Наши последние дни насилия

      Неужели Хьюи вернулся в прошлое только для того, чтобы обчищать карманы случайных прохожих? Двадцать долларов там, двадцать здесь — ровно столько, чтобы позволить Джону немного нормальных впечатлений. Трудно было поверить, что мальчик, шагающий рядом с ним и облизывающий рожок с шоколадно-ванильным мороженым, только что находился в белой камере. На мгновение было легко притвориться, что они оба — обычные мальчишки, братья, вышедшие провести день. Необычайно, что то, что привело их сюда, больше не существовало.       Когда Джон, казалось, был готов находиться среди людей, Хьюи не мог ему в этом отказать. Ему нужно было увидеть себя частью мира, а не человеком в небе, смотрящим на всех свысока. Раньше, во временной линии Хьюи, он так отчаянно избегал Хоумлендера, что толком не осознавал, насколько у того не было никакой жизни. У него была Семёрка, и он проецировал на них всевозможные вещи, о которых Хьюи было ужасно думать, особенно в том, что касалось Мэйв или Энни. У него был Райан, и вместо того, чтобы позволить Райану быть ребёнком, он пытался превратить его в товар в конце своей жизни, создавая его супергеройский образ и выставляя по телевизору.       Это уже не мог быть Джон. Он не мог быть парнем, который заставлял Эшли приносить ему еду вместо того, чтобы самому выйти и купить продукты, или парнем, который рассуждал о бейсбольных матчах, в которых никогда не играл.       Собственный рожок Хьюи — Джон настоял, чтобы Хьюи тоже взял — капал ему на большой палец, и он просто слизнул. Джон повторил его действие, и Хьюи понял, что тот смотрит на него, ожидая подсказки, как себя вести. Было странно думать, что Хоумлендер следует его примеру.       Вообще было странно думать о Джоне как о Хоумлендере. Он, конечно, был на него похож, но Джон ничем не напоминал человека, преследовавшего Хьюи в ночных кошмарах. Безусловно, помогало то, что у Джона была копна лохматых светлых волос, завивающихся у шеи. Хьюи удивлялся, что Воут вообще позволил ему отрастить такие длинные, учитывая, как строго они навязывали Джону гендерные роли.       Чем больше Хьюи появлялся в его жизни, тем больше он рос, наконец достигнув тех дней пубертата. На носу у него начали высыпаться прыщи, и если Хьюи не находил времени, чтобы Джон принял душ, от него начинало вонять. Иногда люди из Воут недостаточно часто меняли ему пижаму, и Хьюи видел его лодыжки, выглядывающие из штанин, которые он уже перерос.       Джон схватил его за локоть, и Хьюи остановился.       — Всё в порядке?       Джон не ответил, и Хьюи проследил за его взглядом. Там, через парк, стояла молодая загорелая семья. Отец, худой и лысеющий, махал рукой своей миловидной жене и троим детям, собирая их вместе, с одноразовым фотоаппаратом в руках. Одна из детей, дочь, красовалась, выставляя себя вперёд. Маленький мальчик лет пяти прижался к матери и улыбнулся той улыбкой, какой улыбаются дети — слишком широкой и почти испуганной.       — Семья?       Мужчина нажал кнопку на фотоаппарате.       — Можно мне камеру?       — Камеру? — Фотографии могли бы послужить доказательствами. Джон не сможет взять их с собой, когда Хьюи вернёт их обратно. Хьюи даже не знал, что бы он с ней делал.       Будто Джон мог читать его мысли, он выпалил: — Мы можем спрятать её где-нибудь, где только ты и я сможем найти! Где-нибудь высоко. Я просто хочу… — Мальчик с тоской смотрел на мужчину, который протягивал фотоаппарат другому прохожему. Он вбежал в кадр, подхватив самого младшего из своих детей.       Это была не лучшая идея, но Хьюи не мог заставить себя сказать «нет».       Хьюи планировал потратить деньги на сэндвичи из гастронома и дешёвые соки, но вместо этого вышел с одним одноразовым фотоаппаратом FujiFilm. Фотоаппарат напомнил ему об отце, который пользовался такими даже когда родители одноклассников Хьюи давно купили цифровые камеры. У них были более-менее регулярные походы в кино в городе, и дома хранился конверт, полный фотографий юного Хьюи поедающего брауни в ближайшем Uno's или перед каким-нибудь постером.       Когда-то Хьюи посмеялся бы над этим: они жили в мировой столице пиццы, а отец водил его в сетевой ресторан. Мысли об отце отзывались болью в груди. Он умер незадолго до Бутчера и Энни, и его потеря опрокинула костяшку домино скорби, оставившую Хьюи в полном одиночестве.       Хьюи фотографировал всякий раз, когда Джон просил. Первый снимок был с остатками рожка мороженого и с далеко высунутым языком. Потом Джон забрался на дерево и позвал Хьюи. Хьюи мог представить, что это была попытка воспроизвести изображения из слайд-шоу Воута — больше похожие на поздравительные открытки, чем на реальные.       Это снова заставило его думать о Хоумлендере, чьими единственными хобби были те, за которые ему платили за появление. Но здесь не было денег; Джон просто не мог представить версию счастья, которое не было бы похоже на эти слайд-шоу.       Они шли купить по куску пиццы, когда Джон попросил фотоаппарат, и Хьюи потребовалось мгновение, чтобы осознать, о чём именно он просит.       — О, нет. Я не могу сфотографироваться.       — Почему нет?       Доказательство моего существования выйдет мне боком.       Хьюи указал на своё лицо.       — Ты правда хочешь потратить фото на это?       Джон кивнул.       В это время Хьюи, должно быть, был младенцем, едва осознающим собственное существование. У Хьюи всё ещё было двое родителей, он понятия не имел, как родители — те, что уходят, и те, что остаются — могут разочаровать, и не узнает этого ещё долгие годы. Хьюи не будет знать, как простить их обоих, десятилетиями позже.Он был совершенно неузнаваем, но это не значило, что где-то должна была болтаться фотография его будущего.       — Если у нас осталось мало кадров, давай прибережём их для Cheese pull.       Это привлекло внимание Джона.       — А что такое Cheese pull?       Отвлекать детей не так уж сложно.       В конце дня они нашли крышу, чтобы посмотреть закат и спрятать там фотоаппарат. Она казалась в основном недоступной, хотя Хьюи знал, что всё ещё был риск, что какой-нибудь предприимчивый скалолаз найдёт его. Они могли даже не знать, кто на фотографиях. Хьюи лёг на тёплую поверхность, всё ещё нагретую солнцем. Становилось всё труднее не спать ночью, и это не помогало. Джон парил в нескольких дюймах над крышей, не так высоко, как ему явно хотелось, но помня о том, насколько хрупкой была их свобода.       — Я мог бы сфотографировать тебя, — зевнул Хьюи, пока Джон фотографировал закат.       — Всё нормально.       — Хочешь сняться на фоне заката?       Джон опустился, пальцы ног коснулись крыши прежде пяток. — Это был мой последний кадр.       Хьюи кивнул и снова зевнул. Его глаза закрылись на мгновение, а затем снова открылись. Он становился слишком расслабленным.       — Прости, думаю, пора возвращаться.       — Я хочу сначала увидеть звёзды.       Хьюи был измотан. Он не мог сказать «нет». Бодрствование дольше положенного было навыком, хорошо отточенным за годы: поздняя учёба, его нерегулярные ночные выходы и, в конечном счёте, жизнь беглеца от закона. Но даже его отдых в прошлом ощущался изматывающим; он предполагал, что оставаться смещённым во времени требовало энергии.       Глаза Хьюи открылись. Было темно. Чёрт.       Джон сидел рядом с ним, скрестив ноги. Фотоаппарат уже исчез. Должно быть, он спрятал его, пока Хьюи дремал. Первым инстинктом Хьюи было спросить, почему он его не разбудил, но он проглотил обвинение. В конце концов, не было никакого ограничения по времени; путешествие во времени означало, что они могли отсутствовать сколько угодно. До тех пор, пока тело Хьюи не сдастся от напряжения первым.       — Долго я спал?       — Недолго. Может, минут десять. — Джон повторил за ним, ложась на крышу. — Ещё пять минут?

***

      Хьюи переместился в комнату, и прежде чем он успел сориентироваться, его крепко обняли.       — Ты в порядке. — Джон был выше, чем в прошлый раз, когда он заглядывал, но ненамного. Его голова покоилась на груди Хьюи. — Я думал, что больше тебя не увижу.       — Эй. Эй. — Хьюи не мог отстранить Джона, чтобы увидеть его лицо, поэтому он погладил его по спине. — Что ты имеешь в виду: думал, что не увидишь меня?       — Ты телепортировался сюда. Тебе было… больно. — Хьюи чувствовал, как Джон говорит, как крепко он к нему прижимается. — Ты исчез так же быстро, как появился. Я думал… я думал, что с тобой что-то случилось.       Хьюи понятия не имел, о чём он говорил.       — Я в порядке, — прошептал Хьюи. — Знаешь, тебе не нужно обо мне беспокоиться.       Они стояли так мгновение, Хьюи вырисовывал круги на спине Джона. — Я бы… я собирался… позвать доктора Фогельбаума, — тихо признался он. — Я думал, он сможет тебе помочь; я бы заставил его помочь тебе. Я просто… я рад, что ты сбежал до того, как я успел это сделать.       Хьюи задался вопросом, не говорили ли они о прыжке, который ещё не произошёл. Будущий для Хьюи, но прошлый для Джона. От путешествий во времени у него начинала болеть голова, когда он слишком много об этом думал. Но не так сильно, как от мысли, что Фогельбаум завладеет им. Воут особенно хорошо научилась управлять супами за эти годы — Ред-Ривер, Годолкин, даже Джон прямо перед ним — и Хьюи представлял, что если бы его поймали, был бы шанс, что его телепортация не помогла бы ему снова покинуть это место.       Джон наконец отстранился.       — Ты никогда не показывал мне, где ты живёшь. Можем ли мы… пойти туда?       Первой мыслью Хьюи был его собственный дом, но он знал, что это была просто фантазия. Это больше не было его домом. Он съехал оттуда в прошлом, и теперь там жил малыш, доводящий двух людей, предположительно всё ещё влюблённых, до головной боли приучением к горшку.       — Забавная вещь. У меня как бы… сейчас нет дома.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, знаешь, я между местами…       Джон выглядел сбитым с толку, и до Хьюи дошло, что он может не знать этого выражения.       — У тебя… нет дома?       Хьюи спал в самых разных местах, иногда врываясь в дома, убедившись, что жильцы не вернутся в эту ночь, иногда предпочитая спать на улице. Это не ощущалось иначе, чем подвалы, в которых он спал раньше, и он потерял из виду, насколько неестественным было всё это.       — Нет! Нет. Я просто… скоро переезжаю в другой. Там больше места.       Джон ему не поверил.       Хьюи протянул руку, схватив Джона за руку, и с характерным звуком они оба внезапно оказались на променаде Кони-Айленда. Прожекторы парка были видны с пляжа. Было не лето, и, похоже, в тот день прошёл дождь — поэтому на променаде было очень мало людей, то тут, то там виднелись небольшие лужицы.       Новая обстановка ничуть не отвлекла Джона. Он схватил Хьюи за руку в тот момент, когда тот попытался отойти.       — Яйцо, — сказал Хьюи, но хватка Джона ничуть не ослабла.       — У тебя нет дома?       Хьюи должен был что-то сделать.       — Прямо сейчас нет. Но дом — это скорее не место, дом — это люди, которые рядом. — Дома не существовало, подумал Хьюи, потому что того места, где он нашёл бы Пацанов, больше не существовало. — Я раньше делил квартиру с одной девушкой. Она… знала, как сильно я люблю музыку, и подарила мне очень хорошую аудиосистему на новоселье. Мы вместе выбирали картины, и когда я смотрел на них, я видел её, и она говорила, что видела меня. И в этом всё дело — я просто хотел быть там, где она. Все вещи… имели значение только потому, что были символами её.       Джон наконец разжал руку. Хьюи повернул запястье, отдёргивая руку.       — Её больше нет, да?       Джон слишком юн, чтобы быть таким проницательным. Хьюи почти мог представить, как Энни снова умоляет его уйти.       «Хьюи! Если он узнает… если он узнает, что мы сделали… это может удержать его от взрыва. Мне просто нужно заставить его выслушать».       Хоумлендер уже не желал реагировать ни на что, и когда Хьюи нашёл её тело, её грудь выглядела так, будто он пробил её насквозь. На её лице были ожоги, в основном вокруг щёк, — Он пытался выжечь ей глаза, — подумал Хьюи, но они всё ещё были там. Она хрипела, и её умирающие глаза метались по комнате, лишённые света. Будь это Хьюи, он был бы уже мёртв, но Энни была слишком сильной и не умирала легко. Хьюи знал, что это было бесполезно, и не мог точно вспомнить, что он делал, чтобы попытаться спасти её, но это было совершенно бесполезно.       — Да. — Хьюи кивнул. — Да.       Джон опустил взгляд на мгновение. Он кивнул чему-то неопределённому, прежде чем снова посмотреть на Хьюи. Интенсивные голубые глаза удерживали его взгляд. — Когда я стану супергероем, когда они меня выпустят, я найду тебе прекрасное жильё. И ты сможешь поставить туда все вещи, которые напоминают тебе о тех, кого ты любишь.       Хьюи улыбнулся на это. Это было мило, но… его уже не будет рядом. Он понятия не имел, как сказать Джону, что однажды его не станет. Всем взрослым однажды приходится вести этот разговор с детьми, но всё было иначе, когда смерть маячила так близко. Не на какой-то гипотетической далёкой дате, а прямо за углом.       Энни не была готова к ребёнку, и, честно говоря, Хьюи тоже не был, но когда Энни узнала, что беременна, Хьюи пришлось осознать, какими родителями они будут. Конечно, он не сомневался в способностях Энни, но в своих собственных? Идея быть чрезмерно опекающим, настаивать, что его ребёнок всё ещё ребёнок, даже когда тому под тридцать, преследовала Хьюи. Энни — суперзвезда, а Хьюи, просто счастливый быть рядом, держащийся изо всех сил. Энни была не совсем согласна с его оценкой, и выбор, который они сделали, особенно когда Хоумлендер становился всё более нестабильным, был, несомненно, правильным.       В то время он и понятия не имел, что в конце концов окажется в таком положении с Хоумлендером, из всех людей. Не совсем родитель, но всё же семья.       — Давай переоденемся, ладно?

