающего шума, и Осипов вдруг с пугающей ясностью осознал, что совершенно не скучал по этому ощущению. Потому что его натурально вело. Блять, кажется, ему всё же нужно было принять половину таблетки. И вместе с этим запахом возвращалось всё остальное — мысли, которые он старательно задвигал подальше; вопросы, на которые не имел ответов; и нелепое чувство, что рядом с Николой ему почему-то становится одновременно спокойнее и тревожнее. Будто одна его часть наконец находила то, что искала, а другая тут же начинала паниковать от самого факта, что он вновь может почувствовать его.  Они непозволительно долго смотрели друг на друга. Дольше, чем следовало. В какой-то момент Никола едва заметно прищурился, словно тоже что-то уловил, и Илья, сам того не замечая, сделал ещё один вдох, чуть глубже предыдущего. Этого хватило, чтобы он почти сразу отвернулся, смущаясь своей собственной реакции. Омега заставлял себя снова смотреть на экран, на магазин, на статистику, на что угодно, кроме альфы слева, потому что иначе рисковал окончательно потерять ту хрупкую концентрацию, которую с таким трудом собирал по кускам весь этот турнир.  И, наверное, только поэтому он вообще сумел доиграть оставшиеся карты. Был третий овертайм на Нюке, где он, укутанный тонким запахом своего истинного, чуть не сошёл с ума.  Как он сумел хладнокровно доиграть и ещё и в добавок принести несколько важных фрагов, выгрызая G2 победу на второй карте? Осипов сам без понятия. Потом Даст, который словно издевался над обеими командами и тоже никак не хотел заканчиваться, раз за разом утаскивая их в новые, бесконечные столкновения. К концу серии Илья уже перестал рваться за счёт — игра растянулась почти на сотню раундов, выжимая из игроков всё, что в них оставалось. Но хуже всего было то, что сквозь усталость, адреналин и бесконечный шум он продолжал чувствовать слабый запах сухой древесины каждый раз, когда позволял себе хоть на секунду забыть о том, что должен смотреть только вперёд в монитор. И когда счёт наконец-то снова добрался привычных на этом турнире овертаймов, оповещая яркими 17:18, пришло понимание того, что им снова остаётся последний решающий раунд. Пространство сжимается до узкого коридора звуков, когда Хантер выходит первым. Альфа делает два быстрых фрага, и Екиндар с Фолленом падают практически подряд, но всё-таки Ксерато, находящийся в этот момент за коробками, не прощает и прошивает участника G2 смертельным в голову. Джастин добивает Юриха — ещё это на один шаг ближе к тому, чтобы всё закончить. И именно в такой решающий момент запах Нико становится сильнее. Илья на долю секунды уводит взгляд с экрана, и тут же резко возвращает его обратно, приказывая себе не сбиваться. Он заставляет каждую мышцу рук напрячься в болезненном тонусе, слёзно просит мозг не отпускать контроль, не проваливаться с головой в эту ненужную реакцию, выбивающую его из игры в совершенно неподходящее для этого время. Ксерато и Молодой остаются вдвоём на точке А и всё-таки успевают поставить пачку, вытягивая из ситуации последний возможный шанс, но это уже выглядит как обычная попытка доиграть с гордостью. 2 против 4 игроков G2 в таком состоянии почти не оставляли пространства для чуда. И его не происходит. Самураи грамотно разжимают позиции, синхронно занимая углы. Их выход длится меньше трёх секунд — и два, таких долгожданных, желанных килла отбиваются в запястьях пульсом выше ста. Оранжевые иконки пантер вмиг приобретают уродливо серый оттенок. И то самое световое табло, которое всё это время словно фиксировало бесконечность, теперь выглядит как последняя точка, уведомляя о выигрыше G2. Четыре, мать его, часа. Четыре часа, за которые Илья перестал различать, где заканчивается дезориентация и начинается сосредоточенность, потому что всё слилось в одно сплошное напряжение, держать которое можно было только на упрямстве и каком-то животном автоматизме. Ему до конца не верилось, что этот матч подошел к концу.  Осознание победы догнало их всех не сразу. Получилось действительно яркое, зрелищное противостояние. Наверное, для половины этот матч вообще оказался одним из лучших, если не лучшим. Слишком много сил, упорства он выжал из обеих команд, оставив после себя лишь усталость, гудящую где-то на краях черепов. Поэтому первые секунды после финального раунда все просто сидели на своих местах, пытаясь понять, действительно ли это наконец закончилось. Потом же эмоции всё-таки прорвались. Хукси первым вскочил из-за стола, вскидывая руки вверх, и трибуны взорвались таким рёвом, что тот на мгновение заглушил поздравления ведущего.  Они победили, и аренда со всем теплом отдавала им свою энергию.  