What lies behind hatred

Дверь с грохотом закрывается прямо перед его носом, отсекая всё, что осталось по ту сторону, и Уилл ещё несколько секунд стоит, не в силах сдвинуться с места, будто надеется, что это не конец, что сейчас всё откроется обратно, что он просто что-то не так понял. Но ничего не происходит. Несказанные слова оседают тяжёлым комом в горле, мешая нормально вдохнуть, а влага постепенно скапливается в глазах, пока в голове эхом продолжает звучать этот чужой, жёсткий тон. Как столь многообещающий вечер смог превратиться во что-то настолько болезненное? Ноги сами разворачивают его, почти вырывая из этого места, и Уилл быстро уходит прочь, не оглядываясь. Ветер неумолимо бьёт в лицо, холодный, резкий, цепляющийся за одежду, за волосы, за дыхание, и кажется, будто сама погода подхватывает его состояние, разрастаясь в неожиданную бурю. Домой идти совсем не хочется, точно не сейчас, не в таком состоянии, потому что там слишком тихо, слишком внимательно, слишком легко заметят, что что-то не так. Он не выдержит вопросов, не выдержит попыток заглянуть ему в глаза и понять, что произошло. Поэтому Уилл просто идёт вперёд, не разбирая дороги, плетётся по знакомым улицам, которые сейчас кажутся чужими, размытыми, лишёнными привычного уюта. Он почти не замечает ничего вокруг, ни людей, ни звуков, ни света фонарей, потому что всё его внимание стягивается внутрь, туда, где становится всё тяжелее дышать. Первые капли дождя падают на его макушку, медленно, почти осторожно, но вскоре их становится больше, и они смешиваются с тем, что уже скатывается по щекам. Уилл не понимает, чем заслужил такое отношение к себе. Не понимает, где именно сделал что-то не так. Но противный, настойчивый голос в голове не даёт долго искать ответ. Сам пришёл. Сам навязался. Сам виноват. Он сжимает губы, пытаясь остановить это, но мысли продолжают возвращаться, цепляться, разрастаться, пока веки окончательно не намокают, и дело уже совсем не в начинающемся дожде. Уилл на секунду зажмуривается, будто это может остановить всё сразу — и навязчивые мысли, и этот противный голос в голове, и ту тяжесть, которая с каждой минутой только сильнее давит изнутри, не давая нормально ни вдохнуть, ни просто успокоиться. Но ничего не выходит. Он всё ещё слышит его голос, слишком чётко, слишком близко, будто слова продолжают звучать прямо рядом с ним, не давая ни на секунду забыть произошедшее. Не повторяй это снова. Эта фраза снова и снова всплывает в голове, цепляется за сознание, и с каждым повтором становится только тяжелее, будто в ней скрыто что-то большее, чем просто раздражение, что-то, что Уилл не хочет до конца осознавать. Он останавливается, не сразу замечая, что больше не идёт вперёд, что просто стоит посреди почти пустой улицы, позволяя дождю окончательно промочить волосы и одежду, будто это хоть как-то может заглушить происходящее внутри. Может, он правда перегнул. Может, всё это время был слишком… рядом. Слишком часто приходил первым, слишком легко тянулся, слишком уверенно думал, что имеет на это право. Эта мысль медленно, но уверенно укореняется, заставляя сжиматься ещё сильнее, потому что в ней есть что-то пугающе правдоподобное. Он сглатывает, чувствуя, как неприятно сжимается горло, как становится трудно дышать, и на мгновение ловит себя на мысли, что, возможно, Майк просто устал от него, устал от его постоянного присутствия, от попыток сохранить то, что, может быть, уже давно перестало существовать. Уилл медленно выдыхает, проводя рукой по лицу. Нужно просто остановиться, перестать, сделать шаг назад и больше не повторять сегодняшних ошибок. Майк много раз давал понять насколько ему безразличен Байерс. Но тот продолжал слепо верить в лучшее, не видя правды. И вот, во что это вылилось. Так больше не может продолжаться. Не приходить первым, не искать разговор, не смотреть так, как он смотрел раньше, будто в этом взгляде было что-то большее, чем просто дружба. Уилл делает шаг вперёд, заставляя себя снова двигаться, уже медленнее, осторожнее, будто вместе с каждым шагом пытается удержать это решение, не дать ему рассыпаться под напором собственных чувств. Но внутри почти сразу поднимается что-то другое, куда более упрямое, не дающее просто согласиться и отпустить. А если он больше не заговорит со мной? Не подойдёт? Не посмотрит? Если это и правда конец? Эта мысль заставляет его резко выдохнуть, будто воздуха вдруг становится слишком мало, и он просто не может с этим справиться, как бы ни пытался взять себя в руки. Он ведь не этого хотел. Не хотел вот так — резко, холодно, окончательно, будто между ними никогда не было ничего важного, будто все эти годы можно просто взять и вычеркнуть одним разговором. Он не хочет отдаляться. Каким бы правильным ни казалось это решение, каким бы логичным ни выглядело со стороны, Уилл просто не может заставить себя сделать этот шаг, потому что слишком многое держит его на месте, слишком многое связано с этим человеком, чтобы вот так легко отпустить. За долгие годы Майк стал для него чем-то большим, чем просто другом, чем-то настолько привычным и необходимым, что мысль о том, чтобы жить без этого, кажется почти невозможной, почти нереальной. Зависимость. Наверное, именно так это и называется, как бы глупо это ни звучало. Он мог бы притвориться, что справится, что сможет держаться на расстоянии, что не будет искать его взгляд, не будет приходить первым, не будет цепляться за любую возможность снова оказаться рядом. Но в чём смысл обманывать себя, если внутри всё равно ничего не меняется? Уилл тихо усмехается, и в этом звуке нет ни капли веселья, только усталость от собственных мыслей, от попыток убедить себя в том, во что он сам не верит. Нужно просто… проветриться. Прийти в себя. Он медленно разворачивается, почти не задумываясь о направлении, и вскоре понимает, что идёт в сторону того самого парка, будто другого варианта у него и не было с самого начала. В этом городе и правда некуда идти, особенно когда внутри всё переворачивается, и привычные места —единственное, что остаётся. Будь проклят этот маленький городок. Дождь успокоился, оставляя после себя лишь небольшие лужи и спутанные мысли. Уилл доходит до входа в парк и почти без сил опускается на лавочку, не обращая внимания, какой мокрой она стала после дождя, одежда и так уже прилипает к коже, пропитанная холодной влагой. Какая разница. Он и так промок насквозь. Шум мыслей прерывает знакомый голос, и Уиллу даже не нужно поднимать взгляд, чтобы понять, кто стоит перед ним. — Дерьмово выглядишь, словно побывал под фурой, — голос Макс звучит спокойно, почти ровно, без привычной насмешки, и от этого почему-то цепляет сильнее. Уилл едва заметно вздрагивает, только сейчас переводя на неё взгляд, будто возвращаясь в реальность. — Всё нормально, — отвечает он слишком быстро, даже несмотря на то, что вопроса не было, но внутри уже появляется это знакомое чувство, будто нужно оправдаться за своё состояние, за свой вид, за всё сразу. — По тебе прям видно, — сухо отзывается Макс, с лёгкой тенью сарказма, и, не дожидаясь разрешения, опускается рядом на лавочку, устраиваясь так, будто и не собиралась спрашивать. Несколько секунд они сидят в тишине, и это не та тишина, которая давит — скорее та, в которой слишком легко сказать лишнее, если дать себе хоть немного слабину. — Это из-за него? — спрашивает она наконец, без обходных путей, попадая прямо в цель, глядя на опущенную голову Уилла. Он тут же поднимает взгляд, и в нём слишком ясно читается один и тот же вопрос: откуда ты знаешь? Макс только пожимает плечами, будто в этом нет ничего удивительного. — Поверь, это намного очевиднее, чем ты думаешь. Уилл на секунду отворачивается, чувствуя, как внутри неприятно сжимается. Ну конечно. Его «неочевидные» чувства, которые он так старательно прятал, оказывается, всё это время были на поверхности. Просто… не для того человека. — Я не понимаю, из-за чего всё пошло так… так неправильно, — выдыхает он, и голос срывается быстрее, чем он успевает его удержать. Слова начинают сыпаться сами собой, будто только и ждали момента, чтобы вырваться наружу, и он уже не пытается их остановить, потому что слишком долго держал всё внутри, слишком долго делал вид, что справляется. — Мы договорились прогуляться сегодня… я ждал его, правда ждал, всё время ловил себя на мысли, что вот сейчас он появится, что просто задержался, что я зря переживаю… — Уилл говорит тихо, сбиваясь, будто сам не до конца понимает, как всё это так вышло. — Но он так и не пришёл. Он делает короткую паузу, тяжело сглатывая, и слова дальше даются уже сложнее. — Я начал волноваться… подумал, вдруг с ним что-то случилось… — голос становится ещё тише, почти надломленным. — Поэтому я пошёл к нему сам. Просто хотел убедиться, что всё в порядке… Он замолкает на секунду, сжимая пальцы сильнее, будто пытается удержать себя, не дать голосу сорваться окончательно. — А он… накричал на меня… — выдыхает Уилл едва слышно, — и выгнал. Последние слова звучат почти шёпотом, но в них слишком много всего, чтобы это можно было скрыть. Он на секунду замолкает, сжимая пальцы сильнее, будто пытается удержать себя в руках. — Кажется… он кричал на меня впервые. Эта мысль звучит тише, почти надломленно, но от этого становится только больнее, потому что теперь это не просто воспоминание — это реальность, которую он сам только что произнёс вслух. Глаза снова наполняются влагой, и Уилл поспешно моргает, будто надеется, что это остановит, но не выходит. Всё становится слишком настоящим. — Я так запутался, Макс… — добавляет он тихо, срываясь на шёпот, потому что других слов уже не остаётся. — Уиллер последний придурок… — зло выдыхает Макс, чуть сжимая губы, и в её голосе впервые проскальзывает настоящая злость, направленная не на Уилла. Она кладёт руку ему на плечо, не резко, аккуратно, но достаточно уверенно, чтобы это ощущалось как поддержка, а не просто жест. Пальцы слегка сжимаются, будто пытаются удержать его здесь, в реальности, не дать окончательно провалиться в свои мысли. И этого оказывается достаточно. Уилл не выдерживает. Он срывается на тихое, почти беззвучное рыдание, опуская голову ниже и сжимая руки на коленях так сильно, будто это единственное, что сейчас не даёт ему развалиться окончательно. Плечи едва заметно подрагивают, дыхание сбивается, становится неровным, рваным. Макс не говорит ничего лишнего. Не просит успокоиться, не бросает пустых «всё будет хорошо», не пытается заглушить его эмоции, потому что понимает — сейчас это бесполезно. Она просто остаётся рядом и даёт ему время. Когда его дыхание хоть немного выравнивается, она всё же тихо говорит, не отводя взгляда: — Я не знаю, что у него происходит в голове… — делает паузу, подбирая слова, — но могу сказать тебе одно, ему это даётся не легче. Она слегка наклоняется вперёд, опираясь локтями на колени, всё ещё не убирая руку с его плеча. — Ты дорог ему, Уилл. Всегда был. Больше, чем остальные. И он это никогда особо не скрывал. На этих словах Уилл поднимает взгляд, заплаканный, растерянный, будто цепляется за каждое её слово, пытаясь найти в них хоть какую-то опору. Макс встречает этот взгляд спокойно, без жалости, но с чем-то более тёплым, более честным. — Никто из нас не знает, что у него творится в голове сейчас, — добавляет она тише. — И, как бы это ни звучало, он должен разобраться с этим сам.— Она слегка сжимает его плечо ещё раз, чуть сильнее, будто закрепляя сказанное. — Но это не значит, что с тобой что-то не так. И в этих словах наконец появляется то самое — не утешение, а поддержка, за которую можно хоть немного зацепиться. Уилл не сразу отвечает. Он опускает взгляд, будто обдумывает её слова, но на самом деле просто не знает, что с ними делать, потому что они звучат правильно… и в то же время ничего не меняют. — Тогда почему он ведёт себя так… — тихо выдыхает он, почти не поднимая головы, — будто я… Он замолкает, сжимая пальцы сильнее, будто боится договорить. — Будто ты ему мешаешь? — спокойно подхватывает Макс, не давая ему спрятаться за недосказанностью. Уилл вздрагивает едва заметно, но не спорит. Макс попала в точку, задевая за самое больное. Несколько секунд тянется тишина, и в ней слишком много всего, чтобы её можно было назвать пустой. — Я не понимаю, — он всё-таки поднимает взгляд, и в нём столько растерянности, что становится почти тяжело смотреть. — Я же ничего не менял… я просто… был рядом. Последние слова звучат тише, будто он сам уже не уверен, что этого было достаточно. Макс слегка качает головой, отводя взгляд в сторону. — Иногда этого как раз и достаточно, — говорит она негромко, почти себе под нос. Уилл хмурится, не совсем улавливая смысл. — Что ты имеешь в виду? Макс на секунду задумывается, будто решает, стоит ли говорить дальше, но всё же продолжает: — Люди иногда начинают вести себя как идиоты не потому, что им всё равно, — она делает паузу, подбирая слова, — а потому что их, наоборот, слишком заботит это. Уилл замирает, вслушиваясь в её голос, и что-то внутри неприятно откликается на эти слова. — Это не оправдывает его, — тут же добавляет Макс, чуть жёстче. — Он всё равно поступил как придурок. Она переводит на него взгляд, уже внимательнее. — Но ты правда думаешь, что он бы просто так начал тебя игнорировать? После всего? Уилл опускает глаза, не находя, что ответить. Потому что он уже не знает, что думать. — Я просто… не хочу всё это потерять, — признаётся он наконец, и голос почти ломается на последних словах. Макс тяжело выдыхает, проводя рукой по непослушным волосам. — Тогда тебе придётся дать ему время, — говорит она честно. — Даже если это будет выглядеть так, будто он от тебя отталкивается. Уилл сжимает губы, явно не принимая это до конца. — А если он так и не вернётся? Этот вопрос повисает между ними, слишком прямой, слишком настоящий. Макс не отвечает сразу. — Тогда ты хотя бы будешь знать, что это не потому, что ты сделал что-то не так, — говорит она наконец, тише, чем раньше. Уилл опускает взгляд, будто пытается уложить эти слова внутри себя, принять их, даже если они всё равно царапают изнутри. Трудно признать, но Макс права. Слишком права. Он и сам уже приходил к этому решению — отступить, дать Майку время. Осталось только сделать это на деле. — Тебе будет трудно, — вдруг продолжает Макс, словно читая мысли парня. — Но в этот раз ты будешь не один. Она слегка наклоняет голову, ловя его взгляд. — Я буду рядом. Отвлеку, развеселю… всё, что в моих силах. Уилл на секунду замирает, а потом тихо, почти неуверенно хихикает, и этот звук звучит непривычно после всего, что только что было, но почему-то именно поэтому кажется особенно ценным. — Спасибо, Макс… правда, — он слабо улыбается, и в этой улыбке всё ещё есть грусть, но теперь в ней появляется что-то ещё — благодарность. Он тянется к ней, обнимая крепче, чем, возможно, стоило бы, будто пытается зацепиться за это ощущение, за то, что он не один в этом всём. И, может быть, впервые за этот вечер ему становится хоть немного легче. — Ну всё, погоревали и хватит, — резко говорит Макс, поднимаясь со скамьи и протягивая ему руку. — Нам пора домой. Будем тебя сушить и отвлекать от придурка-Уиллера. В мире есть вещи куда поинтереснее. Это звучит не как предложение, а как факт, не оставляющий места для отказа. И, честно говоря, Уилл и не хочет отказываться. Он принимает её руку, поднимаясь, всё ещё немного растерянный от этой резкой смены настроения, но почему-то именно это и помогает, не даёт вернуться к собственным мыслях. Они идут вместе, почти не разговаривая, и это молчание не давит. Просто… спокойно. Дом Макс встречает теплом и сухим воздухом, который после улицы кажется почти нереальным. После короткого звонка Джойс, чтобы успокоить её и горячего душа, который наконец смывает с него холод и липкое ощущение дождя, Уилл чувствует себя чуть более… живым. Не лучше, но хотя бы не так остро, как раньше. Они устраиваются на кровати, закутавшись в плед, и Макс без лишних слов тянется к стопке потрёпанных комиксов, вытаскивая один из них. — Слышал когда-нибудь о X-Men? — спрашивает она, уже раскрывая страницы, не дожидаясь ответа. Уилл слабо качает головой, но всё равно придвигается ближе, позволяя ей начать. Её голос становится чуть живее, когда она рассказывает, перескакивает с одного момента на другой, иногда комментирует, иногда просто читает, и Уилл ловит себя на том, что слушает. По-настоящему слушает. Следит за сюжетом, за персонажами, за тем, как она рассказывает, и впервые за долгое время его мысли не возвращаются к одному и тому же кругу, не цепляются за слова, не прокручивают снова и снова этот вечер. Может быть… у него действительно есть шанс справиться.