Врываюсь внезапно

Почти в единственный свободный день за последние пару недель, Оля решила расслабиться дома, и никуда не выходить за его пределы. Но её планам не суждено было сбыться, так как Гоша прилетел раньше, чем предупреждал. Оля удивлённо вышла в прихожую, оглядывая его с ног до головы. Он вошёл, поставил сумку на пол и аккуратно, словно боясь спугнуть дикого зверя, развернулся к Оле: левая рука его была прижата к груди, а в глазах застыла та смесь вины и решимости, которую она видела всего раз в жизни — когда он просил её выйти за него замуж. — Оль, — тихо начал он, шагнув вперёд, но не приближаясь вплотную, — Я много думал. Каждую ночь прокручивал ту сцену. Как я толкнул тебя, как тебе было больно. Я не знаю, что на меня нашло. Мне стыдно так, что легче провалиться сквозь землю, чем смотреть тебе в глаза. Просто… дай мне шанс всё исправить. Оля стояла у входа в гостиную, скрестив руки на груди, и молчала ровно столько, чтобы он успел прочувствовать каждую секунду её тишины. — Я рада, что ты это говоришь, Гош, — наконец ответила она, голос звучал ровно, но в нём угадывалась сталь, закалённая за эти недели. — Потому что я не собиралась жить с человеком, который поднимает на меня руку. Даже случайно, даже в ссоре. Принимаю твои извинения, но знай: доверие восстанавливается не словами, а поступками. Гоша облегчённо выдохнул, расслабил плечи, шагнул ближе и осторожно, тыльной стороной ладони, коснулся её запястья в суппорте: — Больше никогда, клянусь. Единственное, Оль… — он запнулся, собрался с духом, глядя ей прямо в глаза, — Я не приму, если Темникова снова появится в твоей жизни на постоянной основе. Ты знаешь, чем это кончается каждый раз. Скандалы, слёзы, пережёвывание прошлого в прессе. Я не хочу, чтобы она тащила тебя назад в ту яму, из которой мы вместе вылезали несколько лет. Оля мягко высвободила руку и убрала прядь волос за ухо, скрывая лёгкую дрожь губ: — Ты просишь меня выбирать между прошлым, которое я переросла, и будущим, которое мы строим. Я ценю твою заботу, Гош. Правда. Но есть вещи, которые я не могу тебе обещать. Гоша кивнул, и прошёл в гостиную, где на ковре сидел Луч, увлечённо собирающий конструктор. Тот поднял голову, увидел отца, и его лицо озарилось такой искренней радостью, что у Гоши сжалось сердце: — Папа! Ты вернулся! А смотри, что мы с тётей Леной начали строить! Давай с тобой достроим, — Луч схватил сложную фигуру из лего, похожую на космический корабль, и торжественно водрузил её на журнальный столик. — Она сказала, что я архитектор и у меня талант! Мы ещё договорились в следующий раз собрать ракету. Тётя Лена сказала, что вернется и научит меня. В комнате повисла неловкая тишина. Гоша медленно перевёл взгляд с восторженного лица сына на побледневшую Олю, и его челюсть сжалась до скрежета зубов: — Тётя Лена? — повторил он ледяным, чужим голосом, в котором прежняя мягкость испарилась без следа. — Темникова приходит к моему сыну? В мой дом? Пока я в Казани думаю о том, как сохранить наш брак? Оля сделала глубокий вдох, понимая, что ложь рассыпалась быстрее, чем карточный домик под порывом ветра, и шагнула вперёд, закрывая Луча от напряжения, которое начало растекаться по комнате, как гроза перед ливнем: — Гоша, давай поговорим на кухне, без ребёнка. Луч, иди пока собери свои сокровища и отнеси к себе в комнату, мы скоро будем обедать. Лучик нахмурился, уловив взрослую тревогу, но послушно подхватил конструктор и убежал. Когда дверь за ним закрылась, Гоша ударил ладонью по стене — не сильно, скорее от бессилия, но звук выстрелил: — Ты обещала мне, что мы будем стараться оба, ради Луча. Но как только я уезжаю, она уже, оказывается, играет с моим сыном, строит с ним космические корабли, учит его чему-то. Оля, ты хоть понимаешь, как это выглядит? Это предательство. Ты выставила меня дураком в собственном доме! Оля смотрела на него, чувствуя, как внутри всё холодеет, но голос оставался твёрдым: — Во-первых, не забывай, чей это дом, во-вторых Лена была тут один раз по стечению обстоятельств. Нам так было удобнее в плане логистики по работе. Да, она познакомилась с Лучом. Ты знаешь, как он привязывается к тем, кто ему нравится с первых минут. Но ты прав: я должна была сказать тебе. Я промолчала, потому что опасалась именно этой реакции. И сейчас, глядя на тебя, понимаю, что опасалась не зря. Гоша закрыл глаза, провёл ладонью по лицу, и плечи его поникли: — Ладно, я понял тебя. Но чтобы я её больше не видел. Нигде. Ни на пороге, ни в новостях с тобой рядом. Выбирай, Оля: либо семья со мной и сыном, либо прошлое с женщиной, которая сломала тебе жизнь один раз и сломает её снова. У меня нет сил делить тебя с призраками! Оля подошла к нему вплотную, взяла его за руку и заглянула в глаза, чувствуя, как в груди бьётся пульс где-то у горла: — Я выбираю семью. Но обещать, что Лены больше не будет в моей жизни, я не могу, потому что это неправда. Мы записали трек. Мы восстановили общение, как два человека, которые пережили ад и пытаются найти общий язык как взрослые. Если ты сможешь это принять — мы справимся. Если нет — значит, та самая яма, из которой мы вылезли, была не такой уж глубокой. Гоша долго молчал, смотрел на суппортер на её руке — напоминание о его собственной тени, а потом тихо, почти шёпотом, произнёс: — Ты знаешь, что я люблю тебя. Но если она будет рядом, я сойду с ума от ревности, и не обещаю, что сдержусь. — Тогда, — Оля мягко коснулась его щеки, — Будем учиться сдерживаться вместе, сдерживать свои недовольства по поводу друг друга. По-другому у нас не выйдет. — Договорились. Но если она появится здесь, — предупредил он, — Мы будем разговаривать по другому. И точка! Вместо ответа Оля поцеловала его в скулу, чувствуя, как под кожей разливается горечь от того, что правда, которую он ещё не знает, лежит в её телефоне, в сообщении от Лены, отправленного час назад: «Соскучилась. Мне нравится ужинать с тобой, а потом еще и завтракать. Даже не знаю, что мне больше по душе. Как на счет того, чтобы повторить?» Они стояли на кухне, разделённые не пространством, а той тишиной, что бывает только после тяжелых разговоров, — когда слова уже прозвучали, но ещё не осели, и воздух вибрирует от недосказанности. Гоша опёрся спиной о столешницу, скрестив руки на груди, и смотрел в пол. Оля видела, как ходят желваки на его скулах. Она сделала шаг к нему, но не коснулась, только встала так, чтобы он был вынужден поднять на неё глаза. — Мы закончили орать? — спросила она спокойно, но в этом спокойствии была решимость. — Теперь сядь. Давай поговорим как два взрослых человека, которые когда-то договаривались не о страсти и любви, а о партнёрстве. Гоша дёрнул плечом, но всё же опустился на стул у барной стойки. Оля осталась стоять — так она чувствовала себя увереннее, выше, сильнее. Она смотрела на него сверху вниз, серьёзным взглядом. — Ты помнишь, с чего мы начинали, дорогой? — её голос понизился, стал почти грудным, интимным, будто она делилась тайной. — У нас не было безумной любви с первого взгляда. Мы не задыхались друг без друга. Мы заключили сделку: ты получал статус, устойчивость, партнёра, с которым не стыдно выйти в свет… Я получала свободу творить, не оглядываясь на то, кто ждёт меня дома с допросами. Мы построили это всё на фундаменте дружбы и взаимной поддержки. И я хочу, чтобы так оставалось. Хотя бы для прессы, хотя бы для вида. Потому что если мы начнём теперь делать вид, что у нас романтическая сказка, сверх того, что мы показываем в соц.сетях — мы оба провалимся. Ты это знаешь. Гоша поднял на неё глаза, и в них плескалась боль пополам с упрямством: — А если я хочу, чтобы сказка была настоящей? Если я за эти годы полюбил тебя по-настоящему, Оль? Ты думаешь, я просто так срываюсь из-за неё? Я ревную, потому что мне есть, что терять. Оля покачала головой, и в этом жесте была усталость женщины, которая слишком долго носила маску: — То, что ты чувствуешь, это привязанность. Привычка. Чувство собственника, которое просыпается, когда кто-то посягает на твою территорию. Но это не отменяет того факта, что я не давала тебе клятв перед алтарём. Мы расписались в загсе, чтобы я могла спокойно работать и не отвечать на вопросы, почему у такой успешной женщины нет мужа. Давай не путать удобство с любовью, Гош. Иначе мы обожжёмся. В то время это было выгодно и тебе и мне. Она сделала паузу, налила себе стакан воды, сделала глоток — ей нужно было время, чтобы собраться с духом перед тем, что скажет дальше. Она поставила стакан на столешницу и повернулась к нему лицом, в упор, глядя прямо в душу: — Помнишь тот мой разговор с мамой, который ты случайно услышал? Мои чувства к Лене не укладываются в схемы: ни дружба, ни любовь, ни зависимость — а что-то, что сильнее меня. — Она перевела дыхание, и голос её дрогнул, но лишь на секунду. — Так вот, всё что я говорила маме — правда. Вся правда, которую я носила в себе годами. И я устала врать себе, что это прошло. Не прошло. И я собираюсь разобраться в этом. Я буду с ней контактировать. Буду видеться. Буду выяснять, что между нами на самом деле — и есть ли там что-то, что можно построить заново, уже взрослыми, без истерик и скандалов. Гоша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Оля подняла руку, жестом останавливая его, — ладонь дрожала, но голос оставался ледяным: — Нет. Дай мне договорить. Раз и навсегда. — Она шагнула ближе, упёрлась пальцами в столешницу по обе стороны от него, нависая, как прокурор перед подсудимым. — Это моя жизнь. Моё творчество. Мой дом. Моё тело. Мои чувства. Ты не посмеешь вмешиваться в то, с кем я встречаюсь, с кем говорю, кого пускаю в своё сердце. Если тебе это не нравится — мы придумаем историю для прессы о том, что мы с тобой разошлись по-хорошему. Но если ты остаёшься — запомни: я буду делать так, как чувствую. Даже если со временем это будет означать, что мы станем просто соседями по дому. Разные спальни. Совместные выходы в свет. Воспитание Луча. И ничего больше. Ты готов к такому раскладу? Она выпрямилась, отступила на шаг, давая ему воздух, пространство, выбор. Было слышно, как тикают часы, — мерно, неумолимо, отсчитывая секунды, в которые решалась их общая судьба. Гоша сидел неподвижно, сжав руки в замок, и смотрел сквозь неё, куда-то в стену за её спиной. Прошла целая вечность, а потом он медленно провёл ладонями по лицу, будто пытаясь стереть с него выражение боли и гнева, и поднял на неё глаза — красные, влажные, но с какой-то новой, почти смиренной глубиной: — Ты знаешь, я никуда не уйду. Потому что даже если я для тебя просто соседний номер в гостиничной афише, ты — моя семья. Луч — мой сын. И я не стану ломать то, что мы построили, из-за ревности к призраку из прошлого. — Он горько усмехнулся, качнул головой. — Только знай, Оль: мне будет больно. Каждый раз, когда ты будешь выбирать её, мне будет хотеться разнести эту кухню голыми руками. Но я буду молчать, потому что ты права. Я не имею права указывать тебе, кого любить. Даже если эта любовь — не я. Оля выдохнула — так, будто всё это время не дышала, и напряжение в её плечах чуть отпустило. Она подошла, села напротив него, через стол, и впервые за весь разговор взяла его за руку не по-супружески, а по-человечески, как друга, который только что прошёл через ад: — Спасибо. Я знаю, как тебе тяжело это говорить. Честно. И я обещаю тебе одну вещь: я не буду врать тебе про неё. Ты будешь знать правду — всю, какую захочешь. Потому что ты заслужил хотя бы это. Быть моим мужем де-юре не значит быть слепым. Но, де-факто, если однажды я пойму, что я хочу уйти к ней совсем, — я скажу тебе первому. Глаза в глаза. Это моё обещание. Гоша сжал её пальцы — коротко, сильно, но отпустил, вставая. — Хорошо. Тогда давай жить дальше. Ради Луча. Ради работы. Ради того, чтобы мы не возненавидели друг друга через пару лет. — Он направился к выходу из кухни, остановился в дверях и, не оборачиваясь, добавил тихо, почти шёпотом: — Только скажи ей, чтобы не оставляла своих вещей здесь. Мне не нужно лишних напоминаний, что её дух уже здесь. Даже если телом она ещё не въехала. Оля осталась одна на кухне — в тишине, которая теперь была не тяжёлой, а горьковато-сладкой. Она достала телефон и набрала сообщение Лене, задерживая палец над кнопкой отправки: «Я тоже соскучилась. Мы что-нибудь придумаем с тобой в ближайшее