What lies behind hatred

— Я хочу в это верить, Майк- он делает тяжелый вздох, опуская взгляд. — Но мне дается это с трудом. Кажется, Майка медленно убивала сама мысль о том, что он натворил. О том, что теперь даже один пропущенный школьный день заставляет Уилла думать о худшем. Заставляет ждать очередного удара. Очередного ухода.Очередного предательства. Майк поджал губы и отвёл взгляд. На мгновение ему стало по-настоящему тошно от самого себя. — Я здесь для того, чтобы попытаться это исправить, — тихо произнёс он. Его голос звучал непривычно мягко. Без оправданий. Без попыток защитить себя. — Тебе не обязательно доверять мне прямо сейчас. Майк слабо покачал головой. — После всего, что произошло, я бы и сам себе не доверился. На несколько секунд он замолчал, собираясь с мыслями. — Но я хочу это исправить, Уилл. В этот раз он всё-таки поднял взгляд. И Уиллу стало трудно дышать от того, сколько в нём было вины. И надежды. Эти две вещи совершенно не сочетались друг с другом, но каким-то образом уживались в глазах Майка одновременно. — Прошу. Всего одно слово. Тихое. Почти отчаянное. Уилл посмотрел сначала на его ладонь, потом на лицо. А затем неожиданно понял, что злиться становится всё труднее. С тяжёлым вздохом Уилл всё-таки вложил свою руку в его ладонь. И почти сразу почувствовал, как напряжённые пальцы Майка осторожно сомкнулись вокруг его руки. Словно тот боялся, что если отпустит сейчас, то второго шанса уже не будет. Дорога не заняла много времени, совсем скоро вдалеке что-то показалось. Среди деревьев густого леса даже издалека виднелось тёплое золотистое свечение. Сначала Уиллу показалось, что они ошиблись дорогой и случайно вышли к чьему-то лагерю, но чем ближе они подходили, тем отчётливее понимал — всё это было создано специально для него. Небольшая самодельная палатка расположилась посреди лесной поляны. Несколько деревянных балок образовывали каркас, поверх которого были наброшены светлые простыни, колышущиеся от лёгкого вечернего ветра. Между ними были натянуты гирлянды из лампочек, заливающие пространство мягким янтарным светом. От их сияния белая ткань казалась почти прозрачной, словно перед ним была не палатка, а маленький кусочек сна. По краям поляны стояли старые фонари и стеклянные банки со свечами внутри. Трава вокруг была усыпана крошечными огоньками, будто на землю опустились звёзды. [ Визуализация - https://i.postimg.cc/Fzq0MP04/IMG-1207.jpg ] Но больше всего внимание привлекали десятки прикреплённых к ткани записок. Они покрывали почти всю палатку. Словно кто-то годами собирал воспоминания и наконец решил показать их все разом. Всё это кажется настолько нереальным, что на несколько секунд Уилл забывает и про обиду, и про вопросы, которые собирался задать. Он медленно поворачивается к Майку. Тот уже смотрит на него.Взволнованно. С надеждой. И так, будто от реакции Уилла зависит весь его мир. — Уилл... — голос Майка звучит непривычно тихо. — Ты всегда был и будешь самым дорогим человеком для меня. Он тут же нервно опускает взгляд, словно собственные слова смущают его сильнее, чем должны. — Прости... у меня плохо получается подбирать слова рядом с тобой. Уилл невольно чувствует, как уголки губ едва заметно дёргаются вверх. Это звучит очень по-майковски. После всех признаний, после вчерашнего разговора, после слов о любви, Майк всё ещё умудряется нервничать рядом с ним. Словно ничего не изменилось. И одновременно изменилось абсолютно всё. — Поэтому я кое-что подготовил. Майк делает осторожный шаг вперёд и берёт его за руку. На этот раз Уилл не отстраняется. Только чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Ладонь Майка оказывается слегка прохладной и немного дрожит. Он нервничает. Очень сильно нервничает. От этого осознания внутри становится неожиданно тепло. Потому что это означает, что Майку не всё равно. Что он действительно старался. Что всё это было сделано не из чувства вины. А потому что для него это важно. Потому что важен сам Уилл. — Пойдём. Майк осторожно тянет его за собой. Пригнувшись, они проходят внутрь импровизированной палатки, и на мгновение Уилл забывает, как дышать. Он медленно опускается на расстеленное внутри палатки одеяло. Ноги предательски перестают держать его. Майк садится рядом, оставляя между ними небольшое расстояние, но даже оно кажется слишком маленьким для всего того, что сейчас происходит.  Первое время Уилл просто смотрит перед собой, разглядывая все вокруг. Только спустя несколько мгновений его взгляд цепляется за что-то знакомое. На внутренней стороне простыни, освещённой гирляндой, висит старый рисунок.  Он висит чуть выше остальных записок, прикреплённый к ткани маленькими деревянными прищепками. Бумага заметно пожелтела по краям, один угол слегка загнулся от времени, но сам рисунок сохранился удивительно хорошо.   Уилл невольно подаётся вперёд.  Сначала он узнаёт собственный почерк в углу листа. Потом персонажей. Их персонажи. Паладин и Клерик. Те самые, которых они придумали ещё детьми. На рисунке они стоят плечом к плечу, готовые к очередному приключению. Уилл помнит, как рисовал его поздно ночью, сидя на полу своей комнаты. Помнит, как на следующий день сунул Майку листок со словами что это просто набросок. А тот, оказывается, хранил его все эти годы. Но в следующую секунду он забыл про сам рисунок. Потому что теперь всё его внимание было приковано к неровно сложенному листку бумаги. Он медленно повернул голову к Майку. Тот сидел чуть позади, нервно сжимая руки в кулаки и выглядел так, будто сейчас переживает самый важный момент в своей жизни. Когда их взгляды встретились, Майк тут же отвёл глаза в сторону. — Прочти… Всего одно слово. Но сколько же в нём было волнения. Уилл вновь посмотрел на записку. А потом на Майка. Сердце предательски сжалось. Потому что вдруг стало очевидно: Майк не просто привёл его сюда. Он действительно готовился. Потратил время. Вложил в это силы. Возможно, всю ночь. Возможно, весь сегодняшний день. Только ради того, чтобы показать Уиллу то, что годами не мог сказать вслух. И именно это пугало сильнее всего. Потому что Уилл уже чувствовал, как его обида начинает медленно трещать по швам. Он осторожно потянулся к записке, краем глаза замечая, как Майк мгновенно напрягся. Будто от реакции Уилла зависело абсолютно всё. Пальцы коснулись бумаги. На мгновение Уилл задержал дыхание. Один из многих рисунков, которые я сохранил. Честно говоря, этот мой любимый. Не потому что он самый красивый и не потому что ты потратил на него больше времени, чем на остальные. Я люблю его потому, что на нём изображены мы. Мы придумали этих персонажей ещё детьми и постоянно спорили о том, чьи способности круче. Ты всегда злился, когда я специально заставлял паладина проигрывать клерику, а я никогда не признавался, что делал это специально. Когда ты подарил мне этот рисунок, я несколько часов не мог перестать смотреть на него. Тогда я ещё не понимал почему. Мне просто нравилось видеть нас рядом. Нравилось, что в этой истории наши персонажи путешествуют вместе, сражаются вместе, возвращаются домой вместе. Сейчас я понимаю, что меня зацепило ещё тогда. На этом рисунке есть мир, где нам не приходится бояться. Мир, где никто не говорит нам, какими мы должны быть. Где никто не заставляет нас прятать важные вещи. Иногда мне кажется, что ты нарисовал не наших персонажей. Ты нарисовал место, в которое мне всегда хотелось сбежать вместе с тобой. Уилл перечитывает последние строчки ещё раз. Потом ещё. И только после этого медленно опускает записку. Когда-то ему казалось, что это всего лишь обычный детский рисунок. Но для Майка он, оказывается, никогда не был обычным. Уилл осторожно проводит пальцем по пожелтевшему краю бумаги, а затем переводит взгляд на самого Майка. Тот выглядит так, словно ждёт приговора. Нервно теребит край рукава и даже не пытается скрыть волнение. И от этого у Уилла что-то болезненно сжимается внутри. Потому что невозможно подделать такое. Невозможно годами хранить рисунок, бережно удерживать в памяти каждую связанную с ним мелочь и при этом  притворяться. — Ты правда всё это помнишь?.. — почти шёпотом спрашивает он. Майк лишь слабо улыбается. И почему-то именно эта улыбка действует на Уилла сильнее самой записки. Майк делает глубокий вдох, будто собираясь с силами. — Помню всё, Уилл, — тихо отвечает он, не отводя взгляда. — Помню тот день. Помню, как ты протянул мне этот рисунок. Помню, как был счастлив из-за того, что он от тебя. И, наверное, с тех пор я ни разу по-настоящему его не отпускал. Уилл чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Ещё вчера он был уверен, что Майк постепенно вычёркивает его из своей жизни. А теперь сидит перед человеком, который помнит день, когда получил этот рисунок. Который хранил его все эти годы. — Ты идиот, — тихо говорит Уилл, качая головой. Майк нервно усмехается. — Мне уже говорили. На губах Уилла всё-таки появляется слабая улыбка. Он осторожно возвращает записку на место и переводит взгляд дальше. Рядом уже ждёт следующий предмет. И судя по тому, как напрягается Майк, этот предмет значит для него не меньше предыдущего. Старый билет. Тот прикреплён чуть ниже, рядом с гирляндой, и от жёлтого света бумага кажется почти золотой. Уилл хмурится. Несколько секунд он просто смотрит на него, пытаясь вспомнить. А потом узнаёт название кинотеатра. Того самого. — Боже мой… Тихий смешок срывается сам собой. Билет давно выцвел, края истрепались, а линия сгиба посередине говорит о том, что его когда-то долго носили в кармане. Уилл осторожно проводит пальцем по бумаге. Под билетом приколота очередная записка.  Я знаю, что это всего лишь старый билет. Обычный кусок бумаги, который большинство людей выбросило бы ещё в тот же вечер. Но я сохранил его. Потому что в тот день я впервые поймал себя на мысли, что фильм меня совершенно не интересует. Помнишь, как ты настоял именно на ужастике? Ты весь день уверял нас, что ничего небоишься. А потом на каждом страшном моменте так заметно вздрагивал, что мне приходилось отворачиваться, чтобы не засмеяться. Я постоянно отпускал какие-то идиотские комментарии. Тогда ты ужасно раздражался. Помню, как ты закатывал глаза на мои комментарии. Помню, как возмущался, что я порчу атмосферу. Кажется , в какой-то момент ты даже пригрозил пересесть подальше от меня. Но знаешь что? Я специально продолжал. Потому что каждый раз после моей очередной глупой шутки ты улыбался. И мне этого было достаточно.  Я почти не помню сюжет фильма. Не помню имена персонажей. Не помню концовку. Зато помню, как свет от экрана падал на твоё лицо.  Помню твой смех. Помню, как мы ещё полчаса обсуждали фильм по дороге домой. Наверное, поэтому я и сохранил этот билет. Он напоминает мне не о кино. Он напоминает мне о вечере, когда для меня существовал только ты. Уилл замирает, дочитывая записку до конца. "Когда для меня существовал только ты." Фраза продолжает крутиться в голове, заставляя на губах расцвести смущённую улыбку. — Знаешь, ты и правда был тогда невыносим. Уилл тихо смеётся, поднимая взгляд на Майка. Их взгляды встречаются, и в глазах напротив столько тепла, что прохладный вечерний ветер, пробирающийся сквозь щели палатки, кажется, совсем перестаёт ощущаться. Как он раньше этого не замечал? — Зато ты улыбался. — Мне это нравилось, — тихо признаётся Уилл. Слова вырываются раньше, чем он успевает их обдумать. Щёки тут же предательски теплеют, и он поспешно отводит взгляд. Потому что иначе пришлось бы увидеть выражение лица Майка после этих слов. Вместо этого взгляд цепляется за следующий предмет. Небольшой потрёпанный листок бумаги, аккуратно прикреплённый к ткани палатки. Сначала кажется, что это очередная записка, но потом он узнаёт собственный почерк. Старая записка с урока химии. Сложенная в несколько раз. Помятая. На некоторых местах чернила слегка расплылись от времени. Он разворачивает её осторожно, словно боится повредить. И тут же видит знакомые строчки. Какие-то нелепые шутки. Рисунки на полях. Бессмысленный спор о том, какой супергерой победил бы другого. Уилл невольно улыбается, разглядывая старый клочок бумаги, пока взгляд не упал на очередную прикрепленную записку. Знаешь, почему я так плохо учился на химии? Нет, серьёзно. Я виню во всём тебя. Каждый раз, когда миссис Уайт рассаживала нас вместе, я искренне обещал себе начать слушать тему. И каждый раз проигрывал. Потому