***

      Было около полуночи, когда Джон спросил, не хочет ли Хьюи полетать.       Формально ответ был «нет». Существовало около дюжины соображений: возможность быть замеченными в воздухе — самое сильное из всех, но даже без этого полёт слишком напоминал о человеке, которого Хьюи знал раньше. Но Джон посмотрел на Хьюи с таким ожиданием, что Хьюи просто улыбнулся ему и прохрипел: — Мы, эм… знаешь, мы должны сделать это правильно, хорошо?       Джон широко улыбнулся, кивая. Хьюи изложил пару правил, но ни одно из них не уменьшило его энтузиазма. Не слишком быстро. Не слишком долго. Чтобы их никто не видел. Не рядом с источниками света, не в густонаселенных районах. Джон выбрал место, куда они однажды ходили в поход — неделю назад для Хьюи, но годы назад для Джона.       — Нас не увидят. Обещаю. Я даже не поднимусь высоко.       Как только они оказались там, у Хьюи остался только один вопрос.       — Ты, эм, летал с кем-нибудь раньше?       Энни ненавидела это, но в то время Хьюи задавался вопросом, насколько её протесты были наигранными. В тот год Энни и Хьюи пытались защищать друг друга — та разновидность любви, что слишком близко граничила с инфантилизацией. Это привело Хьюи к его первой пробе суперспособностей, а Энни — к полному отказу от Старлайт.       Джон кивнул.       — Как мне…?       Джон потянулся к его рукам. Хоумлендер, на памяти Хьюи, предпочитал нести сбоку. Хьюи встретил его руки посередине, и хватка заставила Джона улыбнуться.       — Они сказали, что безопаснее держать за запястья. Но я тебя не отпущу.       Эта уверенность была чем-то новым. То, что появлялось, когда Джону было комфортно. По сравнению с ребёнком, который однажды съёжился, думая, что его будут ругать, Джон проделал долгий путь.       Этот ребёнок не мог причинить боль Хьюи, подумал он. Не намеренно. Как только он научится контролировать свои силы, он мог бы стать кем-то другим. Может быть, кем-то, кто больше похож на того человека, которого Хьюи представлял себе, когда на его стене висели постеры Семёрки. Не непогрешимым… это была фантазия, о которой Бутчер однажды предупреждал его, за много лет до того, как все началось… но стремящимся к справедливости.       Когда Джон начал подниматься, Хьюи сначала даже не почувствовал этого. Только когда его руки поднялись выше его собственной головы, он ощутил это — рывок. Появилась боль в груди, напряжение в плечах, как будто он сам себя подтягивал к Джону, а не его поднимали вверх. Ноги Хьюи бездумно искали опору, как будто он не осознавал, что больше не может стоять. Это только рассмешило Джона.       Джон остановился, когда Хьюи поднялся выше деревьев. В таком положении, Хьюи представлял, что потребовалось бы совсем немного усилий, чтобы задеть ветку ногой. Несмотря на напряжение в верхней части тела, Хьюи не мог не оглядеться. Луна предлагала гораздо больше видимости, чем Хьюи когда-либо мог предположить. Этот вид на парк был захватывающим. Он не мог вообразить, каково это — иметь такую возможность.       Когда Хоумлендер перестал восхищаться тем, что мог предложить мир? Было ли это что-то, что его воспитание выбило из него, или он потерял это из виду, по мере того как терял человечность? Мальчик, парящий над ним, казалось, впитывал это, наслаждался моментом, прежде чем снова посмотреть вниз на Хьюи.       Его улыбка заставила Хьюи улыбнуться в ответ. Они оба начали смеяться, когда Джон начал их опускать.       На земле, с остатками смеха всё ещё на губах, Джон сказал: — Теперь мы оба показали друг другу это место.       Хьюи вытянул левую руку вдоль тела, пытаясь унять боль, оставшуюся после этого момента. В его сознании это было вроде ответного жеста: вид с неба в благодарность за тот день снаружи. Конечно, Джон не должен был ему ничего возвращать… Хьюи не хотел, чтобы ребёнок думал, что он чем-то обязан Хьюи… но сам факт того, что он думал так, был доказательством того, что что-то здесь работало.       — Спасибо.

***

      Ещё до того, как узнать, что Солдатик — его отец, Джон любил фильмы про Солдатика. Это знание заставило его зациклиться на них, и в те редкие случаи, когда Джон и Хьюи смотрели фильм, Джон тяготел к величайшим хитам Солдатика.       Было странно видеть лицо Солдатика на экране. Для Хьюи Солдатик всё ещё был запутанным клубком противоречий, одновременно отвратительным и искренним, что вызывало у Хьюи головную боль, если он думал о нём слишком долго. Его преследовало то, что с ним сделали русские. Он был нераскаявшимся в своём шовинизме. Он был убийцей, бездумным в своём разрушении до своей первой смерти и неспособным контролировать это после. Он заботился о людях так, как это, казалось, было совершенно утеряно для новых топовых героев.       Ни одно из этих противоречий не попало на экран. Все лучшее и худшее, что было в Солдатике, превратилось в нечто слишком приемлемое для зрителей 1951 года. Он стал картинкой на коробке для завтрака, а сам человек был потерян для мира. Если Хьюи преуспеет, Солдатик, возможно, никогда не вырвется из своего плена. Хьюи не был уверен, какие чувства вызывало у него это знание.       Джон был поглощён фильмом, смотрел молча, свернувшись калачиком у бока Хьюи. Они не говорили, пока не закончились титры.       — Можно мне поспать здесь с тобой? — спросил Джон.       Хьюи остановился.       — Ты знаешь, я должен отнести тебя обратно.       — Ты можешь отнести меня обратно после того, как я засну? Я не хочу засыпать один.       Ещё одно напоминание о том, что он отправляет ребёнка обратно в плен, обратно к людям, которые его мучали.       — Хьюи?       Это было меньшее, что Хьюи мог сделать.       — Конечно. Тебе, эм… нужно переодеться обратно в пижаму, правда.       Мальчик кивнул, и Хьюи почувствовал себя мудаком.       Джону потребовалось около тридцати минут, чтобы заснуть. Он прижимался к нему, жутко тихий, рот приоткрыт. Хьюи даже не слышал его дыхания. Хьюи закрыл глаза и напомнил себе, что альтернатива… короткая передышка, до тех пор пока Хьюи не умрёт у него на глазах… не стоила потери лет поддержки, которую он мог оказать при первоначальном плане. Но должно было быть что-то ещё.       Хьюи осторожно поднял Джона, стараясь не разбудить. Джон перекатился на его грудь, голова прижалась к нему, но в остальном не двигался.       — Прости, — прошептал Хьюи одними губами, прежде чем появиться обратно в камере Джона. Едва через секунды после их ухода.       Хьюи мог уместить день в пару секунд, но всё же он играл по правилам Воут.       Без слов Хьюи опустил Джона на его койку. Джон повернулся, как только оказался вне его рук, на бок.       Хьюи собирался телепортироваться прочь, когда рука метнулась, схватив его за запястье.       — Подожди, — пробормотал Джон.       — Прости, прости… Я не хотел тебя будить.       — Я чутко сплю. — Всё ещё лёжа на боку, Джон собрал своё голубое одеяло и протянул его Хьюи. — Возьми его.       — Я не могу. Они узнают…       — Я могу сказать, что сжёг его, — перебил Джон. — Я скажу им, что я слишком большой для него. Я не… Думаю, они заставят меня его уничтожить. Просто возьми его с собой. Я приду и заберу его у тебя, когда тоже буду свободен.       Это был риск, но Хьюи не мог отказать ему в просьбе. Если он умрёт до того, как Джон освободится, он оставит его где-нибудь, где тот сможет найти.

***

      Хьюи появился на крыше, на которую однажды поднимался с Джоном, одеяло теперь было надёжно упаковано в вакуумный пакет. Фотоаппарат Джона был где-то здесь, но Хьюи не стал его искать. Рентгеновское зрение Джона поможет ему найти одеяло.       Хьюи опустился на крышу, сел, вытянув ноги перед собой. Было совершенно темно. Чаще всего Хьюи путешествовал от ночи к ночи, за исключением дней, в которые он брал с собой Джона. Хьюи слышал, как люди говорят, что дети растут слишком быстро, и не помогало то, что Хьюи прошёлся по детству Джона за несколько недель. Он становился подростком. Его голос ещё не начал ломаться, но это случится в одно из следующих встреч, к которым Хьюи прыгнет.       Виктория и Эдгар отправили его сюда за этим: невидимый комфорт, человеческая связь. Но Хьюи задыхался от того, что этого было недостаточно. «Дать возможность процветать в той системе, которая у нас есть», — сказал ММ, но ему казалось, что они едва сводят концы с концами.       И Виктория, и Эдгар, оба сказали Хьюи, что не смогут его контролировать, когда он окажется в прошлом. Слова Эдгара сочились снисходительностью — напоминание, что Хьюи, скорее всего, всё равно сделает то, что от него хотят. Но слова Виктории… что ж, слова Виктории прозвучали как вызов. Она словно бросала Хьюи вызов, предлагая ему найти новые возможности, затерявшись во времени.       Может быть, Виктория говорила не только о Джоне.       Он встал и кивнул никому конкретному — новая решимость осела глубоко в его разуме.       Хьюи, возможно, не сможет разрушить стены, что пленили Джона навсегда, но он знал кое-кого, чью клетку он мог сломать.

