things we turn away from (вещи, на которые мы закрываем глаза)

Чимин выдерживает целую неделю до следующей встречи, где ему можно просто прижаться к кому-то и почувствовать тепло. Хотя, если честно, не стоило ему тянуть так долго. Намджун ведь прямо сказал: «Звони, когда понадобится — у меня почти всегда найдётся время либо в тот же день, либо на следующий». Но какая-то глупая, упрямая гордость не давала ему взять телефон — и он прожил одну из самых тяжёлых недель в своей жизни, так и не позвонив. А может, дело было не только в гордости: звонок означал бы признать, насколько ему плохо. Признать — и остаться наедине с этим в своей огромной квартире, где единственным утешением была бы лишь назначенная встреча… слишком далёкая, чтобы действительно помочь. Всё началось с пустяка — нелепого обвинения в пении под фонограмму, запущенное каким-то дурацким таблоидом и раздутое хейтерами, приложившими аудиозаписи далеко не лучших вокальных моментов Чимина. По сути, ничего нового, ничего по-настоящему серьёзного. И всё же он сам не мог понять, почему именно на этой неделе это ударило так больно. День за днём он заставляет себя забыть, внушает себе: если придашь этому значение, значит, проиграл. Он ведь не поёт под фонограмму — по крайней мере, не больше, чем другие. Это не важно. Таблоиды и хейтеры редко говорят правду, это не важно. Про него уже столько всего говорили публично, что пора бы научиться пропускать это мимо себя. Он и сам признаёт, прежде всего он танцор, а уже потом певец. В танцах всё было иначе. Он вложил в них невероятное количество сил, но там его вела вперёд внутренняя искра, талант и страсть, которые поднимали его всё выше. С пением всё оказалось сложнее. Нельзя сказать, что он трудился меньше, скорее наоборот, но каждый шаг давался тяжелее, без той естественной лёгкости, без дара, который расцветает сам по себе, как поле диких цветов. Он старался изо всех сил, и всё равно этого недостаточно. И все это знают. Все. Казалось бы, пора уже закалиться и научиться не реагировать на подобную злобу, но у него это так и не получается. Он пытался найти баланс: оставаться открытым, искренним, тем редким айдолом, которому верят, и в то же время закрыться от чужого яда. Но так не выходит. У него нет в сердце таких заслонов. Ему больно, и это имеет значение. Да, фанаты встали на его защиту. Но это не отменяет простого и горького чувства внутри, он всё равно недостаточно хорош. В детстве родители учили его самому важному: если усердно трудиться, можно добиться чего угодно, и люди обязательно оценят твои старания. Но иногда именно те уроки, в которые веришь сильнее всего, оказываются неправдой. Мир устроен иначе. Когда в четверг он наконец открывает дверь и впускает Намджуна, становится ясно, что тот замечает неладное с первого же приветствия. Намджун едва заметно замирает, словно делает короткую паузу, потому что улыбка Чимина выходит не такой широкой, как обычно. Во время массажа Чимин ведёт себя тише обычного, хотя они и так редко разговаривают в такие моменты. Тишина помогает телу расслабиться и принять уверенные, глубокие движения рук. К концу сеанса напряжение хотя бы частично уходит из забитых плеч и ног, уставших от дополнительных тренировок, в которых он снова и снова гнался за идеалом, пытаясь достичь совершенства хотя бы в одной части своей жизни. Обнажённый, он стоит перед сложенной одеждой. Больше всего ему хочется поскорее одеться и позволить Намджуну обнять его, стереть это тёмное, тяжёлое чувство внутри. Но вместе с этим поднимается страх. Он не хочет выпускать наружу всё, что накопилось. Хочет запереть это внутри, в маленькой коробке у себя в груди, сжать до крошечного размера, превратить в едва ощутимую занозу. Как бы то ни было, встречу он отменять не станет. Тяжело вздохнув, он одевается и медленно идёт по