время», убрала телефон в карман и закрыла глаза, впервые за долгие недели чувствуя, что земля под ногами становится твёрдой. — Как же это всё сложно, — прошептала она в пустоту кухни, и эти слова повисли в воздухе, как начало большой, непредсказуемой серии в этом нескончаемом сериале. Субботнее утро выдалось прозрачным и прохладным. Они собрались прогуляться по лесу, пока не началась непогода. Оля стояла на террасе в толстовке, на пару размеров больше, и пила кофе из большой кружки, наблюдая, как Гоша возится с резиновыми сапогами Луча — тот никак не хотел надевать второй, выкручивался ужом и утверждал, что в лесу нет змей, а значит, сапоги не нужны. — Папа, сам надевай эти сапоги, — ныл Луч, задирая голову к Гоше, — Я — следопыт. Следопыты ходят в кроссовках. — Следопыты, которые хотят дожить до вечера и не простудиться, — Гоша натянул сапог на упирающуюся ногу сына, — носят резиновую обувь. Таков закон джунглей. Спорить с папой бесполезно, я консультировался с белками. — Белки мне не указ, — буркнул Луч, но уже беззлобно, и побежал к калитке. Оля улыбнулась, глядя на эту сцену, и в груди кольнуло — тёплым, щемящим, почти забытым чувством уюта. Почти, потому что в кармане её толстовки лежал телефон, и на заставке светилось сообщение от Лены, отправленное в семь утра в ответ на сообщение Оли: «Доброе. Смотрю на твою фотку с прошлого воскресенья и не могу проснуться. Ты моё утро. Пришли мне листик или ветку из леса, я положу их в книгу. Скучаю нечеловечески. P.S. Гоша не поверит, если ты скажешь, что это гербарий для Луча. Но мы-то будем знать правду». Оля спрятала улыбку в кружку и сделала глоток — кофе показался слаще обычного. Лес начинался сразу за их участком — старый, высокий, с мощными соснами, чьи кроны смыкались где-то высоко. Гоша шёл первым, прокладывая тропу, широко раздвигая ветки. Луч бежал следом, то и дело ныряя под отцовскую руку, как под арку, и выкрикивая названия деревьев, которые они учили на прошлой неделе: — Это сосна! А это… это пихта? Или ель? Мам, это пихта? — Ель, — ответила Оля, на ходу срывая мохнатую ветку и протягивая ему. — Видишь, иголки у неё торчат отдельно, не попарно. Пихта — она мягче, и шишки у неё торчат вверх, как свечки. Луч наморщил лоб, пытаясь запомнить, но почти сразу отвлёкся — метрах в десяти, на стволе упавшей берёзы, сидела белка, худая, юркая, с пушистым хвостом, который дёргался, как антенна. — Нет, не та, — разочарованно протянул Луч, останавливаясь и прикладывая ладонь козырьком ко лбу. — Это не та моя белка. Та была… толстая. У неё были щёки, мам, вот такие! — он раздул щеки и надул живот, изображая пухлого зверька. — А эта — какая-то худая, ей бы бургер съесть. Гоша рассмеялся, подхватил сына на плечи, и Луч взвизгнул от восторга, держась за его голову: — Вперёд! — закричал он, дрыгая ногами. — Вперёд, к шишкам! И к самым толстым белкам в этом лесу! Оля шла за ними, смотрела на широкую спину Гоши, на оттопыренные уши Луча, на то, как солнечные блики прыгают по их лицам сквозь листву, и чувствовала, что внутри неё живут две женщины одновременно. Одна — та, что радуется этому дню, этому лесу, этому смеху, этой странной, поцарапанной, но всё ещё живой семье. А вторая — та, что только что ответила Лене: «Я сорву тебе самый красивый листок и ветку. И если они влезут в конверт, отправлю почтой. Если нет — привезу их тебе лично. Дождись». Оля споткнулась о корень, чертыхнулась про себя, и догнала Гошу и Луча уже на поляне, где среди мха валялись шишки — крупные, смолистые, с торчащими чешуйками, будто маленькие ёжики. Луч спрыгнул с плеч и принялся собирать их в пакет, Гоша помогал, то и дело комментируя: — Эта кривая. Эта слишком маленькая. Эта, — он поднял огромную шишку размером с кулак, — чемпион! Луч, принимай пополнение в коллекцию. У нас получится отличная поделка. — Чемпион, неси сюда, — скомандовал Луч, и Гоша послушно положил шишку в уже полный пакет. — Мам, смотри, у нас много разных шишек. У нас получится красивая поделка? Они прошли ещё с километр, кормили орешками пару тощих белок, которые всё-таки вышли на запах, но Луч упрямо качал головой: — Нет, это не та. Та, была крупнее, — Он вздохнул, театрально драматично, закатив глаза. — Такая белка бывает раз в жизни. Я, наверное, больше никогда её не встречу. Гоша фыркнул и потрепал сына по голове: — Давай не раскисай. Если не сегодня, значит в следующий раз встретим ту самую белку. Луч засмеялся и побежал вперёд. Небо, которое ещё полчаса назад было чистым и голубым, вдруг затянуло плотной, свинцовой пеленой, и крупные, тяжёлые капли застучали по листьям, сначала редкие, будто разведка, а потом — сплошным, отвесным ливнем, который обрушился на лес с весёлой, хулиганской силой. — Бежим к дому! — крикнул Гоша, хватая Луча за руку, но тот вырвался и с радостным визгом побежал прямо под дождь, раскинув руки, как самолёт. Оля замешкалась на секунду, а потом её прорвало, — она расхохоталась, громко, свободно, как не смеялась уже несколько недель, и рванула за ним. Дождь хлестал по лицу, по волосам, промочил толстовку насквозь за пару минут, прилепил штаны к ногам, но ей было всё равно. Они выбежали на участок, к дому, но не стали заходить. Гоша, недолго думая, сделал огромный прыжок прямо в середину лужи, которая образовалась на игровой площадке, и вода брызнула во все стороны, окатив Олю до пояса. — Ты охренел?! — закричала она сквозь смех, не веря собственным глазам, но тут же ответила тем же: подбежала и изо всех сил топнула сапогом по луже, отправив веер воды прямо в Гошу. — Засада! — заорал Луч, вбежал в лужу и начал прыгать на месте, как бешеный попрыгунчик, поднимая настоящий фонтан. — Я — король лужи! Сейчас все будут мокрые! Гоша подхватил игру: схватил Луча в охапку и начал кружиться в луже, разбрызгивая воду по кругу, потом отпустил его, подхватил Олю за талию и попытался закружить её, но она, увернувшись, окатила его второй волной, попав прямо в лицо. — Так тебе, предатель! — крикнула она, смеясь до слёз, до рези в животе. — Ну держись, женщина! — ответил он, подходя вплотную, и они замерли на секунду в центре лужи, тяжело дыша, мокрые до нитки, счастливые и почти забывшие, что между ними куча недомолвок. Луч в этот момент рванул к дому, прокричав на ходу: — Я первый спасся! Вы там без меня не утоните! И не начинайте целоваться, фу, я всё вижу! Оля и Гоша переглянулись — и оба одновременно отвели взгляды. Оля почувствовала, что какая-то часть неё действительно хотела, чтобы всё складывалось именно так. А другая часть — та, что жила в телефоне тёплыми сообщениями до трёх ночи, знала, что настоящее тепло ждёт её не здесь. Когда Луч скрылся в доме, Оля отошла на пару шагов, вытащила телефон из мокрого кармана, на котором высветилось уведомление: «Если ты все таки попала под этот ливень, сейчас ты пахнешь лесом и дождём. И я хочу быть тем домом, куда ты войдёшь после этого леса. Пришли фотку — чтобы я тоже промокла. По тебе». Оля улыбнулась, нажала на камеру, сделала селфи с сорванной веточкой и листком, и отправила с подписью: «Лес передаёт тебе привет. Они скоро будут у тебя. А я — как только смогу. Целую твои мокрые мысли». — Кому пишешь? — спросил Гоша, стоя в луже, уже без улыбки, но без злости — скорее с той усталой покорностью, которая появляется, когда привыкаешь к неизбежному. — Себе, — ответила Оля, не солгав и не сказав правды. — Напоминаю, что в этой жизни важно не бояться промокнуть. Она посмотрела на него, на дом, на небо, которое начинало светлеть на горизонте, и поняла: семейная жизнь вернулась — как сцена, как роль, как временное облегчение. Но настоящая, свободная, до мурашек и дрожи в коленях, — та жизнь, где сердце бьётся быстрее от одного имени, — оставалась только в переписке с Леной. Пока Гоша переобувался на террасе, Оля незаметно нажала сердечко под последним сообщением Лены и пообещала себе, что сделает всё, чтобы однажды им не пришлось прятать свои чувства в гербарий. Следующее утро ворвалось в жизнь Оли не ласковым солнечным светом, а вибрацией телефона на тумбочке, которая не прекращалась. Она протянула руку, не открывая глаз, нащупала холодный корпус и поднесла к уху, уже зная, кто это может быть с такой настойчивостью. — Оля, доброе утро, прости, что бужу, — голос Рагулина звучал бодро, даже слишком для восьми утра, — Но у нас новая задача: Урих прислал ещё один вариант для съёмок промо-ролика и хочет, чтобы мы пересняли сегодня вечером. Говорит, что предыдущий вариант недостаточно «жаркий». Я пытался объяснить ему, что у тебя свой график, но он настаивает. Оля села на кровати, потерла лицо ладонями, и посмотрела на часы. Начало девятого утра. За окном серое, не проснувшееся небо, а в голове уже роится список дел на день, который обещает быть бесконечным. — Макс, — сказала она твёрдо, голос ещё хриплый со сна, но в нём уже прорезались металлические нотки, — передай Диме, что у меня нет ни минуты свободной до четверга. Если он хочет переснимать, пусть подстраивается под мой график, а не я под его хотелки. Мы уже сняли, кажется, сорок семь версий под наш звук. Я начинаю подозревать, что он просто коллекционирует наши дубли, чтобы потом открыть музей «Как Оля Серябкина сказала «Мяу мяу» пятьсот раз с разной интонацией». Максим усмехнулся в трубку, но тут же взял себя в руки: — Понял, передам. Но учти, он немного нервничает из-за того, что твой трек с Леной обходит ваш с ним по всем чартам. «Вот она я» в топе, а «8901» только на шестом месте. Он чувствует конкуренцию, даже если не признаётся. — Это его проблемы, не мои, — отрезала Оля, вставая и направляясь в ванную. — Я делаю свою работу, он делает свою. Если наш с ним трек слабее — пусть работает лучше, а не заставляет меня переснимать одно и то же до посинения. Всё, Макс, я в душ. Через час буду готова к выезду на радио. Скинь мне финальный тайминг. Она завершила звонок, бросила телефон на полку зеркала и включила воду, глядя на своё отражение. Под глазами тени, волосы спутаны, но взгляд — ясный, собранный, готовый к бою. — Работа, работа, работа, — прошептала она себе, входя под струи горячей воды. — В этом я всегда была хороша. Через полтора часа, одетая в строгий чёрный костюм с широкими брюками и белую водолазку, с идеально уложенными волосами и макияжем, который подчеркивал её скулы и делал взгляд глубже, Оля сидела на заднем сиденье её Mercedes, листая ленту новостей. Милена сидела рядом и диктовала план на день, то и дело поглядывая на Олю поверх очков: — Так, в десять у нас прямой эфир на «Авторадио» — будешь представлять оба трека, но акцент на «Вот она я», потому что Лена подтвердила, что сможет подключиться по видеосвязи из своей студии. Физически она просто не успеет доехать, у неё свой график. Кстати, — Милена сделала паузу, снимая очки, внимательно глядя на Олю, — Их пресс-служба предлагает совместное интервью для YouTube-канала «FAMETIME TV». Это большой охват, но Лаура обычно копает глубоко. Есть риск, что спросит про ваши отношения как в прошлом так и в настоящем. Ты готова к этому? Оля повернула голову и посмотрела на Милену спокойно, без тени волнения: — Мы готовимся к этому с того момента, как оказались на одной сцене на премии РУ.