Дальше всё пошло по привычному сценарию: рукопожатия соперникам, короткие благодарности за игру, комментатор, который почти сразу утащил капитана на интервью, вспышки камер и суета вокруг сцены. Илья едва ли фиксировал хоть половину происходящего. Зато ему совершенно не нужно было фиксировать запах сухой древесины, который за несколько часов въелся в кожу. Нико стоял чуть в стороне, о чём-то переговариваясь с Ксерато, и Осипов вновь не мог отвести от него взгляд. Потный после тяжелейшего матча, счастливый, с искрящимися глазами и растрёпанными волосами, Ковач выглядел до невозможности живым и привлекательным. Сильный, уверенный, смеющийся с чего-то, он словно заманивал в ловушку, медленно оплетая её липкой паутиной, из которой Илья, кажется, давно перестал искать выход. Отлепить взгляд сейчас почему-то приравнивалось к самоубийству. Поэтому он продолжал смотреть — ловил каждую улыбку, каждое движение, каждый поворот головы и с каким-то обречённым спокойствием понимал, что роет себе яму собственными руками. Осталось меньше суток. Завтра всё решится. Таймер в голове сокращался с каждой секундой.  И омега совершенно не представлял, что окажется больнее: узнать, что Нико хочет быть с ним, или узнать, что нет. — Илья, выезжаем через пять минуты, — голос одного из членов стаффа прозвучал совсем рядом, заставляя его наконец оторвать взгляд от Николы. Тот всё ещё о чём-то разговаривал с ребятами из противоположной команды, улыбался, жестикулировал, и, наверное, совершенно не подозревал, сколько проблем создаёт одним своим существованием. Илья лишь коротко кивнул, подхватил рюкзак и вслед за остальными направился к выходу. Арена стремительно пустела, и это уже означало, что время перевалило далеко за полночь.  Автобус мягко покачивал их на вечерних дорогах, увозя победителей обратно в отель. Команда постепенно отходила от четырёхчасового марафона: Джастин привычно уткнулся в телефон, изредка переговариваясь с Хукси, разбавляя общий фон тишины в машине.  Илья же продолжал сидеть в своей тревожной голове, отрезанный от всего происходящего наушниками и собственными мыслями. Вдруг автобус качнуло сильнее, и омега вскинул глаза, машинально пытаясь удержать равновесие, и по какой-то нелепой ошибке, которую за последние месяцы совершал уже, наверное, тысячу раз, снова врезался взглядом в голубые глаза рядом сидящего Ковача.  И почему-то окончательно и бесповоротно пропал. И именно это вдруг оказалось самым страшным — не завтрашний разговор, не их истинность, которая свежим ароматом накрывала блондина с головой, не вероятность услышать то, к чему он был не готов.  А простая, до смешного очевидная мысль, которая наконец-то догнала его среди вечерних огней за окном и усталости. Дело было в том, что Илья, кажется, утонул в этих глазах задолго до того, как нашёл в себе смелость это признать. Возможно, ещё тогда, когда начал замечать Нико чаще остальных, когда стал безошибочно находить его взглядом в любой комнате, когда вдруг обнаружил, что помнит интонации его голоса лучше, чем собственные планы на ближайшую неделю. Всё произошло настолько постепенно и незаметно, что он даже не понял, в какой момент перестал искать этому объяснения. Сейчас же ему некуда было бежать от самого себя. Самая громкая, напрочь убивающая его мысль вертелась где-то на кончике языка — дело было не только в запахе, который увесистой тенью преследовал его весь вечер. Даже не в гормонах, не в истинной связи, не в обстоятельствах, которые столкнули их вместе.  Правда была гораздо проще, оттого и намного страшнее.  Дело было в самом Нико. В его спокойном голосе, который почему-то всегда пробирался сквозь любой шум.  В его взгляде, от которого Илья до сих пор терялся так же позорно, как в первый раз. В его редких улыбках, каждая из которых почему-то оседала в памяти плотным клином.  Всё дело было в самом альфе, который сейчас сидел рядом, расслабленный после долгожданной победы, с растрёпанными волосами и отблесками фонарей в голубых глазах. Они продолжали смотреть друг на друга, и с каждой секундой щемление в сердце нарастало в геометрической прогрессии.  Илья не хотел разрывать этот зрительный контакт. Правда не хотел. Хотел цепляться за него ещё немного, прилипнуть зрачками, позволить себе эти несколько лишних секунд, которых ему всё равно никогда не хватало. Хотел рассматривать каждую его морщинку, каждый маленький шрам, гладить глазами расслабленную линию плеч и эту непривычную мягкость, которая появлялась у альфы только в редкие моменты, когда он находился совсем без сил.  Красивый. Господи, какой же красивый. И от этого становилось только хуже. У Ильи где-то внутри, глубоко под тревогой, усталостью и остатками адреналина, поселилось совершенно невыносимое желание оказаться ближе. Сократить эти жалкие сантиметры между ними, коснуться, почувствовать его тепло не через случайные столкновения плечами или украденные секунды рядом, а по-настоящему. Настолько близко, насколько только возможно. Кажется, запас кислорода подходил к концу, ведь он даже не заметил, как всё это время не дышал.  В какой-то момент телефон в его руках превратился в единственное спасение. Он резко опустил взгляд в экран, въедаясь в него так, словно там действительно было что-то важное, хотя перед глазами расплывались совершенно бессмысленные строчки. Главное — занять руки и дать себе повод отвлечься, иначе последствия его внезапного адреналинового всплеска рисковали стать слишком заметными.  Сидящий напротив Хантер поднял взгляд от телефона и украдкой посмотрел сначала на одного, потом на второго, и незаметно усмехнулся. Иногда ему казалось, что эти двое искренне считают себя очень хорошими актёрами. Это было даже трогательно.