гладкому деревянному полу. — Ну что, как ты сегодня? — дружелюбно спрашивает Намджун, обнимая его за плечи, когда они направляются к куче подушек у окна. Тяжесть, что сидела в груди, поднимается выше и застревает в горле. И впервые за долгое время он не может ни солгать, ни прикрыть боль привычной вежливостью. — Эмм… — только и успевает выдохнуть он, прежде чем всё внутри прорывается. Слабая улыбка ломается, дрожь проходит по губам и уходит вниз, в руки. Он резко оборачивается, прижимается к Намджуну, утыкается лицом в его шею, лишь бы не встречаться взглядом. Они отступают назад, пока плечи Намджуна не упираются в стену. — Ох, иди сюда, — тихо говорит Намджун, крепче обнимая его. — Всё в порядке. Ты в порядке. Со мной не нужно держать это в себе, помнишь. Можешь плакать, если хочешь. Или если не хочешь тоже, — добавляет он, медленно проводя ладонью по его спине, мягко и успокаивающе. Чимин плачет. И ненавидит это. Говорят, слёзы приносят облегчение, но для него это лишь боль, которая выпускает наружу запертую темноту и даёт ей разлиться по всему телу. Она вязкая, удушающая, и он не уверен, когда она уйдёт, сможет ли он снова взять себя в руки или уже нет. Когда его начинает трясти от того, как сильно он цепляется за Намджуна, тот медленно опускается вдоль стены, утягивая его за собой, и усаживает к себе на колени, как капризного ребёнка. Чимин не отстраняется, продолжает прятать лицо в его шее, хотя и понимает, что пропитывает её слезами. Он даже пытается извиниться, неловко проводит рукой, стараясь вытереть кожу. Но Намджун лишь тихо смеётся и, воспользовавшись моментом, осторожно поднимает его лицо, обхватывает ладонями. Большими пальцами стирает слёзы с его щёк и терпеливо ждёт, пока Чимин наконец не поднимет на него взгляд. Новые слёзы тут же скатываются поверх его пальцев, но Намджун всё равно удерживает спокойную, мягкую улыбку. — Всё в порядке, Чимин. Он не уточняет, что именно «в порядке». Да и на самом деле это не так. Ничего по-настоящему не становится лучше. Чимин просто учится с этим жить. Лицо его искажается, он бессильно опускается обратно на грудь Намджуна, обхватывает его руками и ногами, прижимаясь так крепко, будто боится отпустить. А Намджун просто позволяет ему плакать. Чуть покачивает его, мягко касается виском его головы, раз за разом шепчет, что всё в порядке. Проходит не меньше получаса, прежде чем тихие, срывающиеся всхлипы Чимина сменяются более ровным дыханием и редкими шмыганьями. Тело понемногу отпускает, но мышцы уже снова ноют от напряжения. — Я знаю, что всё в порядке, но… прости, — наконец говорит он, неловко вытирая слёзы с шеи Намджуна. — Я просто… просто очень устал. От этих слов слёзы снова подступают, катятся по округлым щекам. — Чимин, — тихо вздыхает Намджун, и в этом вздохе столько сочувствия, сколько Чимин никогда раньше не слышал, обращённого к себе. Больше он ничего не говорит, лишь проводит длинными пальцами по его волосам, слегка взъерошивая их. — Я не хочу об этом говорить, — шепчет Чимин, снова выпрямляясь. — Это не стоит того, чтобы вообще упоминать. И уж точно не стоит того? чтобы так расстраиваться. Он замечает, как Намджун собирается что-то сказать, и останавливает его. — Я знаю, знаю, расстраиваться это нормально, — он чуть улыбается. — Я правда это понимаю. Но это не та проблема, которая исчезнет или решится разговорами. Людей ведь не изменишь. Я просто… — Иногда устаёшь? — мягко подсказывает Намджун. Чимин кивает, на лбу собираются мелкие складки, и он старается не расплакаться снова. Намджун отвечает таким же спокойным кивком, внимательно смотрит на него, сдержанно и заботливо, удерживая ладони на его боках и принимая даже его молчание. — Тебе удобно так сидеть? Или хочешь поменять положение? — спустя мгновение спрашивает он. Он совсем не давит, не пытается вытащить