что рядом сидел ты. Ты смешно хмурился, когда не понимал материал. Постоянно постукивал карандашом по парте. Закусывал губу во время тестов. И почему-то записывал абсолютно всё, даже когда остальные уже давно сдавались. Я смотрел на тебя чаще, чем в учебник. Поэтому если однажды кто-нибудь спросит, почему я ничего не понимаю в химии, знай — виноват ты. Хотя, если быть честным, я бы ничего не стал менять. Потому что благодаря этим урокам я запомнил о тебе намного больше, чем когда-либо смог бы запомнить о формулах. Уилл не сдерживает смешок. Конечно. Конечно Майк умудрился обвинить его в собственных плохих оценках по химии. Он качает головой, всё ещё улыбаясь, и на мгновение представляет четырнадцатилетнего Майка, который вместо формул снова и снова отвлекается на него. От этой мысли в груди становится удивительно тепло. — Теперь понятно, почему ты постоянно просил списывать, — тихо усмехается Уилл. Майк возмущённо открывает рот, явно собираясь защищать свою честь, но Уилл уже отворачивается. Его внимание привлекает следующий предмет. На ткани палатки, чуть ниже остальных записок, был аккуратно прикреплён старый пластырь. Самый обычный. И именно это почему-то заставляет Уилла нахмуриться. Он совершенно не помнит, откуда тот взялся. Рядом, как и у остальных вещей, покачивалась очередная записка. Это, наверное, самая странная вещь, которую я сохранил. И да, прежде чем ты начнёшь смеяться, я прекрасно понимаю, насколько это нелепо. Мне было двенадцать. Я упал с велосипеда возле дома Лукаса и содрал колено. Ничего серьёзного. Но ты почему-то перепугался больше меня. Помню, как ты заставил меня сесть на бордюр и пять минут ругался, потому что я отказывался обработать рану. Ты выглядел таким возмущённым, будто это не я разбил колено, а лично оскорбил тебя. А потом достал этот пластырь. Помню, как ты хмурился, пытаясь наклеить пластырь ровно. Помню, как дул на разбитое колено, словно это действительно могло помочь. Помню, как потом каждые десять минут спрашивал, не больно ли мне. Тогда я впервые понял одну вещь. Когда мне плохо, ты всегда оказываешься рядом. Даже если я не прошу. Даже если делаю вид, что мне не нужна помощь. Именно поэтому я сохранил эту обёртку. Не из-за пластыря. Из-за воспоминания о том, как кто-то заботился обо мне так, будто это было самым важным делом на свете. В тот день я поклялся себе, что и я всегда буду заботиться о тебе. Уилл перечитывает последние строчки и невольно сильнее сжимает записку в руках. Он старается вспомнить этот день, затерявшийся в тысячах воспоминаний. Но внезапно в голове проскальзывают совсем другое. Все те разы, когда уже Майк оказывался рядом. После плохих дней в школе. После кошмаров. После возвращения из Изнанки. Майк всегда был первым, кто замечал, что что-то не так. Первым, кто оставался рядом. Даже когда не знал, чем помочь. Грудь неприятно сжимается. Потому что теперь он понимает — это никогда не было случайностью. Майк действительно помнил своё обещание, все эти годы. Подняв взгляд, Уилл смотрит на него поверх записки. — Ты сохранил пластырь. Серьёзно? Майк смущённо морщится. — Я предупреждал, что это нелепо. Уилл тихо смеётся и качает головой. — Нет. Это очень по-твоему. И почему-то от этих слов Майк улыбается так, будто услышал что-то гораздо большее, чем простую шутку. Уилл осторожно возвращает записку на место и переводит взгляд дальше. На этот раз его внимание привлекает небольшой прозрачный пакетик, прикреплённый к простыне. Внутри лежит засушенный цветок. Совсем маленький. Хрупкие лепестки давно поблекли от времени, но Майк явно постарался сохранить его как можно лучше. Уилл непонимающе хмурится. Этот цветок он совершенно не помнит. Он оборачивается к Майку, но тот лишь неловко отводит взгляд и тут же начинает слишком внимательно рассматривать гирлянду над головой. Подозрительно. Очень подозрительно. — Даже боюсь представить историю этого цветка. На губах Майка появляется смущённая улыбка. — Да... с этим всё немного сложнее.   