Возвратов нет

Я проснулся раньше Сида. Не от будильника, не от шума, доносящегося с улицы. Наоборот, я проснулся от тишины. Она была слишком непривычной для последних пары недель. Слишком ровная и спокойная. Я редко слышал такую тишину. В моём доме тихо становилось только после грандиозных ссор, когда отец засыпал в обнимку с бутылкой, а мать переставала в тысячный раз перемывать одну и ту же тарелку пальцами, покрасневшими от трения. Тишина в доме у Сида была другой. Она была тёплым ночным воздухом, тонкой полоской утра у края горизонта. Сид спал рядом, бессовестно заняв почти всю кровать. Одна его нога выбралась из-под одеяла, вторая упиралась мне в бедро. Рука лежала поперёк моей груди, тяжёлая и расслабленная. Волосы растрепались, рот чуть приоткрыт, а в нём самым кончиком покоилась непослушная прядь. В обычный день я бы подумал, что от сна в такой позе можно случайно сломать себе шею, но последние пару недель ничего не было обычным. Я лежал и слушал, как он дышит. Вдох. Пауза. Выдох. Когда Сид спал, он совсем не был похож на себя бодрствующего. Днём он всё время куда-то растрачивал себя: на страхи, на слова, на сарказм, на сопротивление, на то, чтобы казаться сильнее, чем есть. Во сне всё было иначе. Мягкое лицо подростка, улыбка, притаившаяся в уголках губ, и тени под глазами, которые напоминали о том, что ему приходится нелегко. Я хотел поцеловать его, почти не касаясь. Коснуться губами лба, виска или щеки, но я не стал. Был почти уверен, что он проснётся, а отнимать у него драгоценные минуты сна было бы слишком жестоко с моей стороны. Я и так забрал у него слишком много. Спокойствие, веру в наше возможное счастье, тысячи дней, которые мы могли бы провести рядом в прошлом и в будущем. Я отнял у него всё своим молчанием и своими идиотскими решениями. Теперь он был вынужден смириться с тем, что мы купаемся в любви, но солнце садится, и скоро придётся выйти на берег. Когда я планировал отъезд, я сначала вообще не хотел говорить ему. Потом подумал, что это слишком сильный удар: Сид пропустит его, не сможет увернуться и погаснет. А я не хотел, чтобы он сгорел в тоске. Поэтому решил развлекать его так, как мог. Правда, я не думал, что это обернётся тем, что мы будем просыпаться в одной кровати. Поэтому я просто лежал и смотрел на его умиротворённое лицо под эти тягучие мысли. Если бы кто-то увидел меня сейчас, то подумал бы, что я окончательно сошёл с ума. Взрослый мужик, «звезда» местного бара, человек, который дрался на парковках, защищал мать от пьяного отца, подписал контракт и делал вид, что держит всё под контролем, — лежит и старается не шевелиться, чтобы не разбудить спящего парня. На первый взгляд смешно, но если приглядеться, то нихрена тут смешного нет. Я слишком долго называл чувства не теми словами. Заботу — дружбой, ревность — беспокойством, желание остаться — ответственностью, страх признаться — уважением к чужой жизни. Я давно понял, что люблю Сида. Когда я осознал это впервые, мне захотелось уйти куда-нибудь так далеко, чтобы никто и никогда меня не нашёл. Залечь на океанское дно. Это случилось не в кофейне и не в баре, не в домике на дереве. Правда вылезла наружу совершенно неожиданно, как трава через трещину в асфальте. В тот год он почти перестал быть ребёнком в моих глазах. Ему исполнилось шестнадцать, он вытянулся так быстро, что не успел привыкнуть к новым габаритам и был совершенно неловким. Его это раздражало, и он всё время ругался на руки, на ноги, на рост, на то, что мир спроектирован для людей пониже и с лучшей координацией. Я тогда заехал за ним после смены на пляже. Вечер. Туристы разошлись, песок почти остыл. Сид сидел на перевёрнутой доске и пересчитывал деньги. Раскладывал купюры по достоинству, разглаживал, складывал в маленькие ровные стопки. На его лице была такая взрослая усталость, что мне захотелось забрать у него всё: рюкзак, доску, деньги, страх, чёртов колледж, который висел над ним как спасение и как приговор одновременно. Он поднял глаза, увидел меня и сказал: — Если ты начнёшь читать лекцию о вреде переработок, то уже поздно. Я работаю на износ, я устал и уже почти забыл, зачем мне деньги, но останавливаться не собираюсь. Я ответил ему тупой шуткой. Точно не помню, какой. Наверное, там было что-то про то, что он умрёт от своего занудства раньше, чем от работы. Но я хорошо помню, как он устало рассмеялся, и в этот момент закатные лучи солнца легли ему на лицо, подчеркнув решительный блеск в глазах и контур улыбающихся губ. Я замер, смотря на него, и в голове крутилась мысль о том, что я хочу приехать за ним завтра, и послезавтра, и даже через десять лет. Хочу знать, сколько он проработал, сколько ему оставили на чай, что он ел, с кем поругался, о чём думает, почему молчит. Хочу, чтобы он писал или звонил мне, когда у него плохой день, и хороший, и никакой. Хочу быть первым человеком, кому он будет признаваться, что устал. Не потому что я мудрее и старше, не потому что мы друзья и это как будто накладывает обязательства, не потому что мы «почти как семья», а потому что это Сид. Тогда я испугался