***

      Примерно за две недели до своей смерти Кимико Мияширо приснился кошмар.       Это была постоянная борьба — заснуть. Хьюи и Кимико, казалось, сменяли друг друга в этом. Одной ночью Хьюи резко просыпался в панике, и Кимико устало гладила его спину; следующей ночью это была Кимико, уползающая прочь, слишком напуганная тем, что она может сделать Хьюи в своём состоянии, чтобы сначала попробовать успокоиться.       Это должен был быть осторожный танец — приблизиться к Кимико, не спровоцировав её. Единственное, что она ненавидела больше, чем свои чудовищные силы, было то, что их не хватило, чтобы спасти их друзей. Хьюи следил за тем, чтобы не подкрадываться к ней, оставаясь в поле её зрения, пока не находился достаточно близко, чтобы обнять её, но ещё не сокращал эту дистанцию. Он сначала спрашивал знаками, прося её разрешения, и позволял Кимико самой сократить разрыв.       Хьюи ненавидел себя за то, что не выучил язык Кимико раньше. Этому не было оправдания. Француз нашёл время, мог бы и он. После всего этого у них с Кимико не было ничего, кроме времени, и знание безмолвного языка было благословением, особенно когда человек, желавший их смерти, обладал суперслухом.       В конце концов, Кимико прижималась головой к груди Хьюи, обнимая его. Хьюи гладил её спину, и они покачивались вместе. Была середина ночи на краю света, и у них не осталось ничего, кроме друг друга.       Они также сменяли друг друга в фатализме — им приходилось, иначе они бы просто рухнули. Один из них должен был напоминать другому, что Энни и Француз умерли, чтобы они оба могли жить. Ответ нужно было искать в жизни. Хьюи не мог позволить Кимико умереть, и Кимико чувствовала то же самое по отношению к Хьюи, сколько бы они оба ни думали о том, чтобы покончить со всем этим.       Именно Кимико превратила их объятия в танец. Её руки обвились вокруг его шеи. Они двигались тихо какое-то время, но потом Хьюи начал бормотать песню, едва громче шёпота.

      — It's nine o'clock on a Saturday…      

      Вот так было легко притвориться, что Француз и Энни танцуют рядом с ними. Француз добавил бы танцу изюминку, которая заставила бы Энни смеяться, или прошептал бы ей что-то на ухо, что заставило бы её настаивать на том, чтобы поменяться партнёрами. Но как бы сильно Француз и Энни ни любили их, они также были гораздо лучшими танцорами и оживали вместе.       Хьюи поднял глаза, и на мгновение он представил, что бы они делали, будучи рядом с ними. Француз подмигнул бы Хьюи, сказал что-то кокетливое. Энни мягко улыбнулась бы ему — застенчивый взгляд, который говорил Хьюи, как сильно она его любила.

— Oh la la la di de da…      

      Но Хьюи и Кимико были в тёмном подвале, лунный свет едва просачивался сквозь маленькое окно, в окружении затхлого запаха. Больше никого там не было. И никогда не будет.       Что же мы будем делать?       Это был период ожидания. Всё, что Хьюи и Кимико делали, — это бежали, и начало казаться, что они никогда не остановятся. Смерть Райана сделала их самыми разыскиваемыми людьми в мире. Их неизбежно узнавали, и они неизбежно бежали снова. Проведут ли они остаток своей жизни, перебираясь из одного тёмного угла в другой, пока ловушка неизбежно не захлопнется?