из Чимина причины его состояния, и Чимин бесконечно за это благодарен. Смущение накладывается на усталость и грусть, и он тихо качает головой. — Мне так нравится. Но… Он оглядывается по комнате, соскальзывает с колен Намджуна и, проползая пару шагов по полу, тянется за невероятно мягким вязаным пледом. Вернувшись, он снова устраивается у него на коленях, укутывает плечи, затем подтягивает ткань выше, почти прячет в неё голову и заправляет край между спиной Намджуна и стеной. Это тёплый, уютный кокон. Грудь Намджуна согревает там, где Чимин прижимается щекой, его ладони скользят по спине и тоже отдают мягким теплом. Плед шероховатый и нежный, он закрывает обзор, и Чимин видит лишь кремовую ткань, почти сливающуюся с цветом рубашки Намджуна, да узкую полоску загорелой кожи у ключицы. Дыхание у Чимина тёплое и тихое, дыхание Намджуна ощущается под его головой едва заметным, плавным движением. Проходит десять минут, может, двадцать. И наконец он выходит из той внутренней ловушки, в которой застрял на несколько дней. Выходит так полностью, что даже не замечает этого. Просто остаётся здесь, в тепле, в надёжном присутствии Намджуна, будто подвешенный в невесомости. Слишком быстро раздаётся мягкий сигнал телефона, предупреждение за пять минут, и это возвращает Чимина к реальности. — Намджун? — его голос звучит глухо и слабо. Намджун опускает плед, закрывавший ему лицо. — Да? — он улыбается, аккуратно убирая растрёпанные пряди за уши. — Можно… я заплачу тебе за ещё один час? Я пойму, если ты занят или у тебя другие встречи, или… — Я свободен, — легко отвечает Намджун, и в его тоне столько простоты, словно солнечный свет, в контрасте с неловкостью Чимина. — О… хорошо, это хорошо. Просто… я не хочу есть один… — он замолкает, понимая, что не хочет и спать один, но это уже неизбежно. — Я могу остаться, — мягко говорит Намджун, успокаивая его. Чимин приподнимается с груди Намджуна, смущённый своей просьбой и припухшими глазами, но это смущение уже не такое, как обычно. Нет привычного желания сгладить неловкость шуткой или оправданием, и вместе с этим исчезает раздражение и тяжесть, которые раньше тянулись у горла. Намджун затягивает плед плотнее у него на плечах, чтобы Чимину всё ещё было тепло. Он улыбается, когда тот не спешит слезать с его колен и просто смотрит на него так, будто пытается найти в лице Намджуна ответ на какой-то невысказанный вопрос. — Хочешь, я отнесу тебя на кухню? — спрашивает Намджун, выводя его из задумчивости. — О! Прости, я не… — начинает Чимин, но Намджун тихо смеётся, и в следующую секунду уже подхватывает его за талию, легко поднимая. Чимин инстинктивно обхватывает его ногами, и Намджун перехватывает его удобнее. В обычной ситуации Чимин бы смутился от того, что его несут на руках. И ещё сильнее от того, что Намджун будто заранее знал, что он этого хочет. Но сейчас этого нет. Есть только спокойная, тёплая радость. Уязвимость после слёз, но вместе с ней странное чувство свободы, почти забытой. Намджун идёт на кухню, совершенно не обращая внимания ни на то, что Чимин обмяк у него на руках, ни на то, как его лодыжки слегка давят ему в бока. И даже когда Чимин снова прячет лицо у него на шее от неловкости, он не делает из этого ничего особенного. Он аккуратно усаживает Чимина на кухонную столешницу и отступает на шаг. Они вроде бы пришли готовить, но Чимин не хочет отпускать его. Он снова притягивает Намджуна ближе, устраивает его между своих ног и обвивает руками шею, прижимаясь лбом к его тёплой груди. Он слышит тихий смеха у себя под щекой, в груди Намджуна, но тот ничего не говорит, лишь несколько мгновений проводит пальцами по его волосам, мягко касаясь кожи головы. — Ты не голоден? Я, если честно, готовлю так себе, но могу попробовать, — спустя минуту говорит Намджун. — Ммм… пасту? — с надеждой тихо