ТВ. У нас есть легенда: мы помирились, мы взрослые люди, мы хотим творческого диалога. Никаких намёков на личное. Если Джугелия спросит про скандалы и разрыв — я скажу, что всё это осталось в прошлом и что мы обе выросли. Коротко, сухо, без эмоций. Дальше она не пройдет, потому что нечего проходить. — Она усмехнулась, глядя в окно на проплывающие мимо многоэтажки. — Пока нечего. Милена кивнула, делая пометку в телефоне: — Приняла, тогда даю добро на интервью. Ещё момент: ваше муд-видео к «Вот она я» перешагнуло отметку в полмиллиона просмотров на YouTube. Комментарии разрываются между «они снова вместе, боже, я плачу» и «это просто маркетинг, ничего личного, заткнитесь». Мы держим нейтралитет, никак не комментируем. Интрига работает на нас. — Хорошо, — ответила Оля, но в голосе её на секунду мелькнула мягкость, когда она подумала о том, как снималось это видео. Они с Леной стояли в полумраке, почти касаясь плечами, и между ними летели искры. Оператор просил их смотреть друг на друга «как на самого важного человека в комнате», и они смотрели. Слишком долго. Слишком честно. Именно это камера и поймала. Машина остановилась у здания «Авторадио», и Оля вышла, поправив пиджак, приветливо улыбнувшись встретившему её администратору. Внутри всё было привычно: длинные коридоры с портретами звёзд, стеклянные студии, за которыми копошатся ведущие, запах кофе и волнительной суеты. Её проводили в гримёрку, где она мельком глянула в зеркало, поправила макияж и достала телефон. Одно сообщение от Лены — короткое, тёплое, как глоток чая в холодный день: «Я подключусь через полчаса. Улыбнись, когда услышишь мой голос. Даже если никто не поймёт, я пойму. Скучаю до дрожи. Скоро увидимся, я знаю». Оля прочитала дважды, улыбнулась в экран, как дурочка, и убрала телефон в карман, чувствуя, как внутри разливается то самое тепло, которое она научилась прятать ото всех, кроме самой себя. — Готова? — спросила Милена, заглядывая к ней. — Готова, — ответила Оля, вставая и расправляя плечи. — Показывай дорогу. Эфир прошёл идеально. Оля отвечала на вопросы ведущих легко, с юмором, рассказывала про запись трека с Леной как про «творческий эксперимент взрослых людей, которые наконец-то научились договариваться». Когда на большом экране появилось лицо Лены, подключившейся по видеосвязи, Оля почувствовала, как её охватило приятное волнение, но ни один мускул не дрогнул на её лице. — Лена, — сказала она в микрофон, улыбаясь той самой улыбкой, которая предназначалась только им двоим, — Рада тебя видеть. Как ощущения от того, что «Вот она я» рвёт чарты? Лена на экране улыбнулась в ответ, и даже через видео Оля видела в её глазах тот же огонь, который зажигался каждый раз, когда они оставались наедине: — Честно? Я чувствую, что мы наконец-то сделали то, что должны были сделать много лет назад. Эта песня — не про бизнес, не про тренды. Она про правду. И я рада, что люди это чувствуют. После эфира Оля вышла в коридор, глубоко вздохнула, оперлась рукой о стену и на мгновение закрыла глаза. Милена подошла сзади, положила руку на плечо: — Ты была великолепна. Теперь у нас час на обед и едем на площадку. Максим уже там, контролирует подготовку. Урих звонил три раза, я сказала, что ты на эфире. Он просил передать, что согласен на четверг. — Чудесно, — сухо ответила Оля, открывая глаза. — У нас есть ещё какие-то важные вопросы? — Есть. — Милена помедлила, словно взвешивая, стоит ли говорить. — Гоша звонил мне, спрашивал, когда ты будешь свободна, чтобы обсудить планы на выходные. Я сказала, что график плотный, но я уточню. Оля почувствовала лёгкое раздражение, но подавила его: — Скажи ему, что я перезвоню позже, если успею. Если нет — пусть ждёт, пока я наконец-то окажусь дома. Она пошла к выходу, на ходу доставая телефон, и быстро, почти незаметно для Милены, открыла диалог с Леной и напечатала: «Ты была прекрасна на экране. Я еле сдерживалась, чтобы не смотреть на тебя всё время. С этим графиком совсем не получается вырваться». Через минуту пришёл ответ: «Хотя бы такой коннект у нас произошёл. У меня тут в студии бардак, но в ушах — твой голос с утра. Спасибо, что ты на связи. Беги работай, я никуда не денусь». Оля убрала телефон в карман, и села в машину, готовая к следующему раунду. Профессионализм и сосредоточенность возвращались к ней, как старая, надёжная броня, но под ней, в самой глубине, билась мысль: «Ещё несколько дней, и я увижу её вживую. Ещё несколько дней». Вечер опускался на город мягко, как бархатное покрывало, — небо над Москвой горело оранжевым, розовым и фиолетовым, и где-то далеко, за горизонтом, солнце медленно уходило в свои владения. Оля стояла в гостиной, листая рабочие чаты на предмет того, не упустила ли она чего-то важного, когда в комнату вбежала Буся, похожая на пушистый клубок тьмы с двумя глазами-бусинками, и принялась нарезать круги вокруг её ног, звонко тявкая и виляя хвостом. — Ты чего, Буська? — Оля наклонилась, потрепала собаку за ушами, но та вывернулась и побежала к лестнице на второй этаж, остановилась, оглянулась и снова залаяла. — Что там? Гулять в другой стороне, ты перепутала. Сверху показался Гоша — в джинсах, свободной черной футболке, с лёгкой, почти застенчивой улыбкой. — Сюрприз, — сказал он тихо, и в его голосе звучала та робкая надежда, которую Оля не слышала уже давно. — Поднимись на крышу, пожалуйста. Только без камеры, нет... — он запнулся, увидев, как Оля инстинктивно тянется к телефону, — Хотя, знаешь, снимай, если хочешь. Твои подписчики же любят семейный контент. Я потерплю. Оля удивлённо подняла бровь, но взяла телефон, и направилась за ним наверх. Буся неслась впереди и её возбуждённый лай эхом разносился по всему дому. — Погоди пока, я дам тебе сигнал, когда можно заходить, — крикнул ей Гоша. — Хорошо, — усмехнулась Оля, и включила камеру на телефоне, снимая себя в ожидании, — Ну что, можно? — крикнула она. Получив утвердительный ответ от Гоши, она зашла на крышу и обалдела. Это были не наигранные эмоции для контента, а настоящий, искренний выдох восхищения. На крыше стоял накрытый столик: белая скатерть, цветы в вазе, несколько зажжённых свечей, тарелка с нарезанными фруктами, шампанское в ведерке со льдом и два бокала. Закат разливался над Подмосковьем, подсвечивая облака розовым, и атмосфера вокруг казалась спокойной, уютной, почти игрушечной. — Вау... — выдохнула Оля, водя телефоном вокруг, чтобы захватить каждую деталь. — Нифига себе, вау! У нас сегодня что-то приятное? Буся, ты видишь? Это наш личный райский уголок! Вау, у меня просто слов нет! Она крутилась, снимая панораму, потом развернула камеру на Гошу, который смущался, но был искренне рад её эмоциям. — Присаживайся, — сказал он Оле, и взял в руки бутылку шампанского, что бы открыть и разлить по бокалам. — А чего, я просто сижу и отдыхаю, да? Чего романтичный такой сегодня? — игриво спросила она у него. — Ну вот такой, — ответил он Оле, пряча взгляд. Она выключила запись, отправила видео и фото в свой Telegram-канал с короткой подписью: «Когда нет ничего лучше, чем здесь и сейчас💗» и убрала телефон в карман, поворачиваясь к нему. Гоша стоял у столика, смущённо переминаясь с ноги на ногу, и гладил Бусю, которая уже успела запрыгнуть на подушку на стуле, и устроиться там, как маленький чёрный султан. — Я не знал, понравится ли тебе, — признался он, протягивая ей бокал. — Просто подумал, что мы слишком много времени проводим в делах, в графиках, в телефонах… — он многозначительно посмотрел на её карман, — … И слишком мало — вот так. Просто вдвоём. Без Луча, без работы, без лишних глаз. Оля взяла бокал, чокнулась с ним, сделала глоток — шампанское было холодным, колким, с пузырьками, которые щекотали нёбо, — обвела взглядом крышу, свечи, закат, его лицо, освещённое тёплым светом, и почувствовала, как внутри неё разворачивается тихая, неловкая борьба. — Это прекрасно, Гош, — сказала она искренне, — Правда. Я даже не знаю, что сказать. Ты заставил меня почувствовать себя… важной. Мы редко это делаем. Наверное, зря. Они сидели рядом, почти соприкасаясь плечами, и молча смотрели, как солнце медленно исчезает за горизонтом, оставляя после себя лиловые разводы на небе. Буся сопела у ног, уткнувшись носом в Олину щиколотку, и изредка подёргивала лапой, будто во сне догоняла белку. — Знаешь, о чём я думал, когда готовил всё это? — тихо спросил Гоша, не глядя на неё, глядя вдаль, — Я думал о том, что мы слишком быстро стали циничными взрослыми. Слишком быстро научились договариваться, распределять обязанности, делить пространство. И забыли, как просто быть рядом. Не мужем и женой. Даже не партнёрами. Просто двумя людьми, которым хорошо вместе в тишине. Оля повернула голову и посмотрела на его профиль: чёткая линия челюсти, лёгкая щетина, лучики морщин у глаз, которые становились заметнее, когда он улыбался. Она вдруг остро, до боли, осознала, что этот человек действительно старается. По-своему, неуклюже, иногда с перекосом, но старается. — Мы не забыли, — ответила она тихо. — Просто… спрятали глубоко. Чтобы не пораниться. Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. — А если я хочу рискнуть пораниться снова? — спросил он, и в голосе его была та же робкая надежда, что и в первый раз, когда он предлагал ей руку и сердце. — Если я хочу попробовать вспомнить, каково это — быть не просто соседями по дому, а… кем-то большим друг для друга? Оля молчала долго — так долго, что ветер успел перелистнуть салфетки на столе, и Буся зевнула, показав маленький розовый язык. Оля чувствовала, как внутри неё поднимается волна противоречий: вот он, мужчина, который дал ей семью, стабильность, который любит их сына, который находится сейчас перед ней, открытый и уязвимый, как подросток, впервые признающийся в любви. А в кармане, в телефоне — другая жизнь, другая любовь, другая правда, которая не помещается в рамки удобного брака. — Гошенька... — начала она осторожно, но он мягко коснулся её руки, останавливая. — Не говори ничего, — попросил он, его пальцы легли на её запястье, переплетаясь с её пальцами. — Просто побудь здесь. Со мной. Без мыслей о том, что будет завтра. Хотя бы один вечер. Она не отдернула руку. И когда он наклонился к ней, его губы нашли её губы мягко, почти невесомо, — она замерла на секунду, как птица перед взлётом, а потом ответила. Поцелуй был долгим, тёплым, с привкусом шампанского и заката, с лёгким ветром, который трепал её волосы и путал их. Оля прикрыла глаза и позволила себе — вопреки всему — просто чувствовать. Его ладонь скользнула ей на талию, притягивая ближе, и она подалась вперёд, опираясь свободной рукой о его плечо. «Что ты делаешь? — спросил внутренний голос, тот, что звучал голосом Лениных сообщений. — Ты же знаешь, что это неправда. Что настоящее — там, в телефоне, в переписке, в тех взглядах, которые вы украли у камер. А это — роль. Спектакль, для семьи, для прессы, для самой себя». Но другой голос — уставший, одинокий, так долго сомневающийся во всём происходящем, — шептал в ответ: «А почему ты не можешь иметь и то, и другое? Почему ты должна выбирать? Ласку одному, любовь — другой. Дом — одному, сердце — другой. Мир не рухнет, если ты позволишь себе быть слабой хотя бы на один вечер». Она оторвалась от его губ, тяжело дыша, не открывая глаз, упёрлась лбом в его лоб. — Это сложно… — выдохнула она почти беззвучно. — Я знаю, — ответил он так же тихо, поглаживая большим пальцем её скулу. — Я знаю, что ты думаешь о ней, что ты сомневаешься. Но я никуда не тороплю тебя, ничего не требую. Просто… — он запнулся, подбирая слова, — Я хочу, чтобы ты знала: я готов бороться за нас. Даже если ты уже выбрала не меня. Пока ты здесь, в моих руках, — я буду верить, что у нас есть шанс. Оля молчала, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, которые она сдерживала ценой огромного усилия. Она снова поцеловала его — быстрее, короче, почти прощально, и откинулась назад, на спинку стула, глядя в темнеющее небо, где уже зажигались первые звёзды. — Давай просто выпьем ещё шампанского, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И посмотрим на звёзды. А завтра… будет новый день. — она взяла Бусю к себе на колени, чтобы немного успокоиться и отвлечься. Гоша кивнул, налил ей ещё один бокал, и они сидели молча, слушая, как ветер шумит в кронах деревьев и где-то далеко, гудит жизнь. Буся свернулась клубочком у Оли на коленях, и она гладила её чёрную шёрстку, чувствуя, как тепло собачьего тела и остатки поцелуя смешиваются внутри в липкий, горьковатый комок. «Я сделала это, — думала она, глядя на звёзды. — Я позволила себе быть с ним. Но думала о ней. И, кажется, это самое честное, что я сделала за весь вечер. Но это нихрена не проясняет ситуацию, и что мне делать дальше со всем этим». Тем временем, Лена вернулась домой после репетиции. Она захлопнула дверь квартиры ногой, потому что руки были заняты — спортивная сумка висела на плече, в одной руке держала бутылку воды, в другой телефон, который она машинально проверяла каждые пять минут, даже когда мышцы горели после хореографии. Она скинула кроссовки прямо в прихожей, даже не поставив их на полку, прошлёпала в гостиную и рухнула на диван, запрокинув голову и закрыв глаза. — Ма, ты как? — из комнаты выглянула Саша с книгой в руках. — У тебя лицо красное и ты дышишь как паровоз. — Спасибо, дочь, поддерживаешь мой боевой дух, — не открывая глаз, усмехнулась Лена. — Я просто танцевала так, будто за мной гнались все мои враги сразу. Катя сказала, что я «вошла в ритм». На её языке это значит, что я больше не путаю право и лево. Саша фыркнула, подошла и села на край дивана, положив книгу на колени: — А когда ты уже перестанешь путать? Ты же профессионалка. — Профессионалка, которая не танцевала серьёзно пять лет, — поправила Лена, наконец открывая глаза и с улыбкой глядя на дочь. — Тело помнит, но суставы обижаются. Я их уговариваю. Говорю: «Ребята, потерпите, нам ещё работать и работать, вы уж не подведите». Саша засмеялась, придвинулась ближе и положила голову Лене на плечо: — Ты справишься. Ты же моя мама, ты всё можешь. Лена обняла её одной рукой, поцеловала в макушку и почувствовала, как усталость немного отпускает. Но где-то глубоко, под слоем тепла от объятий дочери, уже свербел знакомый зуд: «Проверь телефон. Она могла написать. Она обещала написать вечером». — Ты голодная? — спросила Саша, отрываясь от плеча. — Я могу разогреть суп. Аня оставила в холодильнике. — О, боже, ты моя спасительница, — Лена театрально прижала руку к сердцу. — Если ты сейчас ещё и чай сделаешь, я официально назначу тебя главой дома. — Договорились, — Саша вскочила и убежала на кухню, крикнув уже оттуда: — Но ты хотя бы душ прими потом! От тебя пахнет танцами и героизмом! Лена засмеялась, встала с дивана и наконец позволила себе взять телефон в руки. Она прошла в спальню, присела на край кровати, открыла Telegram и замерла. Первое, что она увидела, — посты в канале Оли. Лес, солнечные блики, Гоша несёт Луча на плечах, они собирают шишки, кормят белок, смеются. Лена смотрела, как Оля улыбается в камеру, как ветер развевает её волосы, как она выглядит счастливой и расслабленной, и внутри что-то сжалось — не гнев, не обида, а холодная, липкая тоска. — Это её семья, — прошептала она себе, отводя взгляд в сторону. — Это её жизнь. Ты знала, на что идёшь. Но палец сам потянулся к экрану, и она открыла следующее видео. Оно было выложено всего час назад. Крыша, закат, свечи, столик с шампанским, и Оля, которая крутится вокруг, снимая всё на телефон. Лена смотрела это видео три раза подряд. На третьем она заметила в кадре руку Гоши, которая обнимала Олю за талию на последних секундах. И улыбку Оли — не ту, которую Лена знала. Не ту, которую Оля дарила ей в тёмной студии, не ту, которую она присылала в сообщениях в три часа ночи. Другую. Уютную, домашнюю, безопасную. Лена положила телефон экраном вниз на кровать и закрыла лицо руками. Дышать стало тяжело, хотя она не делала ничего физического — только сидела и смотрела, как рушатся иллюзии, которые она строила последние недели. «Ты же знала, — думала она, чувствуя, как внутри закипает глухая, бессильная злость — не на Олю, а на ситуацию, на себя, на все эти «но» и «если». — Ты знала, что у неё семья. Что она не уйдёт. Что она будет разрываться между вами. И ты всё равно согласилась. Потому что надеялась, что её чувства перевесят, что она выберет риск, а не удобство». Она отняла руки от лица, посмотрела на потолок, смахнула навернувшиеся слёзы и взяла телефон снова. Открыла диалог с Олей. Последнее сообщение от неё было отправлено вчера днём. Лена пролистала чуть выше, перечитала их переписку за последнюю неделю, и с каждым сообщением чувствовала, как внутри разрастается пустота. Они планировали встретиться через три дня. Лена уже отменила ради этого запись в студии, разрешила Саше пойти на ночёвку к Мие, о чём та её упрашивала уже неделю. Она хотела приготовить ужин, зажечь свечи, просто сидеть и говорить, смотреть друг на друга без камер, без свидетелей. — Ну и кто ты после этого? — горько прошептала она в экран телефона, — Ты сидишь здесь, ревнуешь женщину к её мужу, хотя сама знаешь, что не имеешь на это права. — Мам? — голос Саши донёсся из кухни. — Суп разогрет, чай заваривается. Ты идёшь или как? Лена глубоко вздохнула, вытерла глаза тыльной стороной ладони, встала и вышла в коридор, нацепив на лицо улыбку, которая не доходила до глаз: — Иду, солнце. Ноги просто затекли. Спасибо, что позаботилась. Она села за стол, взяла ложку, помешала суп, но кусок в горло не лез. Саша села напротив, внимательно глядя на неё поверх своей кружки с чаем. — Ма, ты какая-то грустная, — сказала она прямо, без намёков. — Случилось что-то? Лена замерла на мгновение, потом улыбнулась — шире, ярче, чем чувствовала: — Всё нормально, зайка. Просто устала после танцев. Организм капризничает, говорит: «Лена, дай мне выходной». А я ему: «Не дождёшься, я железная». Саша смотрела на неё с тем особым, детским скептицизмом, когда ребёнок понимает, что взрослый врёт, но решает не давить: — Ну, если что — я тут. Можешь рассказать. Я умею хранить секреты. — Я знаю, моя хорошая, — ответила Лена, — Но сейчас правда всё хорошо. Просто день тяжёлый. Завтра будет лучше. Обязательно. Она перевела разговор на Сашины дела, на обучение, на книгу, которую та читает, на планы на выходные. И пока они говорили, в её кармане, в тёмном безмолвии, лежал телефон с непрочитанным сообщением, которое она написала, но не отправила: «Я видела твои посты. Ты выглядишь счастливой. И я рада за тебя. Правда. Но внутри мне больно. Потому что я думала, что это счастье мы строим вместе. Скажи мне хоть слово. Любое. Чтобы я знала, что не придумала всё это. Пожалуйста». Позже она стёрла его, так и не нажав «отправить», положила телефон на стол, и заставила себя доесть суп, чувствуя, как каждое движение ложки отдаётся гулкой пустотой в груди. На следующий день Лена ворвалась в свою студию с такой энергией, будто за ней гнались все демоны прошлого сразу, а она решила не убегать, а возглавить этот забег и привести всех к финишу первой. Кофе в одной руке, папка с распечатками в другой, на лице — решимость женщины, которая устала ждать чуда и решила сама стать этим чудом, даже если для этого придётся работать двадцать четыре часа в сутки. — Табриз, — начала она с порога, кидая сумку на диван в переговорной, где уже собралась вся её команда, — Говори мне всё про площадки. Имей в виду, я настроена решительно: если «КЦ Москва» не подтвердят дату до вечера, звоним в «VK Stadium» и я сама веду переговоры. Табриз развернул ноутбук к ней и ткнул пальцем в таблицу: — Лен, 19 и 20 сентября, «1930 Moscow» подтверждено. Но, — он поднял палец, предвосхищая её возражения, — Они просят увеличить райдер по свету, потому что твой новый материал... — он покосился на Руслана, светоинженера, который сидел рядом с Мишей и что-то чертил на планшете, — Он требует серьёзного визуала. Мы говорим не о прожекторах, мы говорим о световой инсталляции, которая стоит как подержанный Mercedes. Руслан, тощий, с вечно взъерошенными волосами и руками, перепачканными маркером, поднял голову и усмехнулся: — Ленка, слушай, я тебе как светоинженер говорю: если мы сделаем так, как ты хочешь, это будет не концерт, а иммерсивный спектакль, где зрители забудут дышать. Я уже придумал, как использовать лазеры и голографическую проекцию. Ты будешь стоять в луче света, а вокруг тебя будут летать твои же призраки из прошлого. Метафорично, да? Нравится? — Мне нравится, что ты думаешь об этом, — ответила Лена, садясь во главе стола и открывая папку. — Но если я увижу хотя бы один лазер, который светит мне в глаза так, что я не могу разглядеть первый ряд — я лично повешу тебя над сценой как арт-объект. Договорились? — Договорились, — хмыкнул Руслан и вернулся к планшету. — Я проверил нагрузку на всех площадках. Везде проведём дополнительное усиление звука. Саша уже подготовил новую схему саундчека, мы можем начинать настройку за день до концерта. Всё по уму, — спокойно добавил Миша. Лена кивнула и перевела взгляд на Сашу, который мог обсуждать частоты и децибелы так же страстно, как другие обсуждают футбол, но сейчас он молчал. Он сидел в углу, накручивая провод от наушников на палец, явно что-то обдумывая. — Саш, — позвала его Лена, — Ты чего молчишь? Обычно ты уже начинал спорить со мной о том, что вокал нужно поднять на три децибела, а я говорю, что он и так звучит как ангельское пение. Астахов поднял голову, ухмыльнулся и развёл руками: — А я жду, когда ты сама начнёшь. Потому что я уже два дня слушаю сведённый альбом, и у меня есть минимум пять замечаний, которые ты, скорее всего, пошлёшь куда подальше, но, как профессионал, я обязан их озвучить. — Озвучивай, — разрешила Лена, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. — Но имей в виду: если ты скажешь, что нужно переделывать все треки, я вылью этот кофе тебе за шиворот. — Нет, всё почти идеально, — признал Саша, и в его голосе послышалась редкая нотка одобрения, — Я про балладу. Про ту, что третья в трек-листе. Там на припеве у тебя слишком много реверберации. Она съедает текст. Люди не расслышат слов, а слова там, между прочим, такие, что хочется плакать. Лена нахмурилась, постучала пальцами по столу и сказала: — Хорошо. Скинь мне свой новый вариант, если он будет лучше — принимаю. Если нет — ты оставляешь как есть, и мы больше никогда не возвращаемся к этому разговору. Идёт? — Идёт, — кивнул Астахов с довольной улыбкой человека, который только что добился своего. — Но, — Лена подняла палец, — Если ты посмеешь задержать релиз альбома, который должен выйти через три недели, из-за своих экспериментов с реверберацией — я лично приду в студию и перережу все твои провода. А потом найду тебе замену. У меня уже есть кандидат. Молодой, талантливый, послушный. Слышишь, Саш? Послушный. Астахов драматично прижал руку к сердцу: — Ты разбиваешь мне сердце, Лена. После всего, что мы прошли вместе. Я помню, как ты плакала в студии, когда мы записывали «Т2». Я помню, как мы переделывали сведение тринадцать раз и ты в итоге сказала: «Оставь как есть, я устала, а ты гений». И это было лучшее решение в твоей жизни. Доверься мне снова. — Я доверяю тебе снова, — ответила Лена с лёгкой улыбкой, — Но если ты меня подведёшь — я найду способ сделать так, чтобы твоё имя было вписано в историю русской музыки как человека, который испортил лучший альбом Темниковой. Команда засмеялась, и напряжение в комнате немного рассеялось. Катя и Макс, сидевшие до этого молча и переглядывавшиеся, наконец вступили в разговор. Катя выпрямилась на стуле, и пододвинула к себе планшет: — Лена, мы подготовили концепцию для шоу. Макс, покажи ей видео. Макс развернул ноутбук и нажал на воспроизведение. На экране появилась нарезка хореографии — агрессивная, пластичная, с элементами контемпорари и хип-хопа, с резкими сменами ритма и синхронными перестроениями. — Мы хотим, чтобы ты танцевала не просто под треки, а внутри них, — объяснил Макс, водя пальцем по экрану. — Вот здесь, — он указал на кульминацию, — Ты выходишь одна, без нас, и делаешь соло на полторы минуты. Мы знаем, что ты можешь, не подведи. Лена присвистнула, рассматривая схему движений: — Вы хотите, чтобы я после полутора часов пения и беготни по сцене ещё и станцевала соло на полторы минуты? Вы в своём уме? Я не двадцатилетняя девчонка, у меня колени скрипят громче, чем пол в зале. — Значит, сделаем разогрев перед концертом, — парировала Катя без тени сомнения. — И купим тебе нормальные наколенники. Будешь выглядеть как рок-звезда, которая выжила после мирового тура. Это сексуально. — Сексуально, — повторила Лена с сарказмом. — Наколенники, на сцене, отлично. Следующий пункт: кто будет отвечать за мой гардероб во время этих кульбитов? Потому что если я порву очередные брюки на сцене — я больше никогда не надену кожу. — Я уже договорилась с дизайнером, — вставила Катя, не дав Лене договорить. — Костюмы с двойными швами и эластичными вставками. Ты сможешь делать шпагат, если захочешь, и ничего не треснет. Это ведь только для крупных концертных выступлений. — Я не буду делать шпагат на сцене, — отрезала Лена. — Я буду петь и выглядеть достойно. Шпагат оставим для клипов. Там есть монтаж. Макс усмехнулся и закрыл ноутбук: — Если ты передумаешь — дай знать. Шпагат на концерте — это вирусный контент, Лен. Представляешь? «Темникова сделала шпагат на сольнике!» Миллионы просмотров. — Я подумаю, — ответила Лена, хотя интонация говорила: «я никогда об этом не подумаю». Она перевела взгляд на Дениса, который всё это время сидел в углу, и с лёгкой полуулыбкой наблюдал за происходящим. Он был похож на человека, который знает ответы на все вопросы, но предпочитает, чтобы команда сама к ним