Рядом с пакетиком висит уже ожидаемая записка. Я сомневаюсь, что ты помнишь этот день. Для тебя он был совершенно обычным. Но не для меня. Мы возвращались домой через парк, спешили в предвкушении очередного раунда в днд. Кажется, Дастин всю дорогу спорил с Лукасом, а мы просто шли немного позади. Ты выглядел счастливым. По-настоящему счастливым. Без тревоги. Без грусти. Без мыслей о школе. Я тогда поймал себя на том, что почти не слушаю разговор вокруг. Вместо этого просто наблюдаю за тобой. За тем, как ты щуришься от солнца. Как пинаешь носком кроссовка камушки на дороге. Как улыбаешься каким-то своим мыслям. Потом ты неожиданно наклонился, сорвал этот цветок и сунул мне в волосы. Без причины. Просто потому что тебе показалось это смешным. Я до сих пор помню, как громко ты тогда смеялся. Помню, как я пытался сделать серьёзное лицо и говорил, что теперь выгляжу нелепо. А ты смеялся ещё сильнее. Если честно, тогда мне хотелось только одного. Чтобы эта дорога никогда не заканчивалась. Чтобы мы могли идти так вечно. Чтобы ты продолжал улыбаться. Потому что, кажется, я был готов сделать что угодно ради того, чтобы видеть тебя таким. Когда мы дошли до дома, цветок всё ещё оставался у меня в волосах. Я снял его только вечером. И почему-то не смог выбросить. Тогда я ещё не понимал своих чувств. Не понимал, почему один обычный день кажется таким важным. Но теперь понимаю. Я сохранил этот цветок не потому, что он был особенным. Я сохранил его потому, что в тот день был счастлив. И как бы странно это ни было, большинство моих самых счастливых воспоминаний связаны с тобой. К концу записки Уилл уже не смотрит на цветок. Он смотрит куда-то мимо. В собственные воспоминания. И, что самое ужасное, он действительно помнит тот день. Не сам цветок. Не момент, когда сунул его Майку в волосы. Но это ощущение. Тёплое солнце. Смех друзей впереди. Лёгкость, которую тогда ещё можно было почувствовать просто так, без причины. Он медленно проводит пальцем по краю прозрачного пакетика. В груди становится непривычно тесно. С каждой новой запиской всё сложнее. Сложнее делать вид, что это не трогает его. Сложнее притворяться, что сердце не начинает биться быстрее каждый раз, когда Майк вспоминает очередную, казалось бы, совершенно незначительную мелочь. Потому что для Майка они никогда не были незначительными. Уилл поднимает взгляд на него. Майк выглядит почти смущённым. Будто хранить старый цветок несколько лет — это действительно самая странная вещь, в которой ему пришлось признаться сегодня. От этого хочется одновременно рассмеяться и обнять его. — Ты сохранил цветок, который сам же назвал нелепым. На губах Майка появляется виноватая улыбка. — Я же говорил, что это трудно объяснить… Уилл качает головой и опускает взгляд. Но на этот раз не может сдержать собственной улыбки. Именно она выдаёт его сильнее всего. Только тогда взгляд Уилла цепляется за фотографию. Небольшую. Пожелтевшую по краям. Она прикреплена чуть в стороне от остальных вещей, словно Майк долго не мог решить, стоит ли вообще помещать её сюда. Уилл осторожно снимает её с ткани палатки. Сердце тут же болезненно сжимается. Он помнит этот день. На фотографии они выглядят совсем детьми. Лет восемь, может девять. Маленький Уилл широко улыбался чему-то за пределами кадра, совершенно не обращая внимания на камеру. Его волосы растрепал ветер, а в глазах светилось то беззаботное счастье, которое бывает только в детстве. Рядом стоял Майк. Одной рукой он обнимал Уилла за плечи, будто это было самой естественной вещью в мире. Но смотрел он вовсе не на него. И не в сторону того, что так увлекло Уилла. Он смотрел прямо в камеру. Немного нахмурившись, с явным недовольством на лице. Так, словно человек с фотоаппаратом только что совершил ужасное преступление. Уилл быстро нашел глазами записку. Я долго думал, какую фотографию выбрать и в итоге остановился на этой. Не потому что она самая красивая. Если честно, ты выглядишь так, будто тебя вот-вот рассмешит какая-то глупость, а я выгляжу так, будто готов объявить войну человеку за камерой. Что, если быть честным, недалеко от правды. Я прекрасно помню этот день. Мы были чем-то заняты. Наверное, играли, спорили или придумывали очередное приключение для наших персонажей. Именно поэтому мне было так обидно, когда нас остановили ради фотографии. Я тогда закатил глаза и начал ворчать. Помню, как хотел поскорее закончить со всем этим и вернуться к тебе. Тогда я бы никогда не смог объяснить почему. Ты просто был тем человеком, рядом с которым мне хотелось находиться. Всегда. Мне кажется, это одна из причин, почему я так люблю этот снимок. Он был сделан задолго до того, как всё стало сложным.  