спрашивает Чимин, поднимая на него взгляд. — Не обязательно смотреть на меня такими щенячьими глазами, — улыбается Намджун. — Паста подойдёт. Это я точно смогу приготовить, только скажи, где что лежит. Намджун отходит к гладкой серебристой плите, и Чимину это сразу не нравится. Он спрыгивает со столешницы и, подойдя сзади, обнимает его, крепко прижимаясь. В этом есть робость, будто он сам не уверен, не слишком ли это. Намджун лишь тихо смеётся и похлопывает по руке, обвившей его талию. — Кастрюля? — Вверху, справа, — отвечает Чимин, чуть подаваясь вперёд, когда Намджун тянется к шкафу. Они двигаются вместе, почти как одно целое, сначала к раковине, чтобы набрать воды, затем обратно к плите, включить огонь. — Там у холодильника есть банка томатного соуса, — подсказывает Чимин, улыбаясь ему в спину, позволяя таскать себя по собственной кухне. — Хочешь, я нарежу лук или что-нибудь ещё добавлю? Чимин тихо мычит, задумавшись, прикрывает глаза, наслаждаясь тем, как пальцы Намджуна медленно скользят по его предплечью. — Может… бекон? — Бекон в пасте?.. Хотя знаешь, к чёрту, это же гениально, — смеётся Намджун и вместе с Чимином перемещается к холодильнику, выдвигает средний ящик в поисках бекона. Чимину почти неловко от того, как его это веселит. Когда Намджун приседает за пачкой спагетти, ему приходится тянуться через его спину. Когда тот поворачивается к полке со специями, их ноги задевают друг друга. И Чимин не отпускает. Его слегка трясёт и качает с каждым движением плеч Намджуна, пока тот засыпает макароны в кипящую воду и переворачивает бекон на раскалённой сковороде. От этого внутри поднимается глупая, лёгкая радость, и он улыбается, почти смеётся. Он и сам не может объяснить, почему от этой близости, от своей прилипчивости и несерьёзности ему становится так хорошо. Просто хорошо. Спокойно и светло. Как будто его не оценивают, как будто он может быть любым — смешным, навязчивым, нелепым — и Намджун не станет думать о нём хуже, не станет втайне ждать, когда вернётся тот собранный, безупречный Чимин. И дело даже не в том, что Намджун просто не скажет ничего плохого. Он и правда так не думает. Это чувствуется в том, как одной рукой он мягко касается его руки у локтя, пока другой помешивает соус. В тихом, тёплом смешке, когда Чимин украдкой тянется вперёд и умыкает кусочек хрустящего бекона с бумажного полотенца у плиты. В прямом, спокойном взгляде, которым Намджун смотрит ему в глаза, когда наконец разворачивается в кольце его рук и бережно берёт его лицо в ладони. — Где хочешь поесть? — спрашивает он. — Всё готово. Они наконец отстраняются друг от друга, чтобы разложить пасту по тарелкам, и Чимин машинально достаёт бутылку вина. Он уже тянется за бокалами и останавливается. — О… — он замирает с рукой в воздухе. — А алкоголь можно во время обнимательных сеансов? — Всё, что ты делал бы с другом, — цитирует Намджун правила «контракта на объятия» и пожимает плечами. Он уносит тарелку Чимина в гостиную, и Чимин идёт следом с вином. Намджун осторожно опускается на гладкий диван, а Чимин на секунду замирает, потом садится на пол, прижавшись спиной к его голеням. Они едят, глядя передачу про китов, и между кусками время от времени звучит тихое «круто» и «вау». Как только Чимин заканчивает есть, он залпом допивает остатки вина и быстро забирается на диван рядом с Намджуном, который как раз заворожённо смотрит, как огромный кит медленно выпрыгивает из океана на их большом экране. Что-то в этой обычности, в еде и телевизоре, снова смещает Чимина в привычное настороженное состояние, уводит от той почти безрассудной открытости, которая была ещё десять минут назад. Ему хочется снова забраться к Намджуну на колени, но он уже не решается. Намджун, впрочем, остаётся всё тем же Намджуном — спокойным, внимательным, прямым и наблюдательным. Замечая, как