пришла. — Дэнчик, — позвала его Лена, — Твой выход. Что скажешь по общему плану? Всё реально? Или мы слишком много на себя берём? Денис облокотился на спинку стула, сложил руки на животе и начал неспешно, с лёгким прищуром: — Ленок, я скажу тебе как друг, а не как пиарщик. — Он сделал паузу, обводя взглядом комнату. — После твоего возвращения в медиа этим летом у нас упало входящих предложений больше, чем за последние пять лет. Я уже молчу про коллабы. Ты легенда, это не лесть, это факт. Но легенды имеют свойство быстро выгорать, если берут на себя слишком много. — Он наклонился вперёд, положив локти на стол. — Поэтому я предлагаю вот что: мы берём лучшее. Три рекламных контракта — самых дорогих. Ещё два фита — самых интересных. Остальное — отсекаем. Ты не должна быть везде, ты должна быть там, где тебя ждут, и делать это так, чтобы все остальные кусали локти, что не попали в список. Лена задумалась, постучала пальцами по столу и кивнула: — Ты прав. — Она обвела взглядом команду. — Значит, так. Мы берём косметику — это мой сегмент, я люблю это. Берём рекламу техники — это современно и стильно. И берём предложение от Миши, — она назвала имя, а не псевдоним известного исполнителя, — потому что его музыка меняется, и я хочу быть частью этого. Остальное — отклоняем вежливо, с благодарностью. Денис, подготовьте всем официальные ответы. Денис кивнул, и в его глазах мелькнуло удовлетворение: — Принято. Я всё передам Ире, — Он встал, потянулся и добавил, уже в сторону: — А знаешь, что мне в тебе нравится больше всего, Лен? Когда ты в работе — ты не думаешь ни о чём другом. Ты становишься неуязвимой. Лена замерла на секунду, и тень пробежала по её лицу, прежде чем она снова надела маску решимости: — Затем и собрались, Денис. Чтобы быть неуязвимыми и недостижимыми никем. — она хлопнула ладонью по столу и встала. — Вопросы есть? Нет? Тогда работаем. Спасибо всем, кто переживает и ночами не спит. Мы сделаем эти концерты и промо лучшими в моей карьере. Иначе как? Команда начала расходиться, обсуждая детали, а Лена осталась стоять у окна, глядя на город. В кармане завибрировал телефон. Она вытащила его, мельком взглянула, это было сообщение от Оли: «Привет. Ты куда-то пропала. Как ты? У меня был сумасшедший день. Напиши, когда будешь свободна». Лена посмотрела на сообщение, и сердце сжалось — вчерашняя боль, увиденная в видео на крыше, всё ещё была свежей, как порез. Она убрала телефон обратно в карман, не ответив, и повернулась к столу, где лежала папка с планами и графиками. — Работа, — сказала она себе вслух, беря папку в руки. — Только работа. Остальное — потом. Вечером она сидела на кухне, укутавшись в огромный вязаный кардиган, которому было уже несколько лет, но он был до безумия уютный. На столе стояла чашка давно остывшего чая, раскрытый ноутбук с таблицами графиков и смет, а рядом — телефон, экраном вниз, чтобы не видеть уведомлений, которые приходили каждые две минуты. Саша, как и планировалось заранее, ушла ночевать к подружке. Конечно Лена заранее обговорила все нюансы с её родителями, чтобы не напрягать их, но те заявили, что никаких неудобств не будет, и что они покормят завтра Сашу завтраком, и к обеду привезут обратно. Теперь в квартире было тихо, только холодильник гудел где-то на фоне, да часы на стене отсчитывали секунды с монотонным, усыпляющим тиканьем. Лена уставилась в таблицу, но цифры расплывались. Она думала о том, что завтра нужно утвердить финальную версию световой схемы, переговорить с Денисом по поводу рекламного контракта и — о чём она старательно пыталась не думать — ответить на сообщение Оли, которое так и висело непрочитанным. Вернее, прочитанным, но без ответа. Телефон ожил вибрацией и мерцанием. Лена вздрогнула, посмотрела на экран. Звонила Оля. Первым порывом было сбросить. Спрятаться в раковину, сделать вид, что она уже спит, что у неё нет сил на этот разговор, что она устала от эмоциональных качелей, на которых её катали последние месяцы. Палец завис над красной кнопкой. Но потом она вспомнила, как Оля смотрела на неё в студии, когда они записывали «Вот она я». Как её пальцы дрожали, когда она касалась её руки. Как она шептала: «Я боюсь, но я хочу попробовать заново». Лена провела по зелёной кнопке и поднесла трубку к уху. — Привет, — сказала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, будто она только что не сидела и не сверлила взглядом стену. — Не ожидала, что ты позвонишь так поздно. Всё хорошо? На том конце повисла пауза — секунда, две, три. Потом Оля выдохнула, и в этом выдохе было столько всего, что Лена почувствовала, как сжимается сердце. — Нет, — ответила Оля, и голос её звучал глухо, будто она говорила из дальней комнаты. — Не хорошо. Я знаю, что ты скорее всего видела мои посты, и я думаю, что ты молчишь поэтому. Знаю, что ты думаешь, как бы вежливо сказать мне, что нам нужно притормозить. Лена прикрыла глаза, прислонилась затылком к стене и горько усмехнулась в трубку: — Ты читаешь мои мысли? Или у тебя стоит скрытая камера в моей квартире? — Я просто знаю тебя наизусть, — ответила Оля, и в голосе её послышалась боль, которую она тщетно пыталась скрыть за лёгкостью. — Я помню, как ты замыкаешься в себе, когда тебе больно, знаю, как ты прячешься в работу, чтобы не думать. И я знаю, что ты думала про секс, который у нас почти случился, и решаешь, что это неправильно, учитывая мои посты в соц.сетях. Лена молчала, потому что Оля попала в точку. — Оль… — начала она, но голос сорвался, пришлось откашляться и начать заново. — Оль, послушай меня. Я не хочу быть той, кто разрушит твою семью. Я видела ваши видео и фото. Вы выглядели счастливыми. Ты, Гоша, Луч, эта ваша дурацкая белка, вы все… у вас есть что-то настоящее. А то, что между нами — это… — она запнулась, подбирая слова, — это как пожар. Красиво, жарко, но от него остаётся только пепел. Я не хочу, чтобы ты осталась с пеплом, Оль. На том конце провода повисла тишина, а потом Оля заговорила — тихо, но с такой силой, что Лена почувствовала, как мурашки побежали по коже: — Не смей, слышишь? Не смей снова решать за меня, что для меня правильно, а что — нет. Ты не видела, как я смотрела на тебя в студии. Ты не знаешь, что я чувствую, когда ты мне пишешь. Да, у меня есть семья. Да, я пытаюсь сохранить то, что мы построили с Гошей. Но это не отменяет того, что я чувствую к тебе. И если ты сейчас опять спрячешься в свою раковину, сделаешь вид, что ничего не было, и будешь делать вид, что мы просто коллеги, — я этого не вынесу, Лен. Я не вынесу. Мне нужно иногда делать такие посты, понимаешь? Это для поддержания образа. В ближайшие дни будут еще семейные посты, мы уже заранее всё обговорили и решили, когда будет удобно их разместить, и как их подписывать. Это спектакль для подписчиков, понимаешь? Старая фотосессия, где я признаюсь в любви к мужу, наигранное видео, где мы будем изображать счастливую семейную пару. У нас запланирована высадка деревьев у дома, это тоже будет семейный контент, чтобы показать, что я близка с мужем и ребенком. Я живу в этом уже несколько лет, я привыкла и не придаю этому особого значения. Но я понимаю, как это выглядит со стороны для тебя, и мне от этого не по себе... Лена сглотнула, чувствуя, как горло сдавило спазмом: — И что ты предлагаешь? Чтобы мы продолжали встречаться тайно, пока ты живёшь с мужем? Чтобы я была твоей любовницей, которую ты видишь, когда Гоша не догадывается где ты? Я так не могу, Оль, я думала, что смогу, но не получается. Я не хочу быть тайной. Я не хочу, чтобы мы кидались друг другу в объятия, пока ты врёшь мужу, что уезжаешь по работе. Я хочу быть у тебя не «после», а «вместо». — Кто сказал, что будет «после»? — перебила её Оля, и в голосе её зазвенели слёзы, которые она сдерживала. — Кто сказал, что я выбираю между вами? Может быть, я не хочу выбирать. Может быть, я хочу, чтобы ты была рядом, несмотря на все сложности. Я не знаю, как это будет работать, но я знаю, что мне нужно, чтобы ты была. Я говорила с ним, он понимает, что происходит. Да, ему тоже не легко, но я не скрываю от него, что общаюсь с тобой, или что я буду с тобой видеться. Я обо всём его предупредила. Он принял условия. По крайней мере пока что. Лена закрыла глаза, и две слезы скатились по щекам. Она вытерла их рукавом кардигана, но голос всё равно дрожал: — Ты не можешь иметь всё, Оль. Так не бывает. — А если я попробую? — вызов в голосе Оли был железным. — Если я прямо сейчас сяду в машину и приеду к тебе? Что ты сделаешь? Не откроешь дверь? Скажешь, что я сошла с ума? Или откроешь и мы поговорим, глядя друг другу в глаза, а не через экраны? Лена встала из-за стола, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Внизу, на пустынной улице, горели фонари, и где-то вдалеке проехала одинокая машина. — Я открою, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Потому что я тоже не могу без тебя. Но, Оль… ты понимаешь, что если ты сейчас приедешь — мы уже не сможем сделать вид, что этого не было? Мы перешагнём черту. И назад дороги не будет. — Я знаю, — ответила Оля, и в её голосе вдруг появилась та спокойная, пугающая решимость, — Я уже перешагнула её, Лен. В тот момент, когда посмотрела твоё интервью, хотя изначально зарекалась этого не делать. Я просто ждала, пока ты сделаешь шаг навстречу. Лена молчала долго. Смотрела на отражение луны в стекле, на свои пальцы, сжимающие телефон, на чашку с остывшим чаем, в которой плавал одинокий лимонный кружок. — Тогда приезжай, — сказала она наконец, севшим голосом, но в нём уже не было сопротивления. — Я буду ждать. И, Оль… — Да? — Не гони слишком быстро. Я никуда не денусь. Она услышала в трубке короткий, прерывистый выдох — облегчение, смешанное со страхом, — а потом голос Оли, тёплый и такой родной: — Я уже в машине. Через полчаса буду. Связь прервалась. Лена посмотрела на экран телефона, где высветилось завершение вызова, и почувствовала, как сердце колотится как сумасшедшее. Она оглянулась на коридор, и прошептала в пустоту: — Ну вот, Темникова. Ты сделала это. Теперь либо пан, либо пропал. Она пошла в ванную, поправила волосы, посмотрела на себя в зеркало — глаза красные, следы слёз, кардиган мятый — и усмехнулась. — Встречай свою любовь во всей красе, — сказала она своему отражению. — Хотя бы чайник поставь, что ли. Оля припарковалась у соседнего подъезда от Лены, выключила фары и несколько секунд сидела в тишине салона, глядя на тёмную дверь. Она волновалась, ладони вспотели на руле, но внутри, под слоем страха, пульсировало что-то горячее и нетерпеливое — то, что гнало её вперёд, не давая развернуться и уехать обратно в безопасную, предсказуемую жизнь. Она нажала на домофон. Короткий гудок, щелчок, и знакомый голос, чуть хриплый от волнения: — Я открыла. Пятый этаж, ты помнишь. Лифт не вызывала — поднялась спокойно пешком, чтобы успеть унять волнение, успокоиться, чтобы не влететь в квартиру запыхавшейся идиоткой. Дверь была приоткрыта, из щели пробивался тёплый жёлтый свет. Оля толкнула её, вошла, бесшумно прикрыла за собой, и оказалась лицом к лицу с Леной, которая стояла в коридоре, с улыбкой, которая одновременно была виноватой и счастливой. — Я же просила не гнать так быстро, — прошептала Лена, качая головой. Оля скинула кроссовки прямо у порога, и, не сдержавшись, шагнула вперёд, обнимая Лену так крепко, что та охнула и уткнулась носом ей в плечо. Они стояли в прихожей, вдыхая друг друга, и тишина была такой плотной, что казалось, её можно потрогать руками. — Привет, — выдохнула Оля ей в волосы, чувствуя, как напряжение, копившееся весь вечер, начинает отпускать. — Я привезла тебе гербарий, который ты просила. — она протянула Лене ту самую веточку и листок. — Привет, спасибо, я думала, ты не станешь так заморачиваться, — ответила Лена, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты пахнешь летом и адреналином. Иди на кухню, я чай заварила. Оля фыркнула и, прошла за ней на кухню. Там горели свечи — те самые, что Лена зажгла после их разговора, — и пахло мятой и лимоном. На столе стояли две кружки, вазочка с печеньем и конфетами, что вызвало у Оли улыбку, открытая плитка тёмного шоколада. — Ты подготовилась, — заметила Оля, садясь на табурет и поджимая под себя ноги. — Прямо романтический ужин для полуночниц. А где Саша? — Ну не с пустыми же руками тебя встречать, — Лена села напротив, обхватила кружку ладонями и посмотрела на Олю поверх кружки. — Я, знаешь ли, женщина серьёзная. Саша у подружки, давно просилась к ней с ночёвкой, и я сжалилась. Оля улыбнулась, сделала глоток чая, обжигая губы, и поставила кружку на стол: — Ого, значит мы одни в эту ночь. А если честно? Ты переживала, что я не приеду? Лена отвела взгляд, провела пальцем по краю кружки, и в этом движении было столько уязвимости, что у Оли сжалось сердце. — Честно? — Лена подняла глаза. — Я думала, что ты передумаешь по дороге. Что найдёшь сто причин развернуться. Что Гоша позвонит, или Луч проснётся, или ты просто испугаешься и решишь, что это слишком. Я сидела здесь, смотрела на дверь и считала минуты. — Но я приехала, — тихо сказала Оля, накрывая её ладонь своей. — Я здесь. Лена перевернула руку и переплела их пальцы, и этот простой жест отозвался где-то глубоко внутри, тёплой волной. — Я знаю. — Она помолчала, глядя на их соединённые руки. — Слушай, я должна спросить. Ты что сказала Гоше? Он не будет искать тебя посреди ночи? Оля откинулась на спинку стула, но руку не убрала — продолжала держать Лену, поглаживая большим пальцем костяшки: — Я сказала ему, что мне нужно встретиться с тобой. Что нам с тобой есть что обсудить и в личном плане, и по работе, и это может затянуться до утра. Он привык, Лен. За годы нашего брака я не раз так пропадала. Он не станет проверять. — Она помолчала, потом добавила твёрже: — И мы правда поговорили ещё раз. Я обозначила ему, что ты — часть моей жизни. Что он может злиться, ревновать, делать вид, что ничего не происходит, но ты никуда не денешься. Он принял это. Со скрипом, но принял. Лена слушала, не перебивая, и в её глазах плескалась сложная смесь облегчения, страха и надежды: — Он не пытался тебе запретить? Устроить скандал? — Пытался, — спокойно ответила Оля. — В первые дни. А потом понял, что это бесполезно. Что я не та женщина, которой можно что-то запретить. И что он больше потеряет, если будет давить, чем если отпустит контроль. — Она горько усмехнулась. — Мы взрослые люди, Лен. Мы играем во взрослые игры. Иногда они бывают грязными, но мы не дети, чтобы делать вид, что ничего не чувствуем. Лена выдохнула, отпустила её руку, потянулась за шоколадом, отломила кусочек и протянула Оле: — Держи. Шоколад снимает стресс. Научный факт. — Ты мой научный факт, — серьёзно ответила Оля, принимая шоколад, но вместо того, чтобы отправить его в рот, дотронулась губами до кончиков её пальцев. — Ты сладкая. И горькая одновременно. Я не могу отвыкнуть от твоего вкуса. Лена замерла, глядя на неё из-под ресниц, и в её зрачках плясали свечные блики: — Серябкина, это ты сейчас включаешь обольстительницу? — Возможно, — ответила Оля шёпотом, подаваясь вперёд. — Мне же нужно как-то пробивать твои ледяные стены. Они встретились губами через стол — неловко, почти смешно, потому что пришлось тянуться, и кружка чая едва не опрокинулась. Они рассмеялись, прервав поцелуй, и Лена, качая головой, встала, обошла стол и села рядом, вплотную, так, что их колени соприкасались. — Так лучше, — сказала она, беря лицо Оли в ладони. — Я хочу видеть тебя целиком. Они целовались долго, прерываясь только чтобы перевести дыхание, посмеяться над чем-то глупым, сказать друг другу что-то нежное и снова прильнуть. Лена гладила Олю по волосам, проводила пальцами по линии челюсти, касалась ключиц, и каждое её прикосновение было полно той бережной жадностью, с которой касаются чего-то очень хрупкого и очень ценного. В какой-то момент Оля отстранилась, положила голову ей на плечо и закрыла глаза: — Я скучала по этому. По тишине, в которой не нужно ничего играть. Когда я с тобой, я не артистка, не жена, не мать. Я просто Оля. Та, которую ты знаешь. Лена обняла её крепче, поцеловала в щёку: — А я с тобой — не бывшая солистка SEREBRO, не скандальная персона, не одинокая мать. Я просто Лена. Которая боится, которая надеется, которая хочет быть с тобой, даже если это разрушит всё, что мы строили годами по одиночке. Оля подняла голову, посмотрела на неё, и в её глазах блестели слёзы: — Тогда пусть разрушается. Из пепла мы построим что-то новое. Только не уходи от меня больше, не замолкай, не делай вид, что всё нормально, когда внутри война. Обещаешь? Лена провела пальцем по её щеке, стирая слезинку, и улыбнулась — той улыбкой, которую Оля видела только в самые интимные моменты их жизни: — Обещаю. Но ты тоже обещай: если станет слишком тяжело — ты скажешь мне. По-честному. Мы не будем врать друг другу, даже если правда будет болезненной. Я выдержу. Я сильная. Я Темникова. Оля засмеялась сквозь слёзы: — А я Серябкина. Мы сильнее, пока мы вместе. Они сидели так, обнявшись, посреди кухни, залитой светом от свечей, и внутри них обеих разгоралось что-то, что не мог погасить никакой утренний ветер. — Останешься? Или тебе нужно ехать? — прервала тишину Лена. — Я никуда не уйду, — тихо ответила Оля, поднимая голову и встречая её взгляд. — Даже если вся Москва проснётся. Завтра куча дел, но я с тобой. — Тогда давай укладываться спать, нам нужны силы на завтра, — поднялась Лена, двигаясь в направлении гостиной. Лена застелила диван в гостиной и стояла в проёме двери, глядя на Олю, которая уже сидела на краю её кровати, в её футболке и смотрела на неё снизу вверх, с той смесью нежности и вызова, от которой у Лены подгибались колени. — Ну, — Лена сложила руки на груди, оперлась плечом о косяк, стараясь выглядеть уверенной, хотя внутри всё дрожало, — Я пошла ложиться. У нас есть пять часов, что бы выспаться более менее. Оля не ответила. Она просто поднялась с кровати бесшумно, как кошка, подошла к Лене вплотную, взяла её за руку и, не сказав ни слова, потянула обратно в спальню. — Оля, — выдохнула Лена, упираясь пятками в пол, но сопротивляясь лишь для вида, — Ты слышала, что я сказала? Нам нужно спать. У тебя завтра, вернее, уже сегодня, куча дел, у меня — совещание в одиннадцать, и если мы не поспим, мы будем похожи на зомби, которые пытаются функционировать. Это плохая идея. — Я никуда тебя не отпущу, — сказала Оля, её голос звучал глухо и твёрдо, хотя во рту пересохло. — Ты слишком долго пряталась, Лена. Я не дам тебе сбежать на диван. Она подвела Лену к кровати, развернула и мягко, но настойчиво толкнула плечи, заставляя сесть на край. Сама опустилась на корточки перед ней, взяла её лицо в ладони, заглянула в глаза, и в этом взгляде была такая глубина, что Лена перестала дышать. — Я никуда не сбегаю, — тихо ответила Лена, стараясь говорить так, чтобы голос не срывался. — Я просто пытаюсь быть ответственной. Мы едва не переспали в прошлый раз, и это было… это было опасно, потому что после этого всё меняется. Ты понимаешь? После этого мы уже не сможем сказать «стоп». — А кто сказал, что я хочу говорить «стоп»? — шёпотом спросила Оля, и её пальцы скользнули с лица Лены на шею, по ключице, по краю её футболки. Лена закрыла глаза, запрокинула голову, и в горле её перекатился комок: — Я… не уверена, что нам нужно переступать черту. У нас был хороший вечер. Не надо превращать его в то, о чём ты будешь жалеть утром. Оля усмехнулась, провела большим пальцем по её губам, и в этом жесте было столько собственнической нежности, что у Лены перехватило дыхание: — Я не буду жалеть. Я знаю, чего хочу, вопрос в том, чего хочешь ты. Лена открыла глаза, посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом, в котором смешались страх, желание и та отчаянная честность, которая появляется только глубокой ночью, когда маски сняты: — Я хочу тебя так, что у меня внутри всё переворачивается. Но я не хочу чтобы утром ты проснулась, вспомнила о семье, и подумала, что это было ошибкой. Что я — ошибка. Я не вынесу этого, ты должна быть уверена. Оля вместо ответа жадно накрыла её губы своими, не дав Лене времени передумать или начать сомневаться ещё больше. Поцелуй длился бесконечность — Оля чувствовала, как Ленины губы раскрываются под её натиском, как язык касается языка, и это прикосновение было солёным от слёз, которые вдруг потекли у Оли по щекам, и она не знала, плачет ли от счастья или от отчаяния, но ей было всё равно, потому что Лена была здесь, тёплая, настоящая, и пахла так по-родному. — Подожди, — выдохнула Лена, отрываясь от её губ, и в голосе её звучала такая мольба, что у Оли сжалось сердце. — Оля, подожди… мы не должны… ты же знаешь, что когда ты уедешь, будет ещё больнее, чем если бы мы просто посидели и поговорили, как нормальные люди. Она говорила это, но пальцы её уже скользили по Олиной спине, поднимая ткань футболки, поглаживая позвонки, и каждое прикосновение опровергало её слова. — Такого не будет, — прошептала Оля, и голос её был хриплым, сбившимся, полным того же желания. — Я знаю, что возможно будет больно. Но мне больно и тогда, когда я не рядом с тобой. Так выбери, какая боль сильнее, Лена. Мы давно перестали быть нормальными. Лена зажмурилась, и Оля увидела, как дрожат её ресницы, как она кусает губу, пытаясь найти в себе силы сказать «нет», но вместо этого руки её обвили Олину шею, притягивая ближе, до того, что между ними не осталось ни воздуха, ни пространства для сомнений. — Чёрт с тобой, — выдохнула Лена, и в этом выдохе было согласие на все грехи этого мира. Они замерли на мгновение, глядя друг на друга в полутьме, и это было похоже на игру в гляделки, только ставки были выше, чем просто взгляд. Оля первой сдалась — она стянула через голову футболку, чувствуя, как ткань цепляется за волосы, и осталась в одном кружевном белье, которое надевала утром, не зная, зачем, будто предчувствовала. — Опасный приём, — выдохнула Лена, и в этих словах было столько восхищения и голода, что Оля почувствовала, как кожа покрывается мурашками. — Ты прекрасна. Ты всегда была прекрасна. — Я опасная и прекрасная, и я соскучилась по тебе, — сказала Оля, и аккуратно уронила Лену на постель. Лена перехватила её запястья, слабо, почти невесомо, и Оля почувствовала, как дрожат её пальцы. — Если мы сорвёмся, — прошептала Лена, глядя ей в глаза, и в голосе её звучала такая уязвимость, что у Оли сжалось горло. — Если мы это сделаем, я не смогу притворяться, что мне будет достаточно одной ночи. — В курсе, — ответила Оля, не отводя взгляда, и в этом признании было всё: их общая вина, их общая боль и их общая невозможность отказаться друг от друга. — Но я не могу остановиться. Я пробовала. Даже если мы сломаемся вместе после этой ночи — оно того стоит. Лена закрыла глаза, и по щеке её проскользила слеза, но губы её изогнулись в горькой улыбке, и она отпустила Олины запястья, позволяя той сделать то, чего они обе жаждали. — Тогда сломай, — выдохнула она. — Раз уж мы обе летим в пропасть, летим вместе. Оля медленно стянула с неё футболку, обнажая её, открывая взору грудь, живот, бёдра, каждую линию, каждую родинку, которые она помнила на ощупь, но не видела так долго, что теперь не могла насмотреться. — Ты ещё красивее, чем я помню, — прошептала Оля, проводя пальцами по ключице, спускаясь ниже, чувствуя, как кожа Лены горит под её прикосновением, как мышцы напрягаются в предвкушении. Лена шумно выдохнула, и, схватив Олю за плечи, потянула её на себя, вжимаясь в неё всем телом. Они целовались лёжа, сплетаясь ногами, руками, волосами, и каждое движение было медленным, тягучим, потому что они хотели растянуть это мгновение, запомнить его каждой клеткой тела. Оля проскользила рукой по Лениной груди, сжимая нежно, но страстно, так, что Лена издала выдох удовольствия, при этом дерзко улыбаясь. — Дай я посмотрю на тебя, — попросила Лена, разворачивая их так, что оказалась сверху, нависая над Олей, и в полумраке её глаза казались двумя тёмными озёрами, в которых хотелось утонуть. Она не торопясь, проводила пальцами по плечам, по ключицам, по груди, и каждое прикосновение оставляло за собой дорожку мурашек, и Оля тянулась навстречу, ловя ртом воздух, чувствуя, как внутри разливается горячая волна. — Ты так сексуально дышишь, — прошептала Лена, наклоняясь, чтобы коснуться губами её шеи, спуститься ниже, к яремной ямке, к груди, и Оля вцепилась в её волосы, притягивая ближе, глубже, не в силах произнести ни слова. — Я уже и забыла, насколько это будоражит. — Потому что ты меня дразнишь… — выдохнула Оля саркастично. Лена усмехнулась — той самой усмешкой, от которой Оля плавилась как шоколад на солнце. Они лежали разделённые лишь жаром тел и расстоянием в один вдох, и каждая чувствовала, как бьётся сердце другой, как дрожат мышцы, как воздух между ними накаляется. — Я хочу чувствовать тебя, — прошептала Лена, и это было так просто и так отчаянно, что Оля не выдержала. Она подалась вперёд, накрывая её губы своими, руки её скользнули по бёдрам, по животу, по груди, сжимая, лаская, изучая заново, будто впервые, и Лена застонала ей в рот, поднимаясь навстречу, и их тела соприкоснулись от груди до колен, и это прикосновение было подобно разряду молнии — горячим, ослепляющим, уничтожающим. — Я больше не могу ждать, — выдохнула Оля, проводя рукой по внутренней стороне Лениного бедра, чувствуя, как та дрожит, как мышцы напрягаются в предвкушении, как влажность её кожи говорит громче любых слов. — Тогда не жди, — ответила Лена, разводя бёдра в приглашении, и глаза её горели таким огнём, что Оля почувствовала, как сама горит изнутри. В следующую секунду Оля перекатилась на неё, накрывая сверху, прижимаясь всем телом, чувствуя, как их груди соприкасаются, как твёрдые соски трутся друг о друга, вызывая волну дрожи, и Лена обхватила её ногами, притягивая ближе, глубже, до того, что между ними не осталось ни сантиметра свободного пространства. — Ты чувствуешь? — прошептала Оля, опускаясь губами к её уху. — Ты чувствуешь, как невозможно устоять? — Да, — выдохнула Лена, и руки её скользнули по спине Оли вниз, к ягодицам, сжимая их, направляя, и в этом движении было обещание, от которого у Оли потемнело в глазах. Они замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было всё: прощание с прошлой жизнью, признание в любви заново, страх за будущее, и бесконечная нежность. — Доверься мне, — сказала Оля, понимая, что Лена и так доверилась, но эти слова придавали уверенности и ей самой. — Я с тобой на всё, — ответила Лена, и слёзы потекли по её вискам в волосы, но она улыбалась, и эта улыбка была самой прекрасной, какую Оля видела в своей жизни. Она опустила руку между их тел, в горячее влажное тепло, и Лена выгнулась дугой, запрокидывая голову, и тишину комнаты разорвал её первый громкий, откровенный стон, полный освобождения и желания, от которого у Оли закружилась голова. Оля целовала её долго, глубоко, не в силах оторваться от губ. Но Ленины пальцы уже вплелись в её волосы, мягко, но настойчиво потянули вниз, и Оля поняла этот безмолвный приказ без слов — она хотела следовать ему больше всего на свете. — Почувствуй меня, — прошептала Лена, и голос её был низким, хриплым, срывающимся на выдохе, когда Оля начала опускаться, оставляя дорожку из поцелуев на её шее, на ключицах, на груди. Каждое прикосновение губ было медленным, но страстным, будто Оля пробовала её на вкус впервые, запоминая, как пахнет её кожа — тёплая, с оттенком духов, которые въелись в поры. Она провела языком по яремной ямке, чувствуя, как под языком бьётся пульс, быстрый, неровный, выдающий всё то возбуждение, что кипело внутри. — Оля… я хочу больше, — выдохнула Лена, и это прозвучало как молитва, как заклинание. Оля задержалась на груди, обводя языком сосок сначала лениво, по кругу, чувствуя, как он твердеет под её языком, как Лена тянется к ней, приподнимая бёдра, как пальцы её сжимаются в кулаки на простынях. — Пожалуйста, — прошептала Лена, и в этом слове было столько мольбы, что у Оли защемило сердце. Она сомкнула губы вокруг соска, втягивая его, посасывая, то нежно, почти невесомо, то сильнее, до лёгкой боли, и Лена застонала в голос — низко, гортанно, откидывая голову назад, подставляя грудь под её жадные, голодные ласки. — Да… да, вот так… как же кайфово, — шептала Лена, и каждое слово сопровождалось дрожью, пробегающей по телу. Оля переключилась на вторую грудь, уделяя ей не меньше внимания, играя языком, покусывая, лаская пальцами освобождённый сосок, и Лена извивалась под ней, как струна, ловя ртом воздух, и в этом танце тел было столько красоты и отчаяния, что у Оли окончательно снесло крышу. — Ты пахнешь так, что я схожу с ума, — выдохнула Оля, поднимая голову, встречаясь с Лениным затуманенным взглядом. — Я вся горю, — ответила Лена, и глаза её блестели от слёз и желания. — Спустись ниже, пожалуйста. Я не могу больше ждать. Оля медленно, мучительно медленно, начала спускаться, целуя живот, проводя языком по линии пупка, чувствуя, как мышцы под её губами напрягаются, как Лена вздрагивает от каждого прикосновения. Она задержалась на бёдрах, впиваясь зубами в нежную кожу, оставляя засосы, которые к утру превратятся в небольшие метки — её метки, свидетельства того, что эта ночь была реальной. — Смотри на меня, — попросила Оля, и Лена приподнялась на локтях, глядя на неё сверху вниз, и в этом взгляде было столько огня, что Оля почувствовала, как сама мокнет от возбуждения. Она развела Ленины бёдра, устраиваясь между ними, и на мгновение замерла, рассматривая её — влажную, открытую, дрожащую от желания, и эта картина отпечаталась в памяти, как самое эротичное воспоминание. — Ты невероятна, — прошептала Оля, и прежде чем Лена успела ответить, она опустила голову — и коснулась её губами. Первый контакт был лёгким, почти пробным — Оля провела языком по складочкам, собирая влагу, пробуя её на вкус, и этот вкус был опьяняющим, терпким, солёно-сладким, который был так знаком. — Блять… — выдохнула Лена, и это был не стон, а всхлип, полный освобождения. Оля углубила ласку, находя клитор языком, обводя его по кругу, то надавливая, то отпуская, и Лена застонала громче, вцепившись в её волосы, прижимая ближе, направляя. — Да, да, вот здесь, сильнее, пожалуйста, ещё, — шептала Лена, и каждое слово срывалось с губ вместе с дыханием, и голос её дрожал, срываясь на высокие ноты. Оля вошла в ритм — язык двигался быстрее, глубже, настойчивее, то проникая внутрь, то возвращаясь к клитору, обводя его со всех сторон, и Лена выгибалась под ней, как натянутая пружина, постанывая, всхлипывая, забывая, где она и кто она. — Оля… Оля, я сейчас… — выдохнула Лена, и голос её сорвался. — Не сдерживайся, — ответила Оля, не отрываясь, усиливая натиск, работая языком быстрее, нежно втягивая губами клитор, чувствуя, как Лена дрожит, как мышцы её сжимаются, как она балансирует на грани. Лена закричала — громко, откровенно, помня, что можно не сдерживаться, ведь они были одни в квартире. Волна оргазма накрыла её, выгибая тело дугой, заставляя пальцы впиваться в простыни, а бёдра — сжимать голову Оли. Оля не останавливалась, продолжая ласкать её, продлевая удовольствие, чувствуя, как Лена содрогается под ней, как влага заливает её губы, и этот вкус — вкус её освобождения — был самым опьяняющим, что она пробовала спустя столько лет. Когда Лена обмякла, тяжело дыша, с закрытыми глазами и влажными от слёз щеками, Оля поднялась, нависая над ней, и поцеловала её в губы — глубоко, с её привкусом на своих губах. — Ты невероятная, — сказала Оля, и в этот момент это было единственной правдой. Лена открыла глаза, и в них стояли слёзы — счастливые, освобождающие. — Я и забыла, каково это... — ответила она, проводя пальцами по Олиной щеке. — Но ты ещё не получила своё, — добавила она с улыбкой, в которой мелькнула та самая озорная искра. Она перевернула их, оказавшись сверху, и Оля почувствовала, как новая волна возбуждения накрывает её — от предвкушения того, что Лена сделает с ней сейчас. — А теперь — моя очередь, — прошептала Лена, опускаясь ниже, и в голосе её звучало обещание, от которого у Оли перехватило дыхание. Лена не стала ждать ни секунды. Она прошлась вниз по телу Оли, оставляя за собой влажную дорожку из поцелуев, и каждое прикосновение её губ было обещанием того, что будет дальше. Оля выгнулась, запрокидывая голову, чувствуя, как воздух в комнате становится плотным, горячим, как Ленины ладони ложатся на её бёдра, разводя их шире, приоткрывая её для себя. — Ты даже не представляешь, как долго я ждала этого, — прошептала Лена, и голос её был низким, полным той самой голодной хрипотцы, от которой у Оли внутри всё замирало. — Представляю, — выдохнула Оля, вцепляясь пальцами в её волосы. — Я тоже ждала. Хватит болтать, Лена. Сделай это. Лена усмехнулась — той самой усмешкой, которая сводила Олю с ума, — и опустила голову, проводя языком по внутренней стороне бедра, медленно, мучительно медленно, не касаясь самого главного. — Ты специально? — прошипела Оля, сжимая её волосы сильнее. — А ты как думаешь? — ответила Лена, поднимая голову, и глаза её блестели в полумраке. — Я тоже мучалась и томилась. Дай теперь я помучаю тебя немного. — Сука, — выдохнула Оля, но в голосе её не было злости, только желание, смешанное с обожанием. Лена наконец коснулась её губами — сначала легко, почти невесомо, и Оля застонала, выгибаясь навстречу, чувствуя, как волна дрожи пробегает по всему телу. Тогда Лена углубила ласку, находя клитор языком, обводя его то медленно, то быстро, и Оля вцепилась в простыни, забывая дышать. — Да… да, вот так, именно там, — шептала Оля, и каждое слово срывалось с губ вместе со стоном. Лена работала языком умело, страстно, то проникая внутрь, то возвращаясь к клитору, и Оля чувствовала, как напряжение нарастает, как низ живота сводит сладкой судорогой, как она уже на грани. — Я близко… — выдохнула она, сжимая бёдрами голову Лены. Но Лена вдруг остановилась. Подняла голову, глядя на Олю снизу вверх, и на губах её блестела влага. — Нет, — сказала она спокойно. — Не сейчас. Ты не кончишь, пока я не скажу. — Ты что, охренела? — выдохнула Оля, и в голосе её звучало отчаянное возмущение, смешанное с возбуждением. — Я соскучилась, — ответила Лена, и в глазах её мелькнула та самая опасная искра. — Я хочу, чтобы это длилось вечность. Так что лежи смирно и получай удовольствие, или я вообще остановлюсь. Оля застонала — от бессилия, от желания, от того, как Лена умела играть с ней, доводя до исступления. Она отпустила простыни, расслабляя тело, отдаваясь во власть Лениных рук и губ. — Ладно, — прошептала она. — Играй. Но я тебе это припомню. Лена усмехнулась и снова опустила голову. На этот раз она была медленнее, нежнее, мучительнее, обводя клитор языком раз за разом, пока Оля не начала дрожать мелкой дрожью, умоляя её взглядом. И только когда Оля была на грани срыва, когда слёзы потекли от перевозбуждения, Лена ввела в неё пальцы — сначала один, потом второй, — и Оля вскрикнула, выгибаясь дугой ей навстречу, чувствуя, как её накрывает волной оргазма, долгого, глубокого, выворачивающего наизнанку. Но Лена не остановилась. Она знала, что это далеко не её предел. Она продолжала ласкать её пальцами, двигаясь быстрее, глубже, и Оля застонала сквозь оргазм, чувствуя, как вторая волна накатывает следом. — Ещё, — выдохнула она. — Ещё, Лена. Жёстче. Лена ввела третий палец, и Оля вскрикнула — от полноты, от того, как заполнена она была, как Лена работала внутри неё, сгибая пальцы, надавливая на ту самую точку, от которой у Оли темнело в глазах. — Да, блять, да! — закричала Оля, и голос её сорвался на хрип. — Тише, тише, малышка, — прошептала Лена, наклоняясь, чтобы поцеловать её в живот, не прекращая движения пальцев. — Ты разбудишь соседей. — Плевать на соседей, тебе с ними объясняться, — выдохнула Оля, вцепляясь в её волосы. — Не смей останавливаться. Лена ускорилась, и Оля кончила снова — резко, громко, выгибаясь так, что Лене пришлось придержать её за бёдра, чтобы она не скатилась с кровати. Когда спазмы стихли, и Оля чуть отдышалась, она потянула Лену на себя, переворачивая их, оказываясь сверху. — А теперь я тебе отомщу, — сказала она, и голос её был хриплым, командным. Они сплелись в позе ножниц — бёдра к бёдрам, влажные, горячие, скользящие друг по другу, и каждое движение отдавалось в обеих волной дрожи. Оля прижималась к Лене всем телом, чувствуя, как их клиторы соприкасаются, трутся друг о друга в такт движениям, и это было так интимно, так по-настоящему, что у обеих перехватило дыхание. — Ты помнишь, наш первый раз? — выдохнула Лена, обхватывая Олину ногу рукой, притягивая ближе, усиливая трение. — Помню, — ответила Оля, двигаясь быстрее, чувствуя, как внутри снова закипает возбуждение. — Ты тогда потеряла связь с реальностью. — Я была в шоке, — выдохнула Лена, и голос её дрожал от страсти. — В шоке и полной дурой, когда дело касалось тебя. — Да, — согласилась Оля, и на губах её мелькнула улыбка. — Ты и сейчас дура. Но ты моя дура. — Заткнись и трахай меня, — выдохнула Лена, и в голосе её звучал смех, смешанный со стоном. Они двигались быстрее, жёстче, вплетаясь друг в друга так отчаянно, что кожа горела, а дыхание сбивалось. Оля ввела пальцы в Лену, чувствуя, как та сжимается вокруг них, и Лена застонала, запрокидывая голову, выгибаясь навстречу. — Да, да, вот так, я хочу ещё, — шептала Лена, и голос её срывался. — Я дам тебе ещё, — ответила Оля, ускоряя темп, работая пальцами глубоко, сильно, чувствуя, как Лена дрожит, как мышцы её сжимаются, как она уже на грани. — Блять, я сейчас… — выдохнула Лена, и глаза её закатились от удовольствия. — Вместе, — прошептала Оля, прижимаясь к ней ещё теснее, двигаясь бёдрами в том же ритме, чувствуя, как сама подходит к краю. И когда Лена кончила — с громким, откровенным криком, хватаясь за Олю, и царапая ей плечи, — Оля почувствовала, как волна её оргазма передаётся ей, как собственное тело откликается на дрожь Лены, и она кончила следом, чувствуя, как спазмы накрывают их обеих одновременно, сливая в едином ритме. Они улеглись на подушки, тяжело дыша, покрытые потом, влажные, дрожащие, и лежали так несколько минут, не в силах пошевелиться, переплетённые ногами, руками, волосами, дыханием. — Боже, — выдохнула Лена первой. — Я забыла, как это бывает дико. — А я не забыла, — ответила Оля, утыкаясь носом в её шею. — Я всегда помнила, как мы умеем сходить с ума. — Тогда почему мы не сделали этого сразу, как только пересеклись на РУ.