***

      Когда Хьюи снилась Кимико, его разум обычно возвращался к её смерти. Они вдвоём были в бегах так долго, что это действительно было лишь вопросом времени, когда их поймают. Что удивительно — супы, которых никто из них не узнал (должно быть, они были прямиком из Годолкина или типа того), пытались загнать их в ловушку, но не делали никаких действий. Хьюи позже узнал, что у них был приказ насчёт Кимико и Хьюи: удерживать их на месте, пока Хоумлендер не присоединится к ним и не прикончит их сам.       Единственный изъян в этом приказе для супов заключался в том, что он оставлял кого-то вроде Кимико с врагами, которые не могли её убить, боясь навлечь на себя гнев Хоумлендера.       У них было, может, десять минут, в лучшем случае, чтобы организовать побег до прибытия Хоумлендера. Это было немного, но это была надежда, и если кто и мог выжить, так это Кимико. Хотя Хьюи ненавидел саму мысль о том, чтобы разделиться, но он понимал её. Если супы последуют за Кимико, это даст им обоим шанс сбежать. Хьюи только мешался бы, был обузой для Кимико, если бы они бежали вместе. Как только Кимико стряхнула бы с себя супов, Хьюи сказал бы ей, где встретиться, и они начали бы всё сначала.       У них так и не появилось этого шанса.       Хьюи слышал как она умирала, слышал последнюю угрозу Хоумлендера так, будто этот человек шептал ему прямо в ухо. Может, таков и был план; никак Хоумлендер не мог не заметить наушник, когда убивал её.       «Посмотрим, как ты исцелишься от этого».       Хьюи побежал обратно, будто мог догнать Кимико. Он понятия не имел, что бы он сделал, столкнувшись с Хоумлендером, но он оставил Энни и не мог оставить Кимико. Он не слышал ничего, кроме звука лазеров Хоумлендера, пока связь не оборвалась. Он даже не услышал крика.       Хьюи вырвал наушник и швырнул его на землю, раздавив ногой. Возможно, он уже знал то, в чём не мог себе признаться.       Хьюи пошёл искать Кимико, несмотря на то, что случилось, когда он искал Энни, потому что Кимико всегда возвращалась. Она пережила выстрел в голову, потрошение, сдирание лица. Она отращивала целые конечности. Она должна была вернуться, Хьюи продолжал твердить себе это, потому что не мог смириться с альтернативой.       То, что он нашёл оставшимся от его милой подруги, было невыносимо. День после этого прошёл как в тумане. У Хьюи было чёткое воспоминание о том, как он использовал разбрызгиватель в закрытом парке, чтобы смыть с рук внутренние органы и пряди волос Кимико. Колени штанов, которые он носил, были навсегда испачканы кровью Кимико, и он украдёт другую пару, когда найдёт смысл жить дальше.       Он ждал Хоумлендера или его приспешников, но они так и не пришли за ним. Стэн Эдгар назвал Хьюи находчивым, но единственная причина, по которой он пережил свою команду, заключалась в том, что он прятался за их спинами.       Хьюи ничего не мог сделать для Кимико в том времени. Всё было даже не так, как с Энни: Хьюи отчаянно пытался спасти девушку, которая всё равно была обречена. Как только он нашёл её, стало ясно, что Кимико уже не спасти, и всё, что Хьюи мог сделать, — это упасть без сил.       Кимико считала своим долгом защищать его, защищать их, и, возможно, именно это её и убило. Но она ещё не была той Кимико. И Хьюи, возможно, не мог спасти Джона от его похитителей, но он мог спасти Кимико от её. У Армии Освобождения Сияющего Света не было таких возможностей, как у Воут.       Хьюи сидел на крыше, глядя в небо. Он уже всё решил. Это была опасная идея, но что во всём этом не было опасным? Почему он не мог спасти Кимико на этот раз? Кимико мало им рассказывала о том, где она была, но Хьюи был кое-чем иным в этом времени, и он собирался этим воспользоваться.       Хьюи закрыл глаза и представил Кимико. Тёмные волосы Кимико и выразительные глаза, её жизнерадостный нрав, сменяющийся жестокостью, что давалась ей слишком легко. Хьюи представлял Кимико, играющей на пианино или пекущей с Французом. Вместо места он думал о том, как она ломает ногу Эй-Трейну, чтобы защитить его, или ломает ему руку, или говорит Хьюи, что он должен позволить своему отцу умереть. Кимико существовала в этом времени, и если он мог найти бар по фотографии, он мог найти и её.       Хьюи прошептал её имя, а затем исчез.       Его глаза открылись. Он слышал, как сверчки стрекочут вокруг.       Он оказался лицом к лицу с маленькой девочкой. Лагерь был тёмным, но так близко он мог видеть её идеально. Она сидела на сундуке, ступни плоско стояли на земле перед ней. Её волосы были тёмными и длинными, зачёсанными вперёд, ниспадая на поношенную пижамную рубашку с дыркой на левом плече, у воротника. Ей не могло быть больше восьми, но Хьюи предполагал, что она могла быть и младше. Девочка — Кимико, у него не было сомнений, что это Кимико — уставилась на него. Возможно, телепортация подействовала на неё, но Хьюи знал, что лучше не давать Кимико наброситься. Даже в этой миниатюрной форме он не хотел бы с ней драться.       Хьюи поднял руки и, вспоминая все уроки Кимико, надеялся, что вид её языка жестов убедит её в его добрых намерениях. — <Друг.>       Кимико посмотрела на руки Хьюи, затем снова на его лицо. На мгновение он подумал, что ошибся, поэтому попытался снова.       — <Я друг. Я здесь, чтобы помочь.>       Когда Кимико показала <друг> в ответ, Хьюи с облегчением выдохнул.       — Я думал, что делаю это неправильно.       Она выглядела смущённой, и Хьюи извинился жестами. — <Где твой брат? >       Кимико указала на палатку, и Хьюи кивнул.       <Я собираюсь забрать тебя и твоего брата. Чтобы показать вам. Потом мне нужно, чтобы твой брат помог мне поговорить с остальными.>       Это заняло несколько минут, но Кимико вернулась с Кенджи. Они оба были такими юными, что сердце сжималось от боли, и Хьюи был уверен, что прибыл недостаточно рано. Но если он сможет уберечь их обоих от превращения в лабораторных крыс…       Хьюи предложил им обоим свои руки. Кимико схватила его первой, а Кенджи колебался. Она кивнула ему, и он тоже коснулся его руки.       Они появились в тихом здании, совершенно тёмном. Тем не менее, вид японских иероглифов на стенах, казалось, успокоил их обоих. Хьюи часами изучал фотографии здания в библиотеке, пока не убедился, что сможет легко туда телепортироваться. Здесь они могли сделать ту часть спасения, которую Хьюи не мог: найти дома для детей.       Хьюи наклонился и посмотрел на Кенджи. Он знал его такой короткий период времени, и всё же его жестокая смерть тяжелым грузом лежала на нём. Кенджи не доверял им, и был прав. Использовать его снова казалось перебором, но другого пути не было. Хьюи не умел говорить по-японски.       — <Помоги мне. Скажи остальным, куда мы идём. Скажи им, что мы не вернёмся. Никогда.>       Кенджи кивнул, и Хьюи повернулся к Кимико.       — <Мы вернёмся.>       Кимико покачала головой, а затем указала на себя. Хьюи протянул руку, пытаясь сказать ей, чтобы она осталась, но она замотала головой ещё яростнее и снова указала на себя. Это сильно напоминало ту девушку, которую он знал — Кимико Хьюи не отпустила ьы Хьюи и Кенджи ни на шаг.       Он не собирался одерживать над ней вверх. Он даже не пытался убеждать её в обратном.       Хьюи извинился жестами, а затем снова взял её за руку, держась за её маленькую ручку немного слишком крепко. Он хотел сказать ей держаться ближе к нему, чтобы он мог быстро её вытащить, если придётся. Он сдержался. Это была не его Кимико.       Потребовалось несколько ходок, и дети, казалось, опасались прикасаться к нему, но Кенджи удалось убедить их пойти с Хьюи. Хьюи с изумлением смотрел, как ребёнок… боже, Кенджи был так юн… говорил быстрой, но чёткой японской речью. Хотя Хьюи не понимал ни слова, язык тела детей показывал, как их недоверие сменялось тревожной надеждой. Некоторые смотрели со своих коек, как Хьюи исчезал, медленно продвигаясь вперёд для своей очереди. Слишком многие из них выглядели младше Кимико или даже Джона, когда он начал его навещать. Хьюи приходилось нести самых маленьких на руках, осторожно забирая их у детей постарше. Девочка, которой, должно быть, было не больше трёх, прижалась к его груди.       Кимико следила за армией, стоя слишком далеко от Хьюи. Она была бы первой на линии огня, если бы их поймали. Мысль «кто угодно, только не она» промелькнула в голове Хьюи, и он возненавидел себя за неё. Он должен был спасти всех детей. Единственным, кто должен был быть в опасности, был только он сам.       Может быть, когда Армия Освобождения Сияющего Света проснётся без детей, они поймут, что за ними наблюдают. Может быть, этого будет достаточно, чтобы удержать их от похищения новых детей. Может быть, Хьюи был слишком оптимистичен, но если Кимико больше не была в плену, перед ними снова открылись бы новые возможности.       Это началось с Кимико и Кенджи, и закончилось ими. Одни посреди палатки, брат с сестрой снова схватили его за руки. Кенджи выглядел решительным, но лицо Кимико казалось пустым, и на мгновение Хьюи увидел её. Кимико через двадцать с лишним лет, Кимико — его защитницу, Кимико — его подругу.       Она понятия не имела, как много он для неё значил. Она никогда не узнает, как много она для него значила.       И с этим они появились в посольстве вместе с остальными детьми. Дети начали ходить по тёмному коридору, разглядывая флаги, фотографии. Некоторые из них сидели на полу, прислонившись друг к другу. Они казались уставшими, но полностью осознающими, готовыми ко всему, что могло произойти. Кимико потянулась к Кенджи и притянула его ближе, обвив его руками.       — Кто там?       Хьюи посмотрел на детей — все с широко раскрытыми глазами, смотрящие в направлении внезапного голоса, который они не могли понять, — прежде чем его взгляд остановился на Кимико. В отличие от остальных, она смотрела прямо на него. У неё и Кенджи не было родителей, к которым можно было бы вернуться; её мир исчез. Если это сработает, она никогда не найдёт и свою вторую семью: она никогда не узнает, как сильно Хьюи, Энни, ММ или особенно Француз любили её. Но когда её младшая версия прижимала к себе брата — её брата, жестоко убитого грёбаной нацисткой во времени Хьюи, вынужденного стать «супертеррористом», а затем убитого за это, — Хьюи начал думать, что это нормально. Он любил Кимико однажды, и этого однажды должно было быть достаточно.       Хьюи прижал палец к губам, его губы сжались в тихом «тсс». Кимико ответила маленьким кивком и, движением, которое слишком сильно напомнило ему о его подруге, улыбнулась ему. Хьюи легко ответил на улыбку — прощание, которое было украдено у них во времени Хьюи, — и исчез как раз в тот момент, когда свет залил коридор.