До Изнанки. До монстров. До страха. До всех вещей, которые однажды изменят наши жизни. На этой фотографии мы ещё ничего не знаем. Не знаем, через что нам придётся пройти. Не знаем, сколько раз будем терять друг друга. Не знаем, как сильно будем бояться за друг друга. Мы просто дети. И единственная проблема, которая меня волнует в тот момент — это то, что какой-то взрослый мешает мне проводить время с тобой. Иногда я смотрю на этот снимок и думаю о том, насколько простым тогда был мир. Потому что всё, что мне было нужно для хорошего дня, уже находится в кадре. Он напоминает мне, что ещё задолго до того, как я начал задавать себе сложные вопросы, ещё задолго до того, как понял свои чувства… Моим любимым занятием было проводить время с тобой. И судя по выражению моего лица, я был готов драться с каждым, кто пытался мне помешать. Уилл дочитывает последние строчки и ещё долго смотрит на фотографию. Перед глазами вдруг проносятся десятки воспоминаний. Велосипеды, настольные игры, бесконечные партии в D&D, летние вечера, проведённые вместе. Всё то, что казалось таким обычным. Таким само собой разумеющимся. Он всегда думал, что помнит их общее детство лучше всех. Но сейчас впервые понимает, что Майк хранил эти моменты совершенно иначе.  Бережнее.  Глубже. Словно каждый из них был чем-то драгоценным. Горло неприятно сжимается. Уилл быстро опускает взгляд на фотографию, но это уже не помогает. Глаза начинает щипать, а строчки перед ним постепенно теряют чёткость. Рядом становится подозрительно тихо. Наверное, Майк замечает это сразу. Потому что через мгновение Уилл чувствует, как его осторожно притягивают ближе. Без слов. Без вопросов. Майк просто обнимает его за плечи и прижимает к себе. Так, будто боится сделать что-то не так. Так, будто всё ещё не уверен, имеет ли право. И именно это окончательно ломает остатки самообладания. Уилл утыкается лбом ему в плечо, крепко сжимая в руках старую фотографию. — Ты невозможен, — тихо шепчет он, пытаясь одновременно рассмеяться и не расплакаться. Майк лишь крепче прижимает его к себе. — Я знаю. И почему-то именно этот ответ заставляет Уилла улыбнуться сквозь подступившие слёзы. И именно тогда взгляд цепляется за комикс. Тот в отличии от предыдущих предметов, лежит на покрывале, чуть в стороне. Будто терпеливо ждал своей очереди. Уилл поднимает его. Обложка выглядит потрёпанной. Корешок местами стёрся. На углах страниц виднеются следы времени. Но стоит открыть первую страницу, как он тут же начинает смеяться сквозь слёзы. Кошачьи уши. Нелепые подписи. Дорисованные усы. Пузырьки с репликами, которых никогда не было в оригинале. Каждая страница хранит следы их детской глупости. Следы его самого. Он смотрит на доказательства того, что Майк действительно сохранил всё это. Сохранил каждую мелочь. Каждый момент. Каждый кусочек их общей истории. Все эти годы он думал, что только он один замечает подобные мелочи. Только он один запоминает случайные разговоры, смешные шутки, глупые моменты. Но, оказывается, всё это время рядом был человек, который помнил их ещё лучше него самого. Уилл перелистывает дальше. Ещё страницу. Ещё одну. Пока между листами неожиданно не показывается край сложенной бумаги. Записка. Очередная записка. Это был мой любимый комикс. По крайней мере, до того дня, как ты решил его испортить. Я до сих пор помню своё возмущение, когда открыл его и увидел дорисованные кошачьи уши у главного героя. Кажется, тогда я минут десять пытался убедить тебя, что ты совершил преступление против искусства. А ты смеялся так сильно, что едва мог нормально дышать.  На следующий день у героев появились усы. Потом какие-то нелепые реплики. Потом шляпы. Потом ещё что-то. И постепенно этот комикс перестал быть просто комиксом. Он стал нашим. Каждая страница напоминает мне о том, как ты сидел рядом и придумывал очередную глупость, которая почему-то казалась самой смешной вещью на свете. Иногда мне кажется, что я могу открыть его на любой странице и точно вспомнить, где мы тогда были. На полу моей комнаты. В подвале. На заднем дворе. Я перечитывал этот комикс десятки раз. Но давно уже не ради сюжета. Честно говоря, я даже половину истории не помню. Зато помню тебя.  Помню отпечатки твоих пальцев на страницах.  Помню твой почерк в пузырях с репликами. Помню каждую дурацкую шутку, которую ты туда вписал. Наверное, это звучит странно. Но всё, чего касались твои руки становилось для меня важнее. Поэтому этот комикс до сих пор остаётся одним из самых дорогих вещей, которые у меня есть. Потому что между его страницами спрятана не история про супергероев. Там спрятаны воспоминания о тебе. Уилл дочитывает последние строчки, всё ещё прижимаясь боком к Майку. Его голова покоится на чужом плече, а руки всё ещё сжимают потрёпанный комикс. Он все ещё пытается сдержать вновь подступившие слёзы, пока в какой то момент это не начинает казаться глупым. Слишком поздно. Слишком много чувств накопилось внутри. —Ты так злился тогда.. —Сейчас я благодарен тебе, теперь у меня есть самый эксклюзивный комикс в мире. Уилл качает головой, всё ещё пытаясь прийти в себя после записки. Кажется, Майк действительно собрал здесь половину их жизни. Он осторожно откладывает комикс рядом с остальными вещами и уже собирается перевести дух, когда взгляд цепляется за знакомый предмет на одеяле. Старый плеер. Сердце тут же пропускает удар. Уилл узнаёт его мгновенно. Потёртый корпус. Небольшая царапина на боку. Даже стёртая наклейка в углу всё ещё была на месте. Этот плеер они заслушали буквально до дыр. И причина была всего одна. Одна единственная песня, и по совместительству, любимая Уилла. Когда то Майку удалось выхватить в магазине последний плеер именно с его любимой песней. Уилл невольно улыбается. Сколько раз они сидели рядом, разделив наушники пополам, и слушали её снова и снова? Сколько раз Дастин жаловался, что они включают её уже десятый раз подряд? Уилл медленно тянется к плееру. И только потом замечает лежащую рядом записку. На этот раз почему-то становится страшно её открывать. Мы постоянно слушали эту песню. Наверное, раз сто. Может, двести. И сейчас ты, скорее всего, возмутишься, но она мне никогда не нравилась. Вообще. Первое время я искренне не понимал, что ты в ней нашёл. Мне казалось, что есть десятки песен лучше этой. Но потом произошло что-то странное. Я начал связывать её с тобой. Помнишь, как ты всегда начинал слегка пританцовывать, даже если пытался делать вид, что просто стоишь на месте? Как едва заметно качал головой в такт? Как начинал подпевать самым любимым строчкам ещё до того, как они звучали? Каждый раз, когда включалась эта запись, ты будто становился другим. Более счастливым. Более беззаботным. Настоящим. Я потратил последние карманные деньги на эту запись, солгал тебе, что кое-как выхватил её. И потом несколько недель пытался понять, почему она тебе так нравится. Но в итоге понял, что проблема была не в песне. Я всё это время слушал не её. Я слушал твой смех между строчками. Смотрел на твою улыбку. Наблюдал за тем, как загораются твои глаза. И однажды поймал себя на мысли, что мне совершенно всё равно, какая музыка играет. Пока рядом сидишь ты. Поэтому я сохранил этот плеер. Не потому что люблю эту песню. А потому что она напоминает мне о том, как сильно я люблю человека, который её слушает. Уилл дочитывает записку до конца и какое-то время просто сидит неподвижно. Плеер лежит у него на коленях. Тот самый плеер, который раньше казался такой незначительной вещью. Просто музыка. Просто любимая песня. Просто ещё один вечер, проведённый вместе. Но теперь всё выглядит иначе. Потому что каждая записка постепенно складывается в одну картину. Уилл вспоминает все те моменты, о которых писал Майк. Рисунок. Билет. Комикс. Цветок. Фотография. И вдруг понимает, что для Майка никогда не существовало «просто» воспоминаний о нём. Каждое из них он хранил как сокровище. Каждое помнил до мельчайших деталей. Уилл опускает взгляд на потёртый корпус плеера и чувствует, как внутри снова что-то болезненно сжимается. Потому что оказывается, любовь Майка состояла не из громких слов и красивых жестов. Она состояла из крупиц множества маленьких моментов. Из старого билета, который никто другой не сохранил бы. Из цветка, который давно должен был рассыпаться в пыль. Из комикса, испорченного детскими рисунками. Из песни, которую он слушал только потому, что её любил Уилл. Он чувствует, как к глазам снова подступают слёзы. Не от грусти. От осознания. Осознания того, сколько всего он не замечал. Сколько раз Майк сидел рядом и просто смотрел, как он смеётся, рисует, рассказывает что-то или слушает музыку. Уилл медленно поднимает голову и смотрит на Майка. Тот заметно нервничает. Даже сейчас. После всех записок. После всех признаний. Будто всё ещё ждёт вердикта. И от этого становится ещё больнее. Майк тихо начинает: — Я хочу, чтобы ты знал, Уилл… ты безумно дорог мне. Я полюбил тебя раньше, чем вообще смог нормально сформулировать, что такое любовь. Наверное, благодаря тебе я и понял, каково это — любить кого-то. - поджав губы, он продолжил: — Я называл эти чувства неправильными, но на самом деле..я не могу представить себе что-то более правильное, чем любовь к тебе. Уилл чувствует, как что-то внутри болезненно сжимается. Он слышал это вчера. Слышал признание. Слышал слова любви. Но почему-то часть него всё ещё не может в них поверить. Слишком много лет он прожил с уверенностью, что любит в одиночку. Слишком много раз убеждал себя, что Майк никогда не посмотрит на него так же. Что ему нужно довольствоваться дружбой. Что это максимум, на который он может надеяться. Он так долго учился жить с этой мыслью, что теперь собственное счастье кажется чем-то невозможным. Чем-то, что вот-вот исчезнет. — Это так глупо, — тихо признаётся он, нервно смеясь сквозь слёзы. — Я знаю, что ты это говорил. Знаю, что всё это реально. Но каждый раз, когда ты говоришь что-то подобное, у меня ощущение, будто мой мозг просто отказывается понимать смысл этих слов. Майк смотрит на него с такой нежностью, что у Уилла снова начинает щипать глаза. — Почему? Уилл опускает взгляд. — Потому что я слишком долго был уверен, что мои чувства никогда не будут взаимными. Потому что никогда не позволял себе поверить, что меня можно любить в ответ. Последние слова звучат почти шёпотом. Будто даже сейчас признаться в этом всё ещё страшно. Майк смотрит на него несколько секунд. Без жалости. Без сожаления. Только с той нежностью, от которой у Уилла каждый раз сбивается дыхание. А потом уголки его губ едва заметно приподнимаются. — Значит, мне придётся доказать тебе это. Уилл нервно смеётся и качает головой. — Майк... — Нет, я серьёзно. Он осторожно переплетает их пальцы, сжимая ладонь Уилла чуть крепче, словно не позволяя ему снова спрятаться за своими сомнениями. — Если после стольких лет ты всё ещё не можешь поверить, что я люблю тебя, значит это моя вина. Голос Майка звучит тихо. Уверенно. Так, будто он уже принял решение. — И тогда я буду повторять это столько раз, сколько потребуется. Уилл чувствует, как сердце болезненно сжимается. — Каждый день, если понадобится. Большой палец Майка медленно скользит по тыльной стороне его руки, снова и снова поглаживая кожу в успокаивающем, почти невесомом жесте. — Пока ты не перестанешь сомневаться. Уилл опускает взгляд, пытаясь справиться с эмоциями. Но Майк мягко касается его подбородка, проводит пальцами вдоль линии челюсти и бережно приподнимает его лицо, заставляя снова посмотреть на себя. — Я никуда не спешу, Уилл. В его глазах столько тепла, что становится трудно дышать. — Мне не нужно, чтобы ты поверил мне сегодня. Не нужно завтра. Или через неделю. Майк осторожно убирает прядь волос с лица Уилла и мягко улыбается. — Я просто хочу быть рядом достаточно долго, чтобы однажды ты больше не задавался этим вопросом. Чтобы однажды, когда я скажу, что люблю тебя, ты просто улыбнулся и без колебаний ответил: «Я знаю».