ТВ? — спросила Лена, и в голосе её звучала усмешка. — Потому что мы трусихи, — ответила Оля. — Потому что мы обе боялись, что это сломает нам жизнь. — Ну и как? — усмехнулась Лена. — Сломали? — Пока не знаю, — честно ответила Оля, поднимая голову и встречаясь с ней взглядом. — Но это был охрененный старт. Лена рассмеялась — тем смехом, который Оля любила больше всего на свете, — и, притянув её к себе, поцеловала долгим, глубоким, обещающим поцелуем. — Тогда продолжим, — прошептала она, когда губы их разомкнулись. — У нас ещё есть время до рассвета. — А потом? — спросила Оля, и в голосе её мелькнула тревога. — А потом — будем разбираться, — ответила Лена, и в её глазах блеснула решимость. — Но сейчас — не думай о потом. Думай о сейчас. Оля улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло, и, наклонившись, прошептала Лене на ухо: — Тогда покажи мне, на что ты способна, пока не рассвело. Лена усмехнулась и перевернула её на спину, нависая сверху, и в глазах её горел тот самый огонь, который Оля помнила всё это время. — С удовольствием, — ответила она, опускаясь ниже. — Только не жалуйся потом, что я тебя не предупреждала. Они вновь потерялись во времени, ведь это всё, что они хотели в данный момент — изучать друг друга заново, лёгкими движениями, попадать в притяжение друг друга, и хотеть продолжения снова и снова. Угомонились они не сразу — ещё долго лежали, переплетённые телами, тяжело дыша, покрытые испариной, которая на ветру от приоткрытого окна становилась прохладной и щекотной. Оля уткнулась носом в шею Лены, вдыхая запах её кожи — смесь духов, секса и той самой родной ноты, которую невозможно было спутать ни с чем. Лена гладила её по спине, лениво вычерчивая узоры на влажной коже, и каждый раз, когда пальцы касались поясницы, Оля вздрагивала, чувствуя остаточные разряды удовольствия. — Ты как? — спросила Лена тихо, почти шёпотом, её голос был хриплым, вымотанным, но в нём звучала такая забота, что Оля чуть не прослезилась вновь. — Я охуеть как счастлива, — ответила Оля, поднимая голову, чтобы заглянуть ей в глаза. — А это страшно. Потому что, когда я счастлива, я обычно потом больно падаю. Лена усмехнулась, заправляя прядь волос за Олино ухо. — У тебя посттравматическое от меня, — сказала она с лёгкой горечью. — Заслужила, наверное. — Не начинай, — попросила Оля, проводя пальцем по её губам. — Не надо самобичевания. Мы обе накосячили. Публично, глупо, громко. Но это в прошлом. Я не хочу вспоминать то дерьмо. Я хочу запомнить нас сейчас, эту ночь. Лена замолчала, глядя куда-то в потолок, и в темноте её глаза казались бездонными, полными мыслей, которые она не решалась озвучить. Оля знала этот взгляд — за ним обычно следовали слова, о которых Лена потом жалела, но не могла сдержать. — Знаешь, что самое смешное? — наконец произнесла Лена. — За эти годы у меня было… ну, ты знаешь. Всякое. Один раз даже почти серьёзно, с женщиной, которая была нормальной, стабильной, без драмы. И знаешь, что? Я лежала с ней в постели и представляла, что это ты. — Ты серьёзно? — удивленно округлила глаза Оля. — Абсолютно, — ответила Лена, и в голосе её не было ни капли кокетства, одна усталая, честная уязвимость. — Я была не только с Димой, пытаясь тебя забыть. Бесполезно. Ты — как наркотик, который выжег все рецепторы. Никто больше не берёт. Никто не пахнет так. Никто не стонет так, как ты, когда я касаюсь определённой точки на теле. Оля рассмеялась — тихо, хрипло, до слёз. — Олечка… — Лена притянула её ближе, обхватывая руками, прижимая к себе так крепко, что Оля чувствовала каждый удар её сердца. — Прости. За всё. За то, что я тогда не боролась. За то, что позволила всему происходить именно так. За то, что сделала вид, что мне всё равно. — Да мне тоже тогда стало все равно, — попыталась храбрится Оля, вспоминая те ужасные времена, после ухода Лены из группы. — Тебе не было все равно, — возразила Лена, утыкаясь лбом в её ключицу. — Ты реально была в отключке. Ты ушла в гастрольный график, в запой, в отрицание. Я знаю, я следила за твоими постами. Ты выглядела ужасно. — Спасибо за комплимент, — хмыкнула Оля. — Я не в упрёк, — Лена подняла голову, встречаясь с ней взглядом. — Я к тому, что мы обе были сломлены. Мы обе сделали больно друг другу. Но сейчас — мы здесь, вместе. И мне страшно это говорить, потому что я боюсь сглазить, но… я чувствую, что это правильно. Обе замолчали, переваривая сказанные откровения. Лена, водя пальцами по Олиному плечу, по лопатке, по изгибу талии, словно изучая её заново на ощупь, прервала тишину: — Знаешь, что удивительно? — сказала она наконец. — Когда мы занимались любовью, я чувствовала тебя на подсознании, как будто наш последний раз был вчера. Я знала, когда ты хочешь, чтобы я ускорилась, когда замедлилась, когда сильнее, когда нежнее. Я не думала — я просто чувствовала. Как будто мы соединены проводом напрямую. У меня никогда такого не было. Ни с кем. — У меня тоже, — тихо ответила Оля. — И я боюсь, что это никогда не повторится, если мы снова потеряем друг друга. — Тогда давай не терять, — предложила Лена. — Нам уже не по двадцать пять, как тогда, чтобы разменивать жизнь по пустякам. Сказать это было легко. Сделать — почти невозможно. Обе понимали какие обстоятельства и последствия ждут обеих, если всё утечет в СМИ. — У тебя завтра совещание в одиннадцать? — спросила Оля, переводя тему, потому что говорить о будущем было слишком больно. — Ага, в очередной раз будем утверждать то, с чем были не согласны в прошлый раз, — скривилась Лена. — Будем решать серьезные вопросы по моим будущим концертам, а я буду сидеть и думать только о том, как пахнут твои волосы. — И как пахнут мои волосы? — усмехнулась Оля, накручивая прядь на палец. — Ваниль, миндаль, и что-то ещё... — ответила Лена чуть задумавшись. — Ты сменила шампунь. — У тебя нюх, как у собаки, — удивилась Оля. — Я просто помню, как ты пахла тогда, — Лена пожала плечами. — И каждый раз, когда ты меняешь духи, или шампунь, я это замечаю. Сейчас — ваниль и что-то горькое. Полынь, кажется. Ты стала горькой, Оль. — Это лечебное. Немного подлечиваю их, а то они охуевают с моего графика за последние месяцы. А ты стала мягче, — ответила Оля, проводя пальцем по её скуле. — Раньше ты была колючей, как ёж. Сейчас — бархат снаружи, но внутри — та же сталь. — Ты единственная, кто видит это противоречие, — призналась Лена. — Остальные видят только улыбку, успешную карьеру или истеричную и требовательную Темникову. — Потому что я знаю тебя настоящую, — прошептала Оля. — Ту, которая плачет в подушку после концертов, ту, которая боится одиночества, но не умеет просить о помощи, ту, которая любит так, что разрывает себе сердце. Лена всхлипнула — неожиданно, резко, и слёзы потекли по её вискам в волосы. — Замолчи, — выдохнула она сквозь слёзы. — Я потом не смогу это забыть. — А ты и не забывай, — ответила Оля, целуя её мокрые щёки, её веки, её губы, солёные от слёз. — Я хочу, чтобы ты помнила. Чтобы, когда мы снова поругаемся — а мы по-любому поругаемся, потому что мы обе дуры с характером, — ты вспомнила эту ночь и эту минуту. Они замолчали, лежа в темноте, и тишина была наполнена их дыханием. Оля водила рукой по Лениному животу, чувствуя, как под ладонью напрягаются и расслабляются мышцы, как бьётся пульс глубоко внутри. — У тебя вечером выступление? — спросила Лена, нарушая тишину. — Ага, частник в честь дня рождения, — ответила Оля. — Корпоратив какой-то. Буду петь под плюс, улыбаться и думать о тебе. — Я приду, — сказала Лена. — Куда? Ты чего с ума сошла? Там будет куча людей, нас увидят, поползут слухи. — удивлённо засмеялась Оля. — А мне плевать, — твёрдо ответила Лена. — Я хочу смотреть, как ты поёшь. Я хочу видеть, как ты светишься на сцене. Я хочу после концерта зайти к тебе в гримёрку и сделать вид, что мы просто коллеги, пока за нами никто не смотрит, а потом украсть тебя. Оля вновь засмеялась — тепло, искренне, утыкаясь лицом в её шею. — Ты сумасшедшая, Темникова, — сказала она. — Мы расстанемся на семь часов, и ты уже планируешь похищение. — Семь часов — это слишком много, — серьёзно ответила Лена. — За семь часов я успею соскучиться до смерти. — А ты не скучай, — прошептала Оля, приподнимаясь на локте, чтобы заглянуть ей в глаза. — Думай о том, что однажды я снова буду в твоих руках. И что эту ночь мы повторим. Не один раз. — Обещаешь? — спросила Лена, и в голосе её звучала такая детская, трогательная надежда, что у Оли сжалось сердце. — Обещаю, — ответила она, наклоняясь для поцелуя. Они целовались долго, лениво, неспешно, смакуя каждое прикосновение, словно запоминая вкус губ друг друга. Спать оставалось всего пару часов, и обе знали, что спать почти не придётся, но сон был им не нужен — они хотели насладиться каждой секундой, которую украли у реальности. Они проговорили почти до будильника — о музыке, о детях, о бывших, о страхах и мечтах. — Серьёзно, Оль. Если завтра ты снова не переночуешь дома, чем это чревато? — задумчиво уточнила Лена. — Наверное, особо ничем. Гоша любит меня, — честно сказала Оля. — Мы партнёры. Мы ведём общий быт, растим Луча. Но той самой любви с моей стороны нет, он знает, что у меня есть чувства к тебе. Мы это не обсуждаем так явно, но он чувствует. — И что будет, если он узнает, что ты была у меня всю ночь, а не просто заехала обсудить моменты по работе? — спросила Лена. — Пока не знаю, — ответила Оля. — Буду смотреть по обстоятельствам. Лена промолчала, но в темноте Оля почувствовала, как напряглись её плечи. — Это звучит ужасно, я знаю, — добавила Оля. — Но это правда. Я не знаю, что делать с этой правдой. Я пока просто живу. И, пожалуйста, мышь, не реагируй резко на мои будущие посты, хорошо? Это всё будет для идеальной семейной картинки в интернете. Ну ты ведь и сама так делала раньше. — Я поняла тебя, хорошо. Мы разберёмся, — сказала Лена, прижимая её к себе крепче. — Не сегодня, не завтра, но разберёмся. Главное, что мы сейчас вместе и честны друг с другом. Где-то далеко за окном начал светлеть горизонт, и серые сумерки просочились в комнату, окрашивая стены в бледно-голубой. Оля зевнула, прижимаясь щекой к груди Лены, чувствуя, как ровное сердцебиение убаюкивает её. — Я люблю тебя, — прошептала она уже сквозь сон. — Ты ж моя маленькая, — ответила Лена, целуя её в макушку. — И я тебя люблю, безумно. Засыпай. — Только не отпускай, — попросила Оля, чувствуя, как веки тяжелеют. — Ни за что, — пообещала Лена, и в голосе её была такая уверенность, какой Оля не слышала от неё много лет. Они заснули в обнимку, переплетённые так тесно, что невозможно было понять, где заканчивается одна и начинается другая. Спать оставалось совсем немного — всего пару часов. Но сейчас, в этой короткой передышке, у них было всё, что имело значение: тепло друг друга, дыхание, переплетённые тела и тишина, в которой не нужно было ничего объяснять.