***

      До смерти Робин, до того, как Бутчер подобрал камеру и завязал разговор с Хьюи, до всего этого были дни, когда Хьюи тревожился без всякой причины. В тот день ничто не шло не так: его отец не был более забывчивым или опекающим, чем обычно, все его занятия прошли хорошо, время с Робин было идеальным. И всё же, в одиночестве, в груди появлялся жар, и Хьюи он делал вид, что его не переполняют чувства.       После это чувство не совсем исчезло; оно просто уступило место очень даже веским причинам для тревоги. Таким как возможность быть распиленным пополам двойными лазерами из глаз. Это было то, с чем Хьюи жил, и он гораздо больше предпочитал, чтобы тревожные звоночки звенели по веским причинам, чем по альтернативным. Сходить с ума из-за продаж камер и из-за того, правильно ли он произнёс learned в разговоре, казалось нелепым.       Несколько прыжков через дни после спасения, совершённого Хьюи. Хьюи не мог ждать. Он сделал нечто огромное; освобождение кучи детей из Армии Освобождения Сияющего Света не было совсем уж незаметным. Но в дни, недели после его спасения он не мог найти упоминания в газетах о детях, внезапно появившихся в японском посольстве. На самом деле, не было никаких упоминаний об Армии Освобождения Сияющего Света вообще.       Половина Хьюи была счастлива, что эта история осталась незамеченной, но другая половина надеялась, что появятся новости о Кимико. Какое-то знание, что с ней и Кенджи всё будет в порядке, о том, какие процессы необходимы для их реабилитации к нормальной жизни.       Хьюи всё ещё чувствовал, что понятия не имеет, что делает, блуждая в темноте в прошлом. Улыбка Кимико была моментом ясности, чего-то, чего он не чувствовал с тех пор… ну, с того дня, как он вошёл в офис Виктории, надеясь получить работу. Стэн Эдгар снова оказался прав насчёт него, и Хьюи тошнило от того, как легко тот раскусил его за их короткое время вместе.       Он просто хотел бы сделать для Джона то же самое, что сделал для Кимико.       Хьюи лежал в чужой гостиной. У них был компакт-диск Bridge Over Troubled Water, и Хьюи только что включил его, настроив бумбокс на мягкую громкость. Позволяя чему-то знакомому успокоить его. Он закрыл глаза и, не в первый раз, представил, каково было бы исчезнуть. Уйти из этого мира. Виктория думала, что это был бы покой, но у Хьюи была другая крадущаяся мысль на задворках сознания.       Было слишком поздно поворачивать назад. Он больше не мог терзаться мыслями о том, «что, если». И к тому же, разве не лучше умереть так, давая будущему немного надежды? Чем ждать, пока его разорвут за преступление, которого он не совершал?       На столе стояла ваза с фруктами, в основном пустая, за исключением нескольких апельсинов, которые начинали гнить. Кто бы здесь ни жил, должно быть, уехал в долгий отпуск. Хьюи вытянул руку и представил апельсин, где заканчивается гниль и начинается яркий оттенок. Он бы точно лёг в его ладонь, как мяч. Он хотел бы, чтобы Виктория была здесь и сказала ему, что он делает неправильно и есть ли у него вообще шанс телепортировать предметы, не касаясь их.       Когда-то Энни не связывала свою силу со способностью летать — то, что она только начинала открывать до того, как Хьюи потерял её. Безграничный потенциал, который, как когда-то думал Хьюи, навсегда останется нераскрытым, пока он сам не стал тем, у кого есть потенциал.       Энни больше не была мертва. Энни была младенцем, который не узнает последствий того, что ей навязывают, гораздо позже. По крайней мере, Хьюи мог выбрать свою судьбу.       Хьюи моргнул от внезапного звука, лёгкого хлопка. Его пальцы сомкнулись вокруг слишком мягкого фрукта, большой палец проткнул кожуру, сок пролился на костяшку и вниз по запястью. Он заставил себя сесть, уставившись на фрукт в своей руке. Даже после всего, что он видел и делал, это ощущалось как чудо.

***

      За эти годы Джон развил в себе способность понимать, когда Хьюи перемещался в комнату. Он описывал это Хьюи как внезапное едва заметное повышение температуры, а затем звук, который был отчётливо телепортацией. Джон использовал «вжух», что рассмешило Хьюи. Конечно, Джон в конце концов научится предугадывать его; его способности, казалось, не знали границ.       Тот факт, что Хьюи не встретили, зажёг тревожные звоночки, и, конечно же, Джон лежал на своей кровати, гримасничая, ворочаясь, будто не мог устроиться поудобнее. Он видел своего Хоумлендера раненым раньше, но ничего подобного.       Всё ещё было странно видеть Джона теперь подростком, всё в той же кровати, которую они дали ему в детстве. Он снова пожалел, что не мог сбежать с Джоном, привести его туда, где он мог бы вести жизнь по своему выбору… но Хьюи не смог бы защищать его вечно. Он был человеком вне времени и уже начинал уставать.       — Джон?       Джон покачал головой. — Нет.       — Джон, что случилось? — Хьюи сел рядом с ним на кровать, и голова Джона тут же нашла его колени, будто он всё ещё был ребёнком. — Джон, поговори со мной.       — Я знал, что ты придёшь. Знал, что ты…       Объяснения могли подождать.       — Я вытащу тебя отсюда ненадолго. — Он не был уверен, куда они пойдут, но Хьюи не мог позволить, чтобы они подвергали его новым экспериментам. Не когда он был в таком состоянии. Если он сможет разговорить Джона, он найдёт что-то, что поможет с болью.       — Подожди… Ты не понимаешь… Ты не можешь…!       Он представил парк в Бед-Стай, где в это время могли быть только завсегдатаи, которые выпивали. Они могли заметить их, но не поняли бы, что видели. Вдох, и…       Хьюи и Джон оба рухнули на пол, щека Хьюи ударилась о стерильную плитку, его бёдра с хрустом врезались в голову Джона прежде, чем он смог откатиться. Трещина расползлась по полу от того места, куда ударился локоть Джона. Электрический шок пронзил Хьюи в тот момент, когда он попытался телепортироваться, его тело напряглось. Ему казалось, что он вибрирует, жар пробегал по всему телу, и он не мог двигаться. Он осознал, что гортанный стон вырывался из его собственного рта. Он слышал своё имя, но оно казалось далёким. Благодаря Препарату V он давно не чувствовал такой боли.       — Я ничего не говорил. Клянусь, я не рассказывал им о тебе!       Динамик затрещал, мягкое гудение перед тем, как заговорил мужской голос. — Клетка оказалась эффективной. Субъект не может телепортироваться в пределах камеры.       Чёрт. Грёбаный Воут.       Хьюи тяжело дышал, заставляя себя перевернуться в тот момент, когда он снова смог двигаться, приподнимаясь на руках. Казалось, он не мог поднять нижнюю половину тела. Комнату начал заполнять дым, и Хьюи не мог не проклинать всё это, его рвало на пол. Если этот дым достаточно силён, чтобы вырубить Джона, Хьюи долго не продержится. Он прижал рот к правому локтю, пытаясь быстро соображать. Джон говорил, что выбирался из комнаты раньше; как он… как бы он это сделал?       — Нет. — Джон дрожал, поднимаясь на ноги. — Прекратите. Прекратите это!       Было поразительно, как сильно он напоминал оригинального Хоумлендера.       Глаза Джона даже не дали предупреждающего красного свечения, прежде чем его лазеры ударили в дверь. Он не видел, чтобы юная версия использовала тепловые лучи раньше, и это нервировало — напоминание о том, кем Джон должен был стать. У них тоже был звук, Хьюи узнал его слишком хорошо после особенно мучительного дня в вентиляционной системе и снова, когда он потерял Кимико, и он мог сказать, что то, что они делали, преуспело в ослаблении Джона.       Он это перерастёт.       Хьюи — нет.       Джон споткнулся у двери, снова стреляя лазерами, выкрикивая. Его голос сорвался. Кулак ударился о дверь, не оставив даже вмятины. Его голос слабел.       — Прекратите. Я сказал, прекратите! Эдгар однажды сказал… однажды скажет, поправил он себя, в тот день, годы спустя… сказал ему, что тот находчив. Почему он не подготовился к тому, чтобы быть пойманным? Если он не мог телепортироваться из этой комнаты, что, если они построят целое учреждение, чтобы удерживать его? Что, если он просто умрёт на глазах у Джона?… Были ли у него дни? Недели? Он не знал. Он не мог думать об этом. Должно было быть что-то.       Однажды.       Скажет однажды.       — Не делайте этого. — Выдохнул Джон.       Хьюи закрыл глаза. Он фокусировался не на том. Дело было не в том, чтобы сбежать из этой комнаты. Дело было в том, чтобы сбежать из этой ловушки. А этой ловушки не существовало раньше…       Он переместился — не из комнаты, а в комнату двумя годами ранее. Он слышал, как кто-то выкрикивает его имя — загадка, разгаданная много лет спустя для Джона и за несколько дней для Хьюи, — но ему нельзя терять время. Газ скоро должен был его вырубить. Он снова переместился, не особо раздумывая, и снова в ушах зазвенело от отчаяния.       Хьюи приземлился на задницу внутри дома, тёмного и затхлого. Он лёг, его тело не желало делать что-либо ещё. Ему казалось, что на грудь давит что-то тяжелое, и он с трудом дышал. Он не чувствовал ног ниже пояса, газ быстро притуплял боль. Его веки начали тяжелеть, и часть его задалась вопросом, не конец ли это.       — Merde.       По крайней мере, он услышал Французика ещё раз.