этого откровения так сильно, что почти сразу начал встречаться с девушкой, имени которой сейчас даже не вспомню. Она была доброй, милой и в целом хорошей. Пахла сладкими духами, смеялась над моими шутками и целовала так уверенно, будто всю жизнь репетировала. Я пытался быть нормальным, смотреть на неё с мыслью: вот так правильно, так и должно быть. Это не сломает никому жизнь, не заставит чувствовать вину перед Хизер, словно я забрал у её сына что-то важное, не заставит нашу компанию гиен смеяться слишком громко и колко шутить, не даст отцу в руки ещё один нож, чтобы воткнуть мне в спину. Получалось плохо, и я пошёл в разнос. Парни, девушки, случайные вечера после концертов, квартиры, где я просыпался и не сразу понимал, как туда попал. Джимми и его странная компания, шумные бары, наркотики, алкоголь, чужие губы, руки, тела, в которых я пытался утопить свои чувства, чтобы не полезть с ними к Сиду. Только не к нему. Он был младше, был моим лучшим другом. Я видел его маленьким, смешным, злым и напуганным. Покупал ему еду, подвозил домой, чинил доску, вытаскивал из бездны мыслей, когда она становилась слишком тёмной. Он был тем человеком, которого нельзя хотеть, потому что это сразу делало меня чудовищем в собственном представлении. Выход из всего этого я находил своеобразный. Пил больше, чем хотел, целовался с теми, кто первым тянулся ко мне. Позволял людям прикасаться к себе для того, чтобы доказать самому себе: жизнь идёт, тело работает, дело не в чувствах и не в Сиде. Это была самая большая ложь в моей жизни. Тело работало, но жизнь шла разве что на дно. Я только изображал движение вперёд, а сам топтался на месте. Потом я решил, что нужно остановиться. И моей остановкой стал Джимми. Тогда это не выглядело падением на то самое дно. Падение вообще редко выглядит таковым в самом начале. В его компании было принято не задавать лишних вопросов. Это были вечера, где можно быть громким, пьяным и злым, никому не обязанным. Потом Джимми стал тем, кто целует меня чаще всех, касается нежнее остальных. И не смотрит так, будто видит насквозь. С ним было удобно. Плохо, но мне было плевать. Он хотел моё тело, мои песни, моё имя в разговорах после баров. Он пророчил мне популярность и готовился стать парнем суперзвезды. Джимми никогда не пытался узнать, почему я иногда замираю, когда вижу Сида в толпе слушателей в баре, почему начинаю лучше петь, когда вижу его сидящим за стойкой, почему после каждой песни первым делом ищу его лицо и пытаюсь угадать, понравилось ли ему, вместо того чтобы наслаждаться шквалом аплодисментов. То, что однажды во время секса я назвал Джимми именем Сида, было не случайностью или оплошностью. Это было закономерностью. Возвращением к тому, от чего я старался сбежать. Джимми и случайные связи не заглушили чувство, они просто научили меня хорошо притворяться. Сид, сейчас спящий с рукой на моей груди, почти заставил меня рассердиться. Не на него, а на себя и на мир. Мир, который решил дать мне счастье тогда, когда контракт подписан и обратной дороги нет. Это было сравнимо с тем, чтобы найти ключи от дома, который уже горит. Я только обрёл его не как друга, не как брата, не как привычную точку на карте. Я обрёл его целиком: с его «я люблю тебя», с дрожащими руками, стонами возбуждения — хотя мы так и не дошли до секса, — с его идиотскими шутками и с данными мной обещаниями о возвращении в любом виде. Теперь всё должно было рухнуть, потому что я должен уехать. Я снова сделал неправильный выбор. Решил, что выбрать настоящую войну проще, чем вести её каждый день в обычной жизни. Деньги казались решением всех проблем. Уйти из дома на фронт было проще, чем уйти просто так. Я разучился жить настолько, что смерть показалась хорошим планом. Надо было всего лишь открыть свой рот. Сказать: «Сид, я не знаю, что со мной, но ты значишь для меня больше, чем я могу объяснить». Всего лишь признаться себе, что я не хочу героически выбираться из ада, в который сам себя загнал, а хочу тихо сидеть на кухне у Хизер, пить кофе и слушать, как Сид спорит о какой-то ерунде, хочу знать, что мне не надо никуда уходить, потому что никто не пытается меня прогнать. Я осторожно поднял руку и убрал прядь волос со лба Сида. — М-м, — недовольно замычал он в подушку. Я замер. Сид не проснулся, просто придвинулся ближе, ткнулся лбом в моё плечо и снова затих. Я закрыл глаза. Девятнадцать дней, если считать сегодня. Раньше месяц казался сроком. Долгим, в который можно успеть всё: концерты, поездки, серфинг, рассветы и закаты, поле подсолнухов, парные татуировки. Теперь дни стали тонкими, как плохая бумага. Стоило взять один в руки — он рвался, выглядел почти прозрачным и сгорал от попадающих на него лучей солнца. Сид снова зашевелился и на этот раз открыл глаза. Сонный взгляд уставился на меня. — Ты чего не спишь? — Пялюсь на тебя. — Странное хобби. — Он моргнул и потёр глаза. — Зато это бесплатно. — Пока да, но скоро я введу тариф. — У тебя уже есть счёт с процентами. — Вот именно, ему нужны инвестиции. Он попытался потянуться, но тут же поморщился и схватился за плечо. — