Наши последние дни насилия

      1989 год. О возможности появления Хьюи его родители, скорее всего, даже не задумывались. Энни тоже еще не было бы в живых; Кимико должна была появиться на свет всего через несколько месяцев. Француз всё ещё был бы со своей матерью, отец ММ, вероятно, всё ещё пытался бы уничтожить Воут, а Бутчер, скорее всего, всё ещё был бы дома, всё ещё с младшим братом.       А Хоумлендер — тот, за кем он вернулся, — сидел в комнате с мягкими стенами, изолированный от всего мира.       Прыжок почти на 35 лет вымотал Хьюи, и он решил сначала попытаться привыкнуть к существованию вне времени, прежде чем приступить к миссии. Хьюи знал улицу, на которой появился, но она была чужой. Там, где когда-то должен был быть Popeyes, находился магазин Hi-Fi электроники; вывеска мебельного магазина была достаточно узнаваемой, чтобы Хьюи понял: когда-нибудь здесь будет T-Mobile. Всё было менее ухоженным, чем в его время. Это не значит, что он не видел, как этот квартал менялся сам по себе — кафе-мороженое, куда он ходил подростком, чувствуя себя крутым от того, что знал «секретные» позиции в меню, теперь было дорогим японским рестораном, — но видеть, как всё возвращается назад, производило на Хьюи странное впечатление.       Он действительно никогда больше не вернется домой.       Возвращаться не к чему возвращаться.       Они все умерли так быстро — отец Хьюи, Бутчер, Энни, ММ, Француз, Кимико, — но время между тем, когда у Хьюи была семья, и тем, когда у Хьюи её не стало, казалось огромным, непреодолимым. В некотором смысле это было похоже на переход от жизни с Робин к жизни, полной убийств суперов. Как только Хьюи оказался с Пацанами, его старая жизнь стала казаться такой далекой. Он ужасно относился к своему другу Энтони, это уж точно.       Когда напряжение в теле утихло, Хьюи сосредоточился на самом знакомом месте в мире и оказался там. Несмотря на годы, жилой дом его отца выглядел так же, как когда-то. Он не думал, что отец узнает его, если они столкнутся… встретил ли тот уже его мать? Ей было бы девятнадцать, она всё еще пыталась учиться в колледже. Хьюи не помнил, закончила ли она его, но знал, что она забеременела на последнем курсе университета Мэримаунт.       Его мать не была частой темой для разговоров, когда он рос, так что многого Хьюи не знал о неё. Когда и как родители познакомились или когда поженились — в основном оставалось загадкой. Ещё в детстве Хьюи понял, что отец не будет об этом говорить, поэтому он держал все свои вопросы при себе. Другие дети задавали Хьюи те вопросы, которые он не мог задать отцу, и Хьюи изо всех сил старался не сбиваться в ответе.       Хью Кэмпбелл-старший довольно рано понял, что высшее образование не для него, и устроился на профсоюзную работу, которая позволяла ему работать руками. Отец Хьюи говорил, что ему нравится всегда делать что-то руками; офисная часть работы его никогда не привлекала. Это также позволяло ему приезжать домой вовремя, чтобы умыться и поесть перед «Jeopardy!». По выходным он выбирался куда-нибудь, но в нём уже тогда проявлялись черты человека, воспитавшего Хьюи: он был домоседом и строил свой распорядок дня вокруг телепередач.       Это означало, что Хьюи мог сверять часы по тому, когда отец вернется домой. Время окончания работы всегда было одним и тем же; плюс-минус фирменные задержки поездов MTA, Хью поднимался по лестнице метро в одно и то же время каждый день. И, конечно же, ровно в назначенный час по тротуару, который Хьюи однажды разрисует мелом, шёл его отец.       Он был бледнее, худее. Он уже носил те рубашки на пуговицах, которые будет носить в старости, но без свитеров, которые делали его старше. Волосы у него были довольно длинные. Но что действительно удивило Хьюи, так это то, как счастливо выглядел его отец. Был конец дня, а он улыбался и напевал себе под нос. Хьюи не мог разобрать слов, и часть его хотела подойти ближе. Он готов был поспорить, что мог бы подпевать.       — Он прав, Хьюи прав. Я не хочу быть как Джа-Джа.       — Что происходит? Я чувствую… Я, я… Я боюсь.       — Я тоже тебя люблю, сынок. Мой маленький Хьюи.       Мужчина, стоявший перед ним, не выглядел напуганным.       Отец Хьюи, казалось, не замечал мужчину, который наблюдал за ним, погруженный в свой собственный мир. Думать об ужасе, который Хьюи причинил отцу в последние дни его жизни…       Может быть, Хьюи должен был подарить своему отцу мир, в котором его не убил бы собственный сын.

***

      Сначала комната с камерами, потом к ребенку.       Когда Эдгар выбрал даты, ему также удалось раздобыть записи с тех камер. С помощью небольшой хитрости, судя по записям с камер, Хьюи ничего не менял… Хоумлендер все ещё был в своей комнате, один. Убедившись, что его не перенесет в соседнюю комнату, он сосредоточился и внезапно оказался в комнате Хоумлендера.       С очень бодрым и очень широкоглазым Хоумлендером. Вцепившимся в одеяло, точно так, как и говорил Стэн Эдгар.       Хьюи отпрыгнул назад. Он не собирался сразу себя выдавать, но, конечно, в такой стерильной комнате его сердцебиение должно было быть оглушительным для юного супера в подобной обстановке. Здесь было… ну, ничего. Только койка, придвинутая к стене, и окно в лабораторию, откуда куча взрослых просто наблюдали за ним.       — Привет, — тихо сказал Джон, и Хьюи с одного слова понял, что Стэн был прав насчет него. Чёрт. Он даже не мог заставить себя посмотреть в глаза человеку, который убил стольких его друзей, который терроризировал его годами. Этот парень — чёрт, он же ребенок.       — Привет.       Хоумлендер — ребенок, чёрт возьми, на лице Хоумлендера не было и следа того напряжения, из-за которого казалось, что он вот-вот сорвется — посмотрел на форму Воут, которая была на Хьюи, а затем снова на его лицо. Трудно было увидеть это даже в глазах. Когда Хьюи думал о Хоумлендере, его глаза всегда были красными. — Ты не один из докторов.       — Вовсе нет.       — Ты такой же, как я.       Такой же, как я. Хьюи сглотнул. Напал бы Хоумлендер на случайного незваного гостья? Ожидая привычных красных глаз, Хьюи изо всех сил попытался решить всё разговором. — О, да… Я такой же.       — Ты собираешься причинить мне боль?       Идея того, что Хьюи причинит боль Хоумлендеру, была абсурдной, но из уст восьмилетнего ребенка она заставила сердце Хьюи упасть. — Что? Нет, нет… Почему ты это спрашиваешь?       Юный Хоумлендер просто широко улыбнулся. Это была совсем не та натянутая улыбка из времен Хьюи. — Я никогда не встречал никого, похожего на меня.       Хьюи опустился на колени, позволяя себе оказаться на одном уровне с этой крошечной версией Хоумлендера. Во многом он мог видеть в его лице Райана. Райана, который снимал покадровую анимацию, скучал по матери и всматривался в лицо Бутчера в поисках одобрения… об этом мальчике стоило позаботиться. Чего бы Райан не был лишен, даже если Хоумлендер этого не заслуживал… что ж, Хьюи даст ему это.       Хьюи высунул мизинец и протянул руку. — Клянусь мизинчиком. Я здесь не для того, чтобы причинить тебе боль. — Хоумлендер посмотрел на его руку, прежде чем подойти ближе. Он продолжал изучать его руку. — О, ты вытягиваешь мизинец. Это просто способ пообещать, что будешь честен.       Хоумлендер подражал Хьюи, и Хьюи понял, что придется всё показать ему. Мысль о том, что он не знал, что они делают, была довольно душераздирающей. Хьюи не мог поверить, что думает так о Хоумлендере, из всех людей. Палец Хьюи сцепился с пальцем ребенка.       — Видишь? Это обещание.       Хоумлендер не сразу отпустил его мизинец, позволяя жесту сохраниться. — Меня зовут Джон.       Хьюи подумал о том, чтобы солгать, а затем вспомнил, на что способен Хоумлендер — на что способен Джон, поправил он себя в мыслях. В конце концов, разве не в этом был смысл? Новый Хоумлендер?       — Хьюи. Меня зовут Хьюи.

***

      Примерно за двадцать минут до смерти Энни Дженьюэри она действовала первой. Хьюи стоял с заложенными ушами, пока Энни утешала Райана. Несмотря на то, что он был очень заразен для неё, она не колебалась и положила его голову к себе на колени. Это была худшая ночь в жизни Хьюи, и она ещё не закончилась. Бутчер технически умер первым, но Райан был на полу, напуганный, неспособный сделать ничего, кроме как скулить, присоединяясь к своему отчиму — своему отчиму, настаивал мозг Хьюи — в загробном мире. Он слышал, как Райан шептал Энни, что «это больно».       Энни обнимала Райана не больше минуты, но для Хьюи казалось, что эта сцена разворачивалась намного медленно.       Хьюи думал, что спас Райана. Бутчеру уже ничем нельзя было помочь, но он думал, что хотя бы спас Райана, предотвратил это.       Энни посмотрела на него широко раскрытыми глазами, со щеками, мокрыми от слез, когда Райан перестал двигаться. Она осторожно уложила его и, не впервые, Хьюи подумал, что из Энни получилась бы замечательная мать Взяв инициативу в свои руки, Энни медленно поднялась на ноги, всхлипывая. Она даже не стала вытирать лицо. Какая теперь разница?       Энни окинула взглядом кровь на его теле, глаза скользнули вниз, к руке Хьюи. Она протянула свою руку, и Хьюи точно знал, о чем она просила.       Хьюи не мог этого допустить.       Энни шагнула ближе, всё ещё протягивая руку. — Хьюи. Тебе нужно идти. Я… попытаюсь поговорить с ним.       Хьюи покачал головой, заикаясь. Иногда он едва мог вспомнить комнату, в которой они находились. Всё, что он мог вспомнить, — это Энни, Энни, какой она была в последний раз, когда Хьюи видел её живой. Её напряженные мышцы, то, как её взгляд удерживал его, несмотря на мокрые щеки, её расправленные плечи. Энни-супергерой, Энни, окруженная двумя трупами, к которым она вот-вот присоединится.       — Хьюи! Если он узнает… если он узнает, что мы сделали… это может удержать его от взрыва. — Она коснулась его руки, и Хьюи наконец ослабил хватку. Она кивнула ему. — Мне просто нужно заставить его выслушать.       Услышанное «что мы сделали» помогло Хьюи обрести голос. — Энни… Пожалуйста. Уйдём вместе, со мной.       — Он убьет тебя, если найдет тебя сейчас.       «Он убьет тебя», хотел сказать Хьюи. «Ты говоришь мне не правду. Ты хочешь выступить в качестве отвлечения».       Хьюи следовало сказать: «Позволь мне остаться с тобой. Давай справимся с этим вместе». Но они уже проходили этот путь раньше. Энни и раньше раздражалвась его попытками защитить её. Одно дело — смотреть в дуло метафорического пистолета, но не в него.       Вместо этого Хьюи просто сказал:       — Пожалуйста, уйди со мной.       Это были лучшие прощальные слова, которые можно сказать своей возлюбленной, чем «не смей порочить Билли Джоэла».       — Хьюи, я люблю тебя. А теперь уходи. Уходи.       Хьюи проснулся с криком, луч фонарика светил прямо в лицо. — Эй, здесь нельзя спать.       Хьюи стоило выбрать другое место, а не скамейку, но он не собирался засыпать. Он присел на минутку, и вдруг его голова запрокинулась, а плечо послужило роль подушки. Была ночь — Хьюи не был уверен, в каком времени он находился, — но он просто хотел сбежать в парк.       Как когда-то, с Энни.       — Извините, извините. Я просто… Да.       Не говоря больше ни слова, Хьюи телепортировался прочь. Он слышал громкое «о, чёрт!», хотя больше не видел парка.

***

      Джон был умным, застенчивым мальчиком, который, казалось, оживал от похвалы. Он многого не знал о мире, хотя иногда Джон удивлял Хьюи знанием бейсбола или точной символики американского флага. Джон был склонен к спонтанным проявлениям привязанности, в основном в виде объятий, которые выбивали дух из Хьюи, но, вероятно, были бы ещё более болезненными, если бы в нём не было бы Препарата V.       Иногда было трудно поверить, что он вообще способен стать Хоумлендером. Но в одной из версий будущего он им становится, и Хьюи понял, что все началось с неспособности Джона контролировать свою силу. Так было и с Райаном, подумал он, слишком сильным, чтобы удержаться от причинения вреда незнакомцам или собственной матери.       Имело смысл держаться открытых пространств, по крайней мере сначала. Мест, где Джон с меньшей вероятностью мог бы столкнуться с людьми. Не только для того, чтобы предотвратить любые несчастные случаи, но и чтобы он не был перегружен. Хотя Джону было комфортно с ним, идея увидеть других людей, казалось, пугала его, и Хьюи не хотел торопить события.       Поначалу Джон, казалось, был просто ошеломлен тем, что оказался на улице. Ребенок просто сидел на траве, вытянув ноги, и закрыл глаза. Он глубоко вдохнул, широко улыбаясь. Хьюи держался поблизости, но позволял Джону побыть одному.       — Здесь не пахнет, как в лаборатории. — Джон вырвал траву из земли, грязь легко поднялась вместе с ней. Он поднес её к лицу и глубоко вдохнул. — Я чувствую твой запах.       Хьюи нахмурился, поднял руку и понюхал. — Прости?       — Все доктора пахнут одинаково. Они пахнут, как стены. — Джон посмотрел на него и улыбнулся. — Ты пахнешь не так, как они.       — Спасибо?       Хьюи не был уверен, был ли это комплимент, но ребенок, казалось, не испытывал к нему никакой злобы.       Со временем они вдвоем начали исследовать мир. Джону нравились озера, и только осторожность удерживала Хьюи от того, чтобы позволить ему пролететь над ними. Ему нравились цветы, и он планировал положить один в карман, пока Хьюи не напомнил ему, что это будет доказательством его побега. Джон замолчал и просто протянул цветок Хьюи.       — Тогда ты должен заботиться о нем для меня.       Хьюи высунул мизинец и взял цветок. Джон с готовностью сцепил свои пальцы с его, чуть не дернув Хьюи вниз. Его сила была ничем по сравнению с силой Хоумлендера из времен Хьюи, но в ней чувствовалась дикость. Хьюи не отдавал должного Воут, но они по крайнер мере научили Хоумлендера немалой сдержанности, если он не срывал двери с петель каждый день. Детская версия, почти не прилагая усилий, чуть не вывихнула ему плечо.       — Как насчет того, чтобы я показал тебе игру? — спросил Хьюи, вращая плечом. Джон кивнул. Хьюи нужно было что-то придумать, а открытое пространство не давало много вариантов. Наконец Хьюи придумал одну и почувствовал себя глупо из-за этого, но не мог придумать другой вариант. — Это очень просто, смотри… — Он наклонился и положил руку на плечо Джона. — Салочки, ты водишь.       — Что значит «вожу»?       — Тот, кто водит, должен дотронуться до того, кто не водит.       — То есть я просто… гоняюсь за тобой?       Хьюи кивнул, а затем побежал.       Это были бесполезная затея, и Хьюи не был уверен, зачем вообще показывает Джону игру, в которую они не могли играть на сколько-нибудь равных условиях. Разве что она была простой, и он предположил, что Джону захочется в нее сыграть. Странно, спустя столько времени позволить Хоумлендеру снова гнаться за собой.       Не Хоумлендер, напомнил он себе. Джон.       Не прошло и пяти секунд, как Джон появился перед ним, и Хьюи остановился, чтобы не упасть на ребенка. Рука Джона коснулась его руки. — Водишь, — засмеялся Джон. — Знаешь, так ты меня не поймаешь.       — Да ну?       — Тебе нужно очень стараться.       Получать насмешки от супера ростом с пивную пинту — это, видимо, его удел. Джон начал что-то вроде самой быстрой легкой пробежки в мире, смеясь над ним. Хьюи покачал головой и сосредоточился на ребенке, побежав так быстро, как только мог. Конечно, этого было недостаточно, но Хьюи пришлось подумать о том, как лучше того поймать. Он мог бы просто стать стеною, как сделал против него Джон, но Хьюи не хотел телепортироваться перед кем-то, кто был намного быстрее его.       Хьюи чуть не врезался в спину Джона, ребенок споткнулся и упал с визгливым смехом. Степень силы Хьюи с его способностями и возраст Джона сделали их примерно настолько равными, насколько они вообще могли быть, и эта пропасть будет только увеличиваться с возрастом Джона.       Тем ближе становясь к Хоумлендеру.       Хьюи отодвинулся от Джона. Повалить ребенка на землю, вероятно, было не самой лучшей идеей. — Извини.       Джон поднялся и, когда повернулся к нему, Хьюи понял, что он в восторге от того, что Хьюи смог его поймать. — Это значит, что теперь я вожу, да?       Хьюи рассмеялся, и когда Джон сделал шаг вперед, он исчез. Светлые волосы промелькнули у него перед лицом, пока он оглядывался, и вот Хьюи, уже ближе к воротам парка. Со смехом Джон продолжал довольно быструю пробежку, несмотря на свой легкий бег. Смысл был не в том, чтобы сделать игру невозможной для Джона с его легким темпом, — Хьюи позволил бы ему поймать себя в конце концов, — а в том, чтобы сохранить конкуренцию, которой никогда не было в жизни Хьюи. У Хоумлендера всегда было преимущество, и игра заключалась лишь в том, как долго Хьюи сможет его пережить.       Хьюи телепортировался к дереву, а затем обратно к воротам. Джон, казалось, подбирался всё ближе с каждым разом. В будущем Эй-Трейн был самым быстрым человеком… у Эй-Трейна были регалии, он опережал любого спидстера, который пытался претендовать на его титул. Но глядя на движения Джона, Хьюи не мог не задаться вопросом, могла ли та сорокалетняя версия соперничать с ним.       Хьюи появился рядом со скамейками, чтобы дать себе передышку. Перерыв, пока Джон его искал, — это всё, что у него будет, прежде чем тот снова погонится за ним. Что-то в игре заставляло Джона выглядеть свободным, даже если он не бежал за Хьюи спринтом. Сегодня Хьюи впервые услышал, как ребенок смеется с тех пор, как они встретились.       Хьюи не был настолько наивен, чтобы полагать, что этого достаточно, чтобы изменить мир, но это была такая радость, на которую, как он думал, Хоумлендер был не способен.       Джон приближался, и, вместо того чтобы сразу телепортироваться, Хьюи начал петлять между скамейками. Он ждал, когда Джон подойдет поближе, прежде чем снова ускользнуть. Это снова рассмешило Джона, и он схватился за спинку скамейки, используя её, чтобы перенаправить свое тело к Хьюи.       И безо всяких усилий скамейка последовала за Джоном: одна ножка выскочила из земли и остановилась дюймах в пяти в воздухе вместе с креплениями. Хьюи отпрыгнул назад от звука, расширенными глазами переведя взгляд со скамейки на ребенка. Ближайшая к Джону ножка скрипнула, но всё же удержалась на месте.       — Срань господня.       Улыбка мгновенно исчезла с лица Джона. Его глаза расширились, он сначала посмотрел на то место, где лежала его рука на скамейке, потом на Хьюи и наконец остановил взгляд на Хьюи. Он быстро попятился, а затем присел на корточки, плотно прижимая ноги к телу. Его глаза не отрывались от Хьюи. Он не сказал ни слова.       — Эй! Эй, подожди. — Хьюи шагнул вперед, медленно. — Я не сержусь на тебя.       Джон покачал головой.       — Мы оба увлеклись. Мне не следовало играть с тобой в это.       Джон снова покачал головой, прежде чем заговорить. — Я не хотел… Я не хотел… так не должно было получиться.       Хьюи кивнул и сделал еще один шаг вперед. — Я не причиню тебе вреда. — Когда он подошёл достаточно близко, он встал на колени перед Джоном, оказавшись с ним на одном уровне. — Несчастные случаи случаются. Мы просто… должны это исправить.       Хьюи понятия не имел, как он собирается чинить скамейку.       — Если ты действительно сожалеешь, ты извиняешься и исправляешь ситуацию. Мне нравится думать, что я провожу свою жизнь, стараясь быть немного лучше, чем был вчера, понимаешь?       Небольшой кивок. — Я не хочу их ломать. Доктор Фогельбаум говорит, что я разберусь.       Их.       — Как? — Джон просто смотрел. — Что ты делаешь, чтобы понять, как сдерживаться?       Хьюи не был уверен, что он вообще много чего делал. Даже прежде чем пробить скамейку, он много раз забывался с Хьюи.       — Обычно они хотят, чтобы я был сильнее.       — Мы не всегда можем быть сильнее. — Мысли Хьюи лихорадочно искали, как к этому подойти. Если Воут не собирался этого делать — если они просто собирались выстругать из Джона оружие и надеяться на лучшее, — то Хьюи сделает это сам. Как Виктория сделала для него.       — Подожди, у меня есть идея.       Хьюи улыбнулся Джону и исчез, оставив после себя вжух и облачко дыма. Ему потребовалось около пяти минут, чтобы собрать то, за чем пришел, но он снова появился перед Джоном с коробкой яиц в руках. Пока Джон не спрашивает, как он их достал, всё будет в порядке.       Ребенок стоял, и Хьюи едва успел осознать панику на его лице, как тот двинулся. Джон протянул руку и схватил Хьюи за левое предплечье обеими руками. Если бы Хьюи не был супером, он был уверен, что тот сломал бы ему руку. Его хватка была сильной, и он тянул Хьюи ближе к себе. — Не бросай меня!       Хьюи издал болезненный звук и попытался вырваться. Звук ничуть не успокоил ребенка. Хьюи вспомнил, как думал, что они примерно равны по силе, и хотя он был прав, хватка напомнила ему, насколько огромной была разница в их силе, даже когда он был ребенком. — Ты делаешь мне больно. — Голубые глаза Джона были широко раскрыты, недоверчиво, и Хьюи попытался снова, сохраняя голос настолько спокойным, насколько мог. — Извини, что напугал тебя. Я сразу же вернулся. Джон, ты делаешь мне больно.       Джон наконец кивнул и отпустил. Он быстро отступил назад, дрожа, не отрывая глаз от Хьюи. Возможно, чтобы не смотреть вниз на руку Хьюи, которая уже покраснела от его хватки. — Я не хотел.       — Я знаю, что не хотел. Поэтому я принес это.       Хьюи жестом предложил Джону сесть на траву. Джон сел, и Хьюи сократил расстояние, которое тот создал. Он открыл коробку и показал Джону двенадцать коричневых яиц. Как ни странно, они пережили обнимание Джона.       — Не-супы более хрупкие, чем мы. Эти ещё более хрупкие, чем они. — Хьюи взял одно яйцо и протянул его Джону. — Если ты приложишь слишком много силы, оно разобьется. У тебя будет желток по всей руке. Но что более важно, этого яйца больше не будет. — Хьюи улыбнулся ему. — И я смогу приготовить для нас только столько, сколько ты сможешь мне оставить.       Джон кивнул, глядя на Хьюи, когда тот протянул руку к яйцу.       Хлопок был громче, чем мог предположить Хьюи: желток взорвался, попав Джону на пальцы, а затем разбрызгался на руку Хьюи. Нижняя половина яйца осталась в ладони Хьюи, как зазубренная чашечка, в то время как верхняя половина разлетелась на три куска. Месиво на руке Джона капало на руку Хьюи; он полагал, что лучше уж яйцо, чем кровь.       — Я не хотел.       — Не будь к себе слишком строг. Мы же тренируемся, помнишь?       Хьюи подозревал, что на его руке окажется ещё больше яиц, но это не повод быть совсем неряшливым. Он потер руки друг о друга, стряхнув большую часть яйца на землю. Все ещё липкая рука потянулась в коробку за следующим яйцом. — Попробуй ещё раз. На этот раз поаккуратнее.       В конце концов, Джону удалось взять одиннадцатое яйцо, не разбив его, и Хьюи решил, что на сегодня достаточно. Они могли бы сделать это снова, дать Джону более сложные задания с яйцом, чтобы показать, что он может регулировать свою силу. Хьюи отвел Джона в ближайший дом — он не сказал Джону, что они технически вторгаются, но он использовал свои силы, чтобы убедиться, что жителей не будет дома в ближайшие несколько часов. Когда Джон спросил, где они, Хьюи сказал ему, что это дом друга.       — А друг здесь? — Глаза Джона расширились.       Хьюи покачал головой. — Нет, но он разрешил нам воспользоваться его плитой.       К счастью, у того, кто жил в этом доме, в холодильнике нашлось немного масла, и Хьюи достал его, чтобы оно размягчилось, пообещав себе, что вымоет посуду после того, как отведет Джона обратно. Он предложил Джону гостиную — там был телевизор, — но Джон предпочел сидеть за обеденным столом. Он наблюдал, как Хьюи разбивает яйца, которые ему удалось не раздавить, морщась, но выглядел заинтригованным, когда Хьюи взбивал яйца венчиком.       Красные синяки на его руке уже превратились в коричневые кольца с желтизной — четыре овальных напоминания о том, как сильно Джон полагался на него, когда они были за пределами Воут. То, как быстро его тело восстанавливалось, было, наверное, самым большим плюсом его сил; ничего похожего на мгновенную регенерацию Кимико, но быстро по сравнению с неделями, которые Хьюи носил синяки в детстве.       — Ты когда-нибудь пробовал яйца?       Джон кивнул. — Но я никогда не видел, как их готовят.       Хьюи пожал плечами. — Ничего сложного, на самом деле.       — Мой наставник говорил, что мамы готовят.       Хьюи видел некоторые из слайд-шоу, которые они подготовили для Джона, наполненные американскими и семейными ценностями. Это был его единственный взгляд на семью, которую Воут ему показывал, и он проведёт свои взрослые годы, цепляясь за эту фантазию с людьми, отчаянно желающими использовать его… или совершенно не желающими, как в случае с Мейв.       — Что ж, мы все должны есть, правда?       Джон кивнул.       — Поэтому мы все должны готовить. Я научился этому, когда был немного старше тебя.       — У тебя не было мамы?       Хьюи обернулся на эти слова и пошел искать приправы. Это было не слишком похоже на вопросы, которые Хьюи получал в детстве — благонамеренные, бестактные. «Где твоя мама? Почему у тебя нет мамы?» — но Хьюи было за тридцать, и он мог справиться с отсутствием такта у ребенка. Он нашел большую цилиндрическую емкость с поваренной солью и меньшую квадратную баночку с черным перцем. Хьюи надеялся найти ещё что-то. — У меня есть мама. Я просто… хотел сделать что-то особенное для моего отца.       Ни то, ни другое не было ложью, но и не было всей правдой. Когда его мать ушла — по-видимому, она пыталась созвониться, она пыталась, и Хьюи всё ещё не мог решить, имело ли это значение или нет — и Хьюи понял, что если он хочет получить домашнюю еду, он должен готовить сам. Его отец всегда продолжал работать и заботился о том, чтобы у Хьюи было всё необходимое, но вся энергия, которую он вкладывал в выполнение больших задач по поддержанию жизни ребенка, не оставляла сил на мелочи. Он покупал лёгкие ужины, всегда такие, которые, как он думал, понравятся Хьюи. И они нравились, какое-то время, но со временем потеряли свою новизну.       — О. Мой маленький Хьюи.       Голос отца звучал так тепло, когда он застал Хьюи за приготовлением яичницы-болтуньи. Они ели её перед телевизором, тарелка Хью была покрыта кетчупом, и запивали апельсиновым соком.       Яичница-болтунья готовится быстро и, по мнению Хьюи, её довольно трудно испортить. Растопить масло, влить яйца, помешивать. Он не мог приготовить достаточно, чтобы накормить обоих тем, что оставил ему Джон, — чёрт, он сомневался, что этого хватило бы на полноценный обед для одного из них, если бы способности Джона влияли на его голод так же сильно, как способности Хьюи на его. Он выложил все яйца на одну тарелку, когда закончил готовить, и поставил тарелку перед Джоном.       — Ты не будешь есть?       Хьюи покачал головой. — Это всё тебе.       Джон осторожно взял вилку. Хотя он не согнул её в руке, он случайно откусил один из зубцов и, протянув вилку, выглядел виноватым. Хьюи сдержал смех и дал ему другую.       Жильцы не заметят пропажи одной вилки, верно?       Хьюи сел за стол, наблюдая, как Джон ест. — Ты уверен, что не хочешь?       Хьюи кивнул. — Ты понял урок, да? Когда ты что-то ломаешь… у нас этого больше нет. Мы могли бы устроить целый пир из яиц. Поэтому ты должен быть осторожным. Еда, вилки… одно неверное движение, и мы не сможем их вернуть.       — Они обычно просто заменяют их.       Хьюи нахмурился. — Прости?       — Наставники. Фогельбаум говорит, что просто найдёт мне другого.       Хьюи не мог сдержать ужаса на лице. Он не ожидал, что Джон так легко свяжет этот урок с людьми. Он покачал головой. — Нет… нет. Послушай меня, хорошо? У тебя может быть другой наставник, но это не значит, что ты заменил их. Людей нельзя заменить. Каждый человек — потенциальный друг, и когда ты… убиваешь их… когда они умирают, мы теряем эту возможность. Мир становится гораздо лучше, когда у нас есть все эти возможности.       Джон выглядел потрясенным, как будто знал, что Хьюи не договорил. Он молча кивнул. Хьюи должен был что-то сказать.       — Я знаю, что не смог бы заменить тебя, если бы с тобой что-то случилось.       Улыбка, которую Хьюи получил в ответ, была мягкой, но она делала миссию гораздо более выполнимой.

***

      Кто бы ни жил на солнечном четвертом этаже, его там не было, и, судя по путешествию Хьюи во времени, не будет еще как минимум сутки. Рисковать, что его поймают на другой скамейке в парке, казалось глупым, особенно после того, как Джон сломал чью-то вилку. Хьюи сказал себе, что он просто охраняет дом, и оправдание звучало жалко даже в его собственных мыслях.       В квартире были стопки книг у разных стен, но ни одной полки не было видно. Там был кричащий диван, каждое сиденье разного цвета. Телевизор перед диваном, стоящий на простом столике, был похож на микроволновую печь с ручками, которыми можно было менять канал или громкость. Антенна торчала, придавая телевизору вид кроличьих ушей. Коричневый ковер, который, казалось, покрывал всю квартиру, заставлял Хьюи чувствовать себя придурком, если он ходил в обуви.       Он привык к тому, что еда всегда есть, Эдгар и Виктория следили за тем, чтобы он был в оптимальной форме для этой миссии, и его новый голод не выдерживал мысли о том, чтобы перекусывать орешками и сыром. Он поест, отдохнет и пойдет дальше, жильцы ничего не узнают о своем временном госте.       Если он сделает всё правильно, новый Хьюи не будет вором.       Хьюи лежал на диване, свесив голову, и сосредоточился на книге в одной из стопок. «Обитатели холмов». Обложка была белой с красными буквами названия, с маленьким надрывом в верхнем углу. Он заставил себя внимательно её изучить, от вмятин на нижней части корешка до того, как время превратило белый цвет скорее к желтому. Он протянул руку и, сосредоточившись на книге, мысленно перенес её в свою руку.       Первые пару раз он телепортировался к стопке сам. На третьей попытке он сбил стопку коленями и, извинившись перед неизвестно кем, осторожно сложил книги обратно.       Виктория когда-то сказала… когда-нибудь скажет… что Хьюи не знает, насколько вырастут его силы, и он задавался вопросом, права ли она. Жизнь до того, как он сам родился, казалась вершиной его потенциала, но Хьюи не мог не задаться вопросом, не упустили ли они что-то.       Может ли Хьюи телепортировать предметы, не прикасаясь к ним?       Вместо того чтобы телепортироваться в лабораторию Воут и рисковать своей жизнью, мог ли он просто призвать Джона сюда?       Было ли у него достаточно времени, чтобы научиться этому, даже если бы он мог?

***

      Хьюи ненавидел запах лабораторий Воут. Он напоминал ему ацетон и бананы, тошнотворный ужас. Хьюи очень привык рассчитывать время своих прыжков так, чтобы они совпадали с обходом администратора, чтобы успеть заменить кассеты с записями его визитов на их идентичные версии из времени Хьюи. Он уничтожал те, на которых был он, как только оказывался в безопасности за пределами лаборатории Vought, создавая иллюзию, что Джон никогда не покидал своей комнаты.       Для камеры Джон никогда не находился вне своей комнаты дольше пяти секунд. У них будет день, а затем Хьюи вернется на момент через несколько секунд после их ухода. Администратор мог смотреть в то окно и никогда не понять, что Джон провёл целый день, будучи просто ребенком.       Хьюи обычно заходит и выходит, но записка его задержала.       В B6 не было нужды в секретности; это была комната, требовавшая определенного уровня доступа. Он предположил, что администратор лаборатории… мужчина по имени Марти, если он правильно помнил… работал над этим перед тем, как ему пришлось делать обход. Это был тест на выносливость, говорилось в записи. Пока Хьюи читал неряшливые заметки, его взгляд поднялся к двери с широким окном. Слова «500°F, кожа не повреждена» и «крики были слышны повсюду» выделялись.       Это была гигантская печь.       Они собирались поместить Джона в гигантскую печь.       Хьюи подошел к двери и заглянул внутрь. Мысль о ребёнке в таком месте, умоляющем о помощи, а взрослые снаружи делают заметки… его бы вырвало. Как он мог просто позволить этому случиться? Как он мог просто утешать Джона после этого? Он знал, что они не могут сбежать, но… он должен был что-то сделать.       Хьюи закрыл глаза и почувствовал, как переносится на день назад.       Время обхода лаборанта давало ему несколько минут, но он знал, что ищет. И он практиковал телепортацию предметов с Викторией; ему не нужно будет использовать инструменты, чтобы сломать эту чёртову печь.       Когда Хьюи вернулся в тот день — тот самый день, когда они должны были засунуть Джона в печь, — он направился прямо в комнату Джона. Мальчик просиял, увидев его, подбежал и обхватил его руками за талию.       — Это был ты, да?       — Я не знаю, о чем ты.       Хьюи прижал его к себе, и они оба исчезли. Они не собирались оставаться там ни минуты дольше.       Джон огляделся, оказавшись в парке, широко ухмыляясь. Он закружился, глядя на небо, а затем снова на Хьюи. — Она не включилась! Они были такие злые. — Он не стал объяснять, да и Хьюи всё хорошо знал, ведь он телепортировал ту часть механизма не больше получаса назад. — Я видел, как они спорили. В печи чего-то не хватало. Это был ты, да?       Хьюи кивнул, и Джон рассмеялся.       — Они винили друг друга! Понятия не имели, что это был ты. Я им не сказал.       — Я знаю, что не сказал. — Казалось глупым спрашивать ребенка, умеющего летать, но Хьюи никогда не боялся выглядеть глупо. — Хочешь, я научу тебя качаться на качелях?       Джон делал неловкие движения, пытаясь раскачаться, и сначала позволил Хьюи толкать себя на качелях. Когда он настоял, что хочет научиться, Хьюи сел на соседние качели, и его неуклюжие ноги поначалу плохо ему помогали. Но как только Хьюи набрал скорость, его ноги перестали скользить по уже изношенной черной резине, и он смог показать Джону, как это делается.       Пример сделал больше, чем любые слова Хьюи. Цепи задрожали, когда он оттолкнулся, и Джон громко рассмеялся.       Они снова делали яйца — Джону удалось сохранить шесть, на этот раз достаточно и для Хьюи, — и Джон вытащил его на улицу, желая увидеть, как ночное небо светлеет во время восхода солнца. Хьюи рассмеялся, когда Джон настоял, чтобы он сел с ним на крыльцо, дергая его за руку вниз. Это был прекрасный способ закончить день.       Джон толкнул его локтем, а затем указал на звезды. — Загадай желание.       На небе не было падающей звезды, но Хьюи не стал его поправлять.       — Нет, я имею в виду… оно полностью твое.       Хьюи знал, что сам загадает. Мир, который он никогда не увидит.       — Я желаю, чтобы меня больше не жгли.       Хьюи обнял его, и Джон прижался к нему. — Это… уже случалось раньше?       — Раньше только руку. — ответил Джон, смотря в небо. Хьюи провел рукой вверх и вниз по руке Джона, просто позволяя ребенку говорить всё, что он хочет. — Это хуже, чем вода, но лучше, чем лекарства.       Хьюги даже не хотел спрашивать, что это было. Он не стал бы вытягивать подробности из ребенка, а его воображение и так прекрасно дорисовывало недостающие детали.       — Я не хочу возвращаться.       — Я знаю. — Каждое слово едва громче шепота. В груди заныло, и Хьюи задался вопросом, не вырвет ли его яйцами.       «Возьми его и беги», — кричала голова Хьюи, но тут же отбрасывала эту мысль: «Что с ним будет, когда ты умрешь?»       Что даст ему побег с Джоном? Пару недель, самое большее, прежде чем Хьюи исчезнет из этого мира? Что будет делать тогда мальчик, скрывающийся от мира? Как он выживет? И Эдгар, и Виктория думали, что он просто вернётся в Воут и снова встанет на путь тирана. Неужели для него действительно нет другого пути, кроме Воут?       Был ли Хоумлендер неизбежен?       — Они убьют тебя, если ты попытаешься уйти со мной. — Джон был слишком молод, чтобы понять это. Он был готов услышать, как ребенок умоляет его забрать его, умоляет не возвращаться… но не это безнадежное смирение. Джон опустил взгляд с неба и посмотрел на Хьюи. — Можно спросить кое-что?       — Конечно.       — Тебе тоже кто-то сделал больно, да? — Рука Хьюи замерла. Джон посмотрел на него, его слова были на одном дыхании. — Ты такой же, как я… значит, они тоже что-то с тобой сделали, да?       «Нет», — подумал Хьюи, но это было не совсем так. Хотя он никогда не попадал в такую ситуацию, этот вопрос напомнил ему о его собственном опыте плена. Он был в камере однажды; его пытали однажды. Но он не мог рассказать об этом ребенку; он едва мог признаться в том, что случилось с его друзьями, прежде чем потерял их. Он открыл рот, чтобы сказать «нет», но Джон покачал головой.       — Я слышу… твое сердце. — Джон не стал объяснять. Ему не нужно было. — Если ты справился с этим… значит, и я справлюсь. Да?       «Нет».       Хьюи не мог этого сказать.       — Почему нормальные люди делают это с нами?       Хьюи покачал головой. Он не мог позволить Джону развить в себе это ментальное разделение на «нас» и «их». Не все не-супы были командой Фогельбаума, так же как не все супы были Семеркой. Хьюи думал о Французике и ММ; он думал об Энни и Кимико. О людях, движимых чувством справедливости, о тех, кто совершали ошибки, но чаще всего выбирали добро.       — Это был суп.       Слова обожгли горло.       — Он был как мы? — Глаза Джона расширились. — Почему?       — Способности не делают тебя хорошим или плохим. Люди могут быть… и тем, и другим. — Хьюи заставил себя встретить ожидающий взгляд Джона. Он не мог поверить, что собирается сказать это ребенку. — Это было совсем не похоже на тебя, это было не… это длилось не очень долго, и я был старше тебя, когда это случилось. Я не мог… уйти. — Он осторожно подбирал слова. Хотя Джон мог понять это как «не мог телепортироваться», дело было не только в этом. Он тогда не был супером. Он ничего не мог сделать. — Наверху была вечеринка, и никто из них не знал, что происходило в том подвале. Он мог… сказать, как сильно я боюсь, просто взглянув на меня. Это была его отличительная черта — наблюдательность. — Он решил не упоминать вкус металла во рту, его челюсть, насильно разжатую.       — Зачем?       Хьюи замолчал. — Потому что мог. Потому что ему было скучно. — Хьюи помнил его точные слова. Они проигрывались в его голове так же часто, как ощущение крови, разбрызганной по лицу… Робин или Прозрачный, или обоих, его разум играл с ним шутки. Но не так часто в последнее время, как вид тел его друзей. — Иногда люди с силами/способностями/властью любят заставлять других чувствовать себя… бессильными.       — Только не я, — прошептал Джон. — Когда я стану героем, я никому не позволю быть бессильным.       Хьюи улыбнулся и взъерошил его волосы. Слушая его так, было легко поверить ему. Он не мог видеть Хоумлендера, когда Джон был таким.       — Мне говорили… Доктор Фогельбаум — мой папа. Каждый раз мне говорят, что моя мама — кто-то другой, но доктор Фогельбаум всегда говорит, что он мой отец. Но это не так… правда?       — Нет, нет, это не так. Твой отец не поступил бы с тобой так.       Солдатик пытался убить Хоумлендера, когда тот был взрослым, но он определенно не стал бы пытать его так. Определенно не в детстве. Ярость Солдатика была бы скорее как грубая драка с избиением, один на один, где стоять остался бы только один.       — Ты знаешь, кто мои родители?       Хьюи вздохнул. Разве Хоумлендер не взбесился, когда узнал, что ему солгали? Может быть, дело было не в том, чтобы доверить Джону правду, а в понимании того, что Джону нельзя доверять ложь.       — Ты не можешь сказать им, что знаешь.       — Обещаю.       Джон протянул мизинец. Хьюи снова поразился тому, насколько невинен был ребенок перед ним. Это была не его вина, что его сделали таким. Хьюи сцепил свой мизинец с его.       — Твой отец — Солдатик.       Джон просиял. — Солдатик? Тот самый Солдатик?       Хьюи кивнул.       — Значит, мой папа… — Лицо Джона вытянулось. Хьюи надеялся, что его сердце не выдаст, что Солдатик жив. — Но мой папа герой. Мой папа был настоящим героем.       Солдатик был не столько человеком, сколько же творением Легенды, раскрученным медийным цирком. Под кайфом от наркотиков и опьяненный собственным величием, отчаянно пытающийся доказать, что он настоящий мужчина, отцу, который никогда не будет доволен. Часть Хьюи всё еще испытывала симпатию к человеку, который выглядел таким затравленным из-за сил, насильно навязанных ему. Сквозь его высокомерие и чёрствость в нём было что-то очень человеческое, присущее Американскому Герою №1. Что-то, что он никогда не мог признать вслух, особенно когда думал о том, что натворил Солдатик.       Иногда Хьюи это ненавидел. Сострадание казалось слабостью. Даже взаимопонимание, которое он построил с Эй-Трейном в самом конце, казалось предательством, но это не имело значения. Хьюи должен был верить в лучшее в таких парнях, как Солдатик или Эй-Трейн. Он должен был верить в лучшее в Виктории. Даже сейчас он должен был верить в лучшее в мальчике, чье колено касалось его.       — А моя мама?       — Я не знаю. Но это не… это не одна из твоих наставниц.       — Значит, у меня нет семьи. — Джон опустил голову, но затем наклонился ближе, его маленькое лицо оказалось близко к лицу Хьюи. — Ты можешь быть моей семьей?       — Конечно. Да.       Хьюи моргнул. Он не ожидал этого вопроса, но… в то же время ответ пришел легко, прежде чем он успел подумать о последствиях своих слов. Он не мог оставить этого ребенка одного в этом мире.       Джон крепко обнял его, и Хьюи застонал. Было немного тесновато, но не больно. Он гордился тем, насколько Джон в этом преуспел. — Помни про яйцо.

***

      Семья.       Хьюи был в другой квартире, ел лапшу быстрого приготовления, и вопрос Джона пронесся у него в голове снова и снова. Какая семья возвращает ребенка туда, где его собирались засунуть в гигантскую печь?       За время, проведенное с Эдгаром и Викторией, Эдгар показывал Хьюи фотографии того, что было сделано с Хоумлендером. Объясняя, почему те даты на листке бумаги, что лежал в сумке Хьюи, были выбраны. Однако они никогда не казались такими реальными, как когда Хьюи стоял перед той самой печью, читая заметки о том, что в ней происходило. Каким бы сильным ни был Джон, он всё еще был ребенком.       А Хьюи давал ему лишь передышки от его ада.       Может быть, он не сможет этого сделать. Может быть, ему стоит рискнуть и спрятать Джона в будущем — хотя Виктория и Эдгар никогда не практиковали с ним путешествия во времени с другими людьми, возможно, он смог бы разобраться. Может быть… Хьюи уронил вилку, а затем опустил и голову. Он не знал, в каком будущем он окажется, если заберет Джона туда, и уничтожит ли его само путешествие. Каждое его действие всё больше отделяло его от нового Хьюи. Он погибнет, если попытается переместить Джона в своё время, и в конце концов погибнет, если попытается укрыться с ним в любом другом времени.       Он знал, что Джон, оставшись один, просто вернется обратно к Воут. Джон ничего не знал, кроме Воут и Хьюи, и когда Хьюи не станет, он вспомнит те крошечные проявления привязанности, которые предлагал доктор Фогельбаум. проживая жизнь Джона до тех пор, пока он не отдалится от старого Хоумлендера настолько, насколько это возможно. Но как он мог продолжать в том же духе?       Небольшое утешение Хьюи находил в том, что его любимая музыка существовала до него и он мог слушать любимые композиции, даже когда его реальность исчезала. Звук паровозного гудка в «Allentown» помогал ему сосредоточиться, пока он не дослушивал CD до конца. Каждый день — это проникновение в жизнь Джона и сон, в бесконечном цикле, пока это не убьет его. Он перематывал время между моментами, и в конце его жизни остались бы только он и ребенок.       Возможно, ему нужно было немного времени для себя.       Хьюи должен был поговорить с кем-то, кроме Джона, и ему не потребовалось много времени, чтобы понять, с кем именно.

***

      Хьюи знал бар, в котором когда-то зависал ММ, в те дни между инцидентом с Фонарщиком и собственным знакомством Хьюи с этим миром, потому что ММ сам ему о нём рассказывал. Француз раздобыл какой-то восточноевропейский импорт, когда они все прятались в первый раз — все, кроме Бичера, всё еще отчужденного, не желающего делиться с ними своими знаниями о судьбе Бекки, — и они вчетвером просто по очереди его пили. «Гребаный бензин», — называл его ММ, но пил с удовольствием. Хьюи и Кимико оба кашлянули, но желание Кимико попробовать подстегнуло и Хьюи.       Принадлежность. Тоска сочилась из Хьюи, он был уверен, но ММ и Француз, казалось, были просто очарованы этим. Желание Кимико отражало его собственное, но она была гораздо более открытой в этом, даже несмотря на то, что пока не могла говорить ни с кем из них. Это не значит, что у Хьюи раньше не было друзей… у него была жизнь, с друзьями и Робин, и сравнивать своё желание с желанием Кимико казалось, что он умаляет то, как много Кимико действительно потеряла в детстве… но он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Француз, шепчущий нежности им обоим… намного более откровенный с Кимико, но всё же глупый и почти флиртующий с Хьюи… и ММ, тепло рассказывающий им истории о своём прошлом.       Например, о «вторниках в баре», которые были для него пятницами. Среды принадлежали Моник, но вторники были для бара. С бокалом холодного пива в руке, расслабляющийся после долгой недели работы с трудными подростками.       Выбор того, к кому пойти, дался легко. Хьюи всё ещё слишком ясно видел останки Энни и Кимико в своем воображении, и они обе были недосягаемы в прошлом. Но даже без этих соображений, ММ однажды спас ему жизнь, вернувшись в тушу кита, несмотря на своё ОКР, и помог ему удержаться на краю метафорической пропасти. Если кто и мог привести его мысли в порядок, так это ММ.       Хьюи задался вопросом, изменил ли он уже что-то, но не было способа спросить, были ли у Мэллори ещё внуки, или остались ли Пацаны прежними. Не без того, чтобы не отпугнуть ММ.       Хьюи сидел в баре один, пил любимое пиво ММ и ждал прихода друга. Бар был не пустым, но, безусловно, не шумным; вечерняя толпа вторника ограничивалась «счастливыми часами». Когда он заметил ММ, у него перехватило дыхание. Он знал, что Марвин Милк был жив в это время, но всё равно его захлестнули эмоции при виде его живого.       Мысли о ребенке, которого он телепортировал обратно в Воут, боролись с видом ММ, стоящего перед ним, выглядящего не совсем так же — лицом моложе, это точно, — но довольно близко. Он переоделся перед приходом в бар, надев футболку Too Short и джинсы. Наклонившись к бармену, он сказал, что Марвин — его друг, и он хочет чтобы тому налили первое пиво.       ММ наклонился к бармену, когда его встретили напитком, и хотя он не мог разобрать слов, Хьюи понял, что они говорят о нём, когда ММ повернулся, чтобы посмотреть на него. ММ выдавил улыбку и подошёл.       — Слушай, приятель, я польщен, но я не очень-то… в этом заинтересован…       — О. О! Нет-нет-нет, я не… заигрываю с тобой. — Хьюи нервно рассмеялся. Если бы не то, как они познакомились, ему было бы проще сказать, насколько привлекательной он считает ММ. Первое, что тот сделал, — это вцепился в Француза, а затем сразу же осудил Хьюи. Он должен был привыкнуть к тому, что его находят несостоятельным, но даже когда не знал его, осуждение ММ имело над ним власть. — Я просто узнал тебя… ты работаешь в AJDC, да?       Плечи ММ расслабились. — Да, это я. Извини, я не помню, как мы встретились.       — Мой двоюродный брат провёл там несколько месяцев. Он сказал, что ты отлично руководишь.       — О да? Как там твоего кузена?       Хьюи научился лгать у самого ММ, и наличие историй самого ММ в своем арсенале делало всё еще проще. — Аарон.       — Аарон Миллер? Да ну? Как он поживает?       — Ну, он вот-вот получит степень младшего специалиста в BMCC благодаря тебе.       ММ сел рядом с Хьюи, успокоенный ложью, которая так легко слетала с языка Хьюи. Подходить к ММ как незнакомец казалось Хьюи неправильным — нет, у них у всех было слишком много общего — но ММ не обращался с ним как с посторонним. Имя Аарона Миллера сразу же расположило ММ к разговору, и они всё ещё говорили, даже когда он допил бокал, который купил ему Хьюи.       Хьюи нужно было быть осторожным. Он не мог сказать всё, что хотел. Хотя он знал, как потерял всех своих друзей, смерть ММ была большим вопросительным знаком — настолько, что иногда Хьюи спрашивал себя, была ли она настоящей. Однажды ММ ушёл по делам, связанным с его дочерью, а на следующий день Фейерверк объявила о его смерти по телевизору. Хьюи знал, что это заблуждение, но иногда он представлял себе сценарий, где ММ перехитрил Воут и сумел сбежать с Джанин и Моник куда-нибудь ещё.       Если бы ММ был жив, Хьюи не возражал бы, даже если бы его оставили одного.       — Знаешь, понятия не имею, как ты это делаешь. — ММ смотрел на него, заинтригованный внезапной сменой разговора. — Твою работу, то есть. Не знаю, сама мысль о запертых детях…       — Ага, знаю. Некоторые из них такие юные, ты просто не представляешь. Самому младшему, что у меня был в AJDC? Грёбаных двенадцать.       — Боже. — Мысль о том, что двенадцатилетний ребенок мог сделать что-то, за что его могли посадить, вызывала у Хьюи тошноту.       — Я не собираюсь говорить, что некоторые из этих детей не сделали действительно ужасных вещей. Но в конечном счете мы говорим о детях. — ММ пожал плечами. — Жизнь, их выбор, обстоятельства… неважно, что именно привело их в AJDC. Они дети, и ты должен дать им немного достоинства, если действительно веришь в реабилитацию. Знаешь, какой уровень рецидивов в Нью-Йорке?       — Нет.       — Более пятидесяти процентов. Я смотрю в глаза детям младше тебя, и мне говорят, что это, блин, как подбрасывание монетки. И какой тогда смысл, а? Если они возвращаются в камеры каждые пару лет после того, как я их якобы реабилитировал, то какого хрена я делаю?       Хьюи кивнул. Он думал о Джоне, который чаще всего просто искал одобрения, который просиял, когда Хьюи вывел его на улицу. О Джоне, который пока не был ни в чём виноват, независимо от того, как преступления его «другого я» преследовали Хьюи. Это была не реабилитация; это был второй шанс. И Хоумлендер мог его не заслуживать, но ребенок, которого сжигали заживо, заслуживал.       — Думаю, я просто должен верить, что то, что мы делаем, может изменить ситуацию, понимаешь?       — Слушай, парень. Мы можем и не решить все мировые проблемы, но спроси себя: какой другой вариант?       — Его нет. — Хьюи раньше чувствовал безнадежность — почти сдавался. Люди сильнее него пытались смириться с Воутом или старались держаться подальше. Но Хьюи не мог представить, чтобы он снова через это прошел. Он мог бы умереть в любой из бесчисленных раз, если бы ничего не сделал с жизнью, которую подарили ему его друзья.       — Ты понял. Мы находим свои способы бороться — я не всегда был в системе по делам несовершеннолетних, — но мы должны найти этот способ. Я не могу разрушить эти стены, но я могу дать им возможность процветать в той системе, что у нас есть. — ММ допил пиво. — Чёрт, ты заставил меня задуматься о высоком. Джаррен, повтори нам.       — Если Моник придет за мной, я скажу ей, что ты сам перепрыгнул через стойку и налил себе.       — Что ты имеешь в виду? Ты почти влил это мне в глотку. У меня есть свидетель.       Хьюи не мог не рассмеяться. ММ одарил его улыбкой, и Хьюи подавил желание сказать ему, как сильно он по нему скучает. Когда ММ протягивал ему влажную салфетку, требовал, чтобы Джаррен наполнил его бокал, или говорил о Моник или Джанин… Хьюи не мог не думать о том, насколько больше он заслуживал. ММ заслужил увидеть, как Джанин заканчивает школу, выходит замуж, добивается успеха. ММ заслужил выйти на пенсию — возможно, с женой, если изменения смогут помешать ему снова быть втянутым в дела Бутчера.       Возможно, было эгоистично сидеть здесь и красть момент с другом, когда его время было так ограничено, но Хьюи было всё равно. Каким бы мучеником его ни считал Стэн Эдгар, Хьюи нужно было что-то для себя, если он собирался выжить.       Рука ММ начала отбивать ритм по барной стойке в такт играющей песне. В тот момент, когда ММ начал беззвучно подпевать, Хьюи мог думать только о пении с Энни, и о том, как ММ выключает радио и говорит им, что они не в поездке в Вегас.       Этот Марвин Милк не был его ММ. И никогда бы им не стал, если бы всё прошло хорошо.