Чимин чуть ёрзает рядом, он улыбается и раскрывает руки в приглашающем жесте. Сдержаться почти невозможно. Но Чимин всё же не бросается сразу. Он смущённо улыбается и забирается к нему на колени, снова превращаясь в прилипчивую коалу, обвивая Намджуна руками и ногами и устраивая голову так, что она лежит наполовину на его плече, наполовину на спинке дивана. — Так ты телевизор не увидишь, — тихо смеётся Намджун, всё равно крепко его обнимая. — Ничего, — мурлычет Чимин, ещё сильнее прижимаясь, будто успокаивая и себя, и его. Он закрывает глаза, впитывая тепло худого, но крепкого тела Намджуна в прохладной комнате, убаюканный усталостью после слёз и вином, лёгкими движениями пальцев по спине и приглушённым голосом документалки, который постепенно становится все более смутным и далеким. Когда он пробуждается, за окном только-только занимается утро, а бёдра ноют, всю ночь они обнимали талию Намджуна. — Боже мой! — выдыхает он потрясённым шёпотом, осознав, что Намджун всё ещё под ним, уронив голову на плечо Чимина, прижавшуюся к его плечу. Расширенными глазами глядя в стену, он медленно поворачивает голову в другую сторону, морщась от резкой боли в мышце. Руки Намджуна безвольно соскользнули по бокам, но он вздыхает от движения Чимина и обнимает его, слабо, сквозь сон, прежде чем снова провалиться в забытьё. Чимина захлёстывает щемящая нежность, и он забывает о сведённых мышцах ради тающей лёгкости, что заполняет его целиком. Прижавшись лбом к шее Намджуна, он вслушивается в его тихое дыхание и едва уловимое тиканье часов на стене. Ему совсем не хочется его будить. Всем сердцем не хочется, хочется забыть и о собственной онемевшей руке, зажатой между спиной Намджуна и диваном, и о том, что до обеда у него танцевальная репетиция, и о давящем чувстве вины: Намджун ведь уснул здесь, потому что Чимин вёл себя как огромный капризный ребёнок, а вдруг у Намджуна сегодня планы и он из-за этого опоздает? Но соблазн снова уплыть в сон в руках Намджуна и позволить утреннему свету мягко разгораться вокруг них слишком велик. День ведь может обойтись без них, правда? Всего один разочек? Он прижимается ближе, улыбаясь тому, как чувствует пульс Намджуна под своим носом. И внезапно, без всякого контроля, в голове всплывает образ. Слишком ясный, слишком близкий. Как он мог бы коснуться губами этой точки, почувствовать её под языком, тёплую кожу прямо под губами, он настолько близко, что достаточно просто чуть приподняться, всего на дюйм, и провести губами по коже Намджуна. Нет, одёргивает он себя. Нет, после всей той чистоты, что подарил ему Намджун, невозможно вот так, украдкой, поцеловать его. Но его ошеломляет, насколько сильно ему этого хочется. Конечно, он и прежде доводил себя до разрядки, думая о Намджуне, но как тут устоять после целого часа, когда руки привлекательного мужчины вжимались в его ягодицы. Но это желание, растекающееся от живота до кончиков пальцев на ногах, обжигает, оно слишком острое для чего-то столь простого, как поцелуй в шесть утра. Словно эта энергия вибрирует и выплёскивается из него наружу, Намджун вдруг шевелится и, поднимая голову, шипит от боли. — Ах, — выдыхает он, осознав, где проснулся, и руки его замирают на талии Чимина. — Прости, — тут же произносит Чимин, садясь у Намджуна на коленях. Намджун, ещё сонный и сбитый с толку этим извинением, улыбается ему припухшими после сна глазами. — Я заплачу тебе за всё время, — говорит Чимин. — Я не хотел… — Чимин, ты не будешь платить мне за то, что я уснул на твоем диване. — Но это же были объятия и… ай, — он морщится, пытаясь вытащить застрявшую ногу из-за бедра Намджуна. — Я знаю, — спокойно говорит Намджун, сам морщась, когда пытается выпрямиться. — Иди сюда, у меня идея. Он тянет Чимина вверх с дивана, отводит на свободное место за журнальным столиком и падает