***

      Примерно за месяц до своей смерти Французику пришла в голову идея.       Француз был движущей силой их выживания после исчезновения ММ. У Француза был обширный список контактов и способность организовать большую часть того, что им было нужно — место для сна, еда. Хьюи и Кимико были довольны, позволяя ему творить свою магию. Это никогда не была самая чистая постель или самое морально правильное убежище, но у Француза был талант готовить довольно хорошую еду для данных обстоятельств, и его друзья в основном оставляли их в покое.       Пока они не забывали носить обувь и не возражали против лёгкого контактного кайфа, было легко привыкнуть жить так. Полы были грязные, койки были изношенные, и одеяла не были точно безопасными, но они втроём были вместе и могли спать, не беспокоясь о том, кто мог постучать в эту дверь.       Хьюи не был уверен, который был час. Кимико сидела рядом с ним, оба скрестив ноги на койке Хьюи. Она показывала ему, как они с Кенджи разговаривали друг с другом. Хьюи хотел бы дополнить её обучение книгами или чем-то ещё, но этот язык Кимико придумала сама, и единственный способ выучить его была только она сама.       Кимико поправляла пальцы Хьюи, ставя их в правильное положение, когда Француз сел напротив них, его глаза были широко раскрыты с чем-то сродни безумию. Некогда белая рубашка болталась на его фигуре.       — Что, если мы могли бы покончить с этим?       Кимико задвигала руками, но Хьюи ещё недостаточно освоил, чтобы полностью это понять.       — Нет-нет, не договор о самоубийстве, mon coeur. — Хьюи вздрогнул. — Это мрачно для такого прекрасного дня. — Хьюи не знал, насколько прекрасным был день; он оставался в убежище по крайней мере последние три дня. — У нас есть оружие, о котором мы не подумали.       Хьюи и Кимико обменялись взглядами, а затем посмотрели на Француза.       — О чём ты говоришь?       — Я говорю о Солдатике.       Кимико покачала головой. — <Ты знаешь, через что мы прошли, чтобы остановить его.>       У Хьюи была совсем другая оговорка. — Мы и близко не подойдём к Солдатику. Если мы пойдём в ЦРУ, мы с таким же успехом можем выстрелить себе в грёбаную голову.       — Хватит о самоубийстве! Я говорю о жизни! — взмолился Француз. — О настоящей жизни, а не о том, чтобы шнырять из одной лачуги в другую, как крысы. — Француз присвистнул, издавая маленькие мышиные звуки.       — И как именно ты предлагаешь нам добраться до Солдатика?       — Я плохо объясняю. Я не думаю, что мы доберемся до Солдатика. Я думаю, что если «Новичок» сработал на нём, то, возможно, он сработает и на Хоумлендере.       Кимико вскочила при этих словах, её лицо исказилось от ярости. Казалось, ей было всё равно, что на ногах у неё только поношенные носки. Хьюи поймал её за руку.       — Эй, эй, мы просто обсуждаем, — успокаивающе сказал Хьюи. Кимико сердито посмотрела на него, но не отдёрнула руку. Хьюи кивнул ей, прежде чем повернуться обратно к Французу. — Французик, на случай, если ты забыл, место, где мы достали «Новичок» — это сам Воут.       — Нет. Это была импровизация. Я мог бы достать «Новичок» без того, чтобы заходить в гостиную Хоумлендера.       — А как насчёт той части, где мы должны подобраться достаточно близко, чтобы использовать его?       Француз просто улыбнулся. — Мы делали и более безумные вещи, не так ли?       При этом Кимико вырвала свою руку из руки Хьюи, подойдя ближе к Французу, пока не нависла над ним. — <Это не сработает.>       — Если это сработало на отце, почему это не сработает на сыне?       — <Это не сработает.>       Француз поднялся, встречая её сердитый взгляд. — Мы этого не знаем. И ты думаешь, я позволю тебе и Хьюи прозябать так и дальше? Мы должны попытаться.       Кимико нахмурилась, а затем полезла в карман, вытаскивая свой одноразовый телефон. Она гневно напечатала на экране, пальцы резко опускались на стекло, прежде чем сунуть его в лицо Французу.       «Мы не можем модифицировать вирус, чтобы убить его, не убив при этом тебя!»       Кимико забрала свой телефон обратно. Ещё несколько резких нажатий, и она снова повернула его к нему.       — Не говори так. Не говори так, mon coeur. — Руки Француза обхватили её лицо. — Если ты не выживешь, то и я не выживу. Мы — все трое — выживем вместе.       Кимико вырвалась из нежного прикосновения, и на мгновение Хьюи смог прочитать, что она написала, слова крупным шрифтом.       «Может быть, Бутчер был прав.»       Вскоре после этого Француз нашёл Хьюи, только что после обтирания у раковины. Его волосы были зачёсаны назад после мытья; тряпка, которую он использовал, никогда не позволяла ему чувствовать себя достаточно чистым. Хьюи сидел у заколоченного окна и заставлял себя вспоминать списки треков некоторых из своих любимых альбомов. Пустяковые факты отвлекали от спора — по сути, Кимико и Француз спорили, чья жизнь была более стоящей риска, чтобы уничтожить Хоумлендера. Хьюи не хотел представлять жизнь без них обоих.       Француз втиснул бутылку между ног Хьюи, и Хьюи вздрогнул от прикосновения. — Да пошёл ты, — рассмеялся он. Без слов Француз протянул бутылку холодной водки с названием, которого Хьюи раньше не видел.       Хьюи был в середине глотка из бутылки, когда Француз наконец заговорил. — Ты тоже думаешь, что я сумасшедший?       Хьюи покачал головой. — Я думаю, ты просто в отчаянии, как и все мы.       Рука Француза хлопнула его по плечу. Он взял бутылку, делая свой глоток. — Есть один город, где я провёл несколько дней до того, как приехал в Америку. Близко к каналам, очень тихий осенью. Люди украшали свои дома разными безделушками. В моём любимом доме стул висел за окном, и я всегда спрашивал себя — сидят ли на нём? Я приходил, наслаждался сигаретой и смотрел на этот стул. Наверняка кто-то собирался на него сесть.       Хьюи просто слушал, беря бутылку, когда предлагали. Это звучало так, будто Француз вёл к чему-то, и Хьюи был более чем доволен отправиться в это путешествие со своим другом.       — Когда он умрёт… когда мы будем свободны… я отвезу вас обоих туда. Сменим имена, купим маленький дом с окнами, которые можно широко открывать. Нас будет целовать солнце каждый день, я буду печь вам свежий хлеб каждую неделю, и наши соседи будут шептаться о вас. «Высокий — это член семьи или их любовник?» — Хьюи рассмеялся на это. — Решать тебе, Petit Hughie.       Фантазия была заманчивой. Хьюи понятия не имел, чем бы он занимался в европейском городе. Может быть, вернулся бы к ремонту электроники. Что-то, чтобы поддерживать этот маленький дом на плаву.       — Кимико права, знаешь. Даже если мы достанем «Новичок», даже если он сработает… одному из нас придётся подобраться близко, чтобы использовать его.       Оглядываясь назад, Хьюи задавался вопросом, рассматривал ли Француз возможность того, что этот план пойдёт наперекосяк. В конце концов, он отключил свой собственный коммуникатор после того, как умолял Хьюи не говорить Кимико. Хьюи до сих пор не знал, сработал ли «Новичок» на Хоумлендере или нет, подсыпал ли его Француз и узнал ли он горьким опытом, что Хоумлендер действительно был улучшенной версией Солдатика, или он вообще не смог подобраться достаточно близко, чтобы это выяснить. Всё, что знал Хьюи, это то, что Хоумлендер одержал верх в засаде Француза и обратил «Новичок» против него самого.       Vought News Network сочла это забавным. Наркоман, убитый своим собственным наркотиком.       Хьюи до сих пор не был до конца уверен, как они с Кимико пережили ту ночь.