лицом вниз на пушистый белый ковёр. — Походи по моей спине, — командует он. — Что? — Чимин смеётся. — Походи по моей спине. Знаю, мне как массажисту следовало бы быть умнее, но я обожаю, когда мне хрустят позвонки. Ты маленький, не сделаешь мне больно, — добавляет он, заметив нерешительность Чимина. — Я не настолько маленький! — протестует Чимин, осторожно ставя одну ногу на поясницу Намджуна. Тот в ответ фыркает. — Слушай, я не то чтобы силач, но поднять тебя и забросить сверху в кольцо — запросто. Чимин фыркает — и в сторону Намджуна с его нелепыми словами, и в сторону себя самого за то, что это вдруг его заводит. Осторожно перенося вес на его спину, он упирается рукой в стену, стараясь удержать равновесие. Под ступнями приятно отзывается серия тихих щелчков, пока он пытается выбросить из головы картинку, в которой Намджун легко подхватывает его и бросает на кровать. — Иди сюда, я тебя растяну, — говорит Намджун, со стоном удовольствия поводив плечами. Время для этих слов — именно этих, после того, что Чимин только что себе воображал, — просто безупречно. Он в самом деле теряет дар речи, глядя на Намджуна сверху с пылающими щеками. В глазах Намджуна мелькает что-то, крошечный, почти незаметный намёк на усмешку. — У тебя наверняка бёдра свело после такого сна, я знаю хорошую растяжку, — поясняет он, протягивая руку, чтобы утянуть Чимина на пол. Он прав, это и вправду отличная растяжка после того, как Намджун укладывает его точь-в-точь как надо, выравнивая бёдра своими умелыми ладонями и мягко надавливая на переднюю поверхность бёдер и живота, спрашивая, где тянет. Чимин поднимается и тянется к пальцам ног, а Намджун, согнувшись, несколько мгновений растягивает собственную спину. — Кофе… — наконец тихо говорит Чимин, когда Намджун снова смотрит на него снизу вверх, сонный и до смешного милый. — Хочешь кофе? На кухне он запускает кофеварку и достаёт две кружки и сливки. Намджун стоит позади, отсутствующе глядя в дверцу холодильника. Чимин думает о дне, что ждёт его впереди: репетиция, встреча, вечная нехватка еды, вечная нехватка друзей. Это выматывает, высасывает все силы. Он обнимает Намджуна за талию раньше, чем осознаёт, что делает. — Ой, прости! — Он тут же отдёргивает руки, но Намджун лишь тихо смеётся — тёплым, сонным звуком — и крепко притягивает Чимина к себе. Они стоят в залитой светом кухне, слушая, как булькает кофе, и мерно покачиваются взад-вперёд. Чимин не может найти объяснения, но у него вдруг наворачиваются слёзы. Тяжёлые, неожиданные, как будто сама наполненность этого момента делает слишком очевидной ту пустоту, которая в нём тянулась всё это время. На кухне он ставит кофеварку и достаёт две кружки и сливки. Намджун стоит позади, слегка отрешённый, у холодильника. Чимин думает о предстоящем дне: тренировка, встреча, недостаток еды, недостаток людей рядом. Всё кажется выматывающим, слишком выматывающим. Он даже не успевает осознать, как снова обхватывает Намджуна руками за талию. — Ой… прости, — тут же отдёргивается он, но Намджун лишь тихо смеётся, сонно и тепло, и снова притягивает его к себе. Они стоят на залитой светом кухне, слушают, как капает и бурлит кофе, и медленно покачиваются из стороны в сторону. Чимин не может найти объяснения, но у него вдруг наворачиваются слёзы. Тяжёлые, неожиданные, как будто сама наполненность этого момента делает слишком очевидной ту пустоту, которая в нём тянулась всё это время. Намджун обнимает его сейчас просто потому, что он добрый. Но он уйдёт через час, и Чимин снова останется один, снова будет пробираться через неделю, заполняя себя расписаниями, тренировками и бесконечной занятостью. Раньше это как-то работало, держало на плаву. Но теперь, когда пустота внутри стала видимой, её уже нельзя развидеть, теперь, когда он знает, чем, вернее, кем её можно заполнить.