***

      — Ну, теперь, когда ты проснулся, может, расскажешь мне, какого хрена ты делаешь в моём доме.       Хьюи проснулся, укутанный в одеяло, которое пахло травкой и несвежей картошкой. Он слышал, как Шери и кто-то ещё говорили с ним, но Француз попросил их дать ему уединение. Француз назвал его другом, хотя у него не было на то причин. Даже его вопрос прямо сейчас, казалось, был лишён злобы.       — Прости. Я был немного в отключке.       — О да. Ты получил знатную дозу какой-то хорошей дряни, мой друг. Я знаю, что вы, супы, выносливые, но, похоже, они думали, что ты слон. — Француз ухмыльнулся. — Я сделал, что мог, чтобы помочь с твоим бедром.       — Моим бедром?       — Эм, трещина? Я так думаю. Я не могу сделать тебе рентген, но даже моими глазами вижу, что ты исцеляешься. Супы хорошо восстанавливаются, а? — Француз был намного моложе, но всё равно так напоминал его друга. — Ты встречаешь меня под кайфом и с секс-травмой; и даже не мог пригласить меня на вечеринку?       Хьюи вспомнил, как упал на голову Джона. Он не придал этому значения в то время, телепортируясь и путешествуя во времени так быстро, как только мог, в безопасное место. Может, газ помешал ему осознать, насколько сильно тот момент на самом деле его покалечил. — Не совсем вечеринка.       Француз, в дом которого вломился случайный супер, все ещё заботится о нём. — И всё же, для вечеринки всегда найдётся время. — Француз наклонился ближе. — Это был Воут, да? — Хьюи кивнул. — Они будут преследовать тебя?       Хьюи покачал головой. — Мы не знаем друг друга. Ничто не связывает меня с тобой.       Француз кивнул. — Я не единственный, кто здесь живёт, знаешь ли. Я должен думать о них.       — Трудно преследовать человека, который умеет телепортироваться. — Ещё труднее, когда он мог перенести себя на годы в будущее, далеко от их хватки. Семи лет было достаточно, чтобы предположить смерть. — Но если хочешь, чтобы я ушёл…       — Я не думаю, что я именно это сказал. Я не могу выгнать тебя из постели в таком состоянии. — Он ухмыльнулся. — Знаешь, что могло бы ускорить заживление?       Хьюи рассмеялся, когда Француз сделал своё предложение. Виктория велела ему не пить и не принимать наркотики в прошлом, но Виктория ничего не говорила ему о том, что делать, если он повредит бедро.       — Знаешь что? Почему бы и нет? Давай сделаем это.       Особенность употребления наркотиков с Французиком заключалась в том, что Француз довёл искусство ловить кайф до науки. Каким-то образом, основываясь на том, сколько времени потребовалось, чтобы подействовал пар, который он вдохнул (Француз точно знал, что это было), он смог вычислить, сколько кетамина будет держать Хьюи на разумном уровне кайфа в течение того времени, которое, по лучшей оценке Француза, потребуется бедру Хьюи, чтобы полностью зажить. Французик рассмеялся и назвал это бесплатным образцом, принеся гораздо больше порошка, чем когда-либо можно было бы назвать бесплатным образцом.       — Я никогда этого не делал.       — Сначала будет казаться, что ничего, а потом покажется, что всё. Это хорошая доза для тебя. Ты можешь телепортироваться, мой друг, ты просто сожжёшь это.       Хьюи не мог не рассмеяться снова.

***

      Хьюи чувствовал себя так, будто он был в воздухе, ничем не тронутый. Он знал, что это не так… Французик в какой-то момент положил его голову к себе на колени… но он не мог убедить в этом своё тело. В комнате играла музыка. Он был почти уверен, что это из мюзикла. Он помнил, как Француз и Кимико смотрели мюзиклы однажды, когда казалось, что видео, на котором Хоумлендер позволяет самолёту, полному людей, погибнуть, действительно могло бы положить конец всем их бедам.       Француз был поистине виртуозом в обращении с наркотиками. Кроме пары галлюцинаций, которые на время исчезали, когда Хьюи закрывал глаза, доза кетамина не полностью не лишила его рассудка полностью. Он знал, где он находится, и за исключением странного переживания, когда он попытался сходить в туалет, и дверная ручка Француза, казалось, растаяла в его руках, Хьюи хорошо осознавал, что происходило на самом деле.       — Я могу представить нас друзьями… Семьёй.       Французик рассмеялся, и этот звук наполнил сердце Хьюи такой полнотой. Голос Француза удерживал его на месте, пока его тело, казалось, могло уплыть.       — Кетамин делает тебя нежным, мой друг. — Хьюи прошептал одними губами Petit Hughie, зная, что Французик этого не скажет. Для этого Французика он ещё не был «им». Он никогда не будет «им» для этого Французика. — Что ты видишь в этой нашей семье?       — Я вижу… мужчину. Старше нас. Ему нравится, когда все идет по его плану, но это значит, что и мы должны быть в порядке. Он хорошо о нас заботится. Я вижу девушку… она сияет, когда входит в комнату. Она любит нас так неистово. Она сделает всё, чтобы защитить нас.       — Это наши родители?       — Нет. Совсем не так. — Хьюи повертел кистями рук. Казалось, их тянуло вверх. — Есть ещё одна девушка… она мало говорит, но она такая жизнерадостная. Она просто хочет наслаждаться простыми вещами. Она многое из этого упустила. Она очень хорошо сблизилась с тобой. Ты тот, кто научился говорить с ней.       — Ты воображаешь мне девушку? Она красивая?       — Невероятно. — Он не мог сказать, качается ли мир перед глазами у Француза так же, как перед его собственными. Он поднес руку к лицу и постучал по подбородку и щекам, пока не нащупал губы. Казалось, их нет на месте, и Хьюи был уверен, что в любой момент может пустить слюни прямо перед Французом.       Хьюи внезапно увидел Бутчера перед собой — стоящего, несмотря на сломанную ногу. Кровь по всему лицу, но оно каким-то образом снова было целым, как будто его просто забрызгало чужой кровью. Хьюи даже не мог пошевелиться. Он чувствовал металлический прут в своей руке, слышал, как кровь капает на пол, хотя знал, что сидит с Французом. Хьюи не мог бросить металлический прут, как бы ни старался. Казалось, он прилип к его руке.       Несмотря на травмы, Бутчер казался живым, маниакально ухмыляясь ему, призывая его закончить историю их семьи. Он выставил подбородок, будто провоцируя Хьюи нанести удар.       — Есть… мужчина. Ему нравится быть придурком, чтобы мы не догадались, как сильно он о нас заботится. Он позволяет себе вольности с нами, чтобы делать то, что считает правильным. Он знает… что мы простим его в конце концов. Он забыл, как любить, и застрял с нами.       Бутчер в голове Хьюи, казалось, был доволен описанием.       — Он мне уже не нравится. Можем мы его убрать?       Хьюи крепко зажмурился, чтобы избавиться от человека, которого увидел перед собой. Он покачал головой.       — Боюсь, не можем.       Бутчер, который смотрел на него и видел своего младшего брата, и он не мог не разбить сердце своего младшего брата в последний раз.       — А как вписываешься ты, мой друг?       Хьюи поднял глаза на Француза и мягко улыбнулся. — Мне просто повезло быть там.       — Я в это не верю. — Взгляд Французика встретился с его взглядом, с подобием той привязанности, которую они построили во времени Хьюи, настолько сильной, что это заставило Хьюи улыбнуться ещё шире. Он покачал головой. — Нет, я думаю, ты несешь чушь.       Хьюи уткнулся носом в его живот и пожалел, что не мог просто остаться с Французиком. Когда он протрезвеет позже, он оглянется на то, что делал, с некоторым смущением. Он жалел, что не мог не уйти, как только наркотик перестанет действовать, но не мог забыть, зачем он был здесь. Он не мог исчезнуть, дурачась с Французом.       — Почему ты помог мне? — пробормотал Хьюи. Мужчина, сидящий с ним, не был его Французом, никогда не будет его Французом. Хьюи ничего не сделал, чтобы заслужить это тепло, и всё же оно существовало.       Французик рассмеялся, и, будто это был ответ, он просто спросил: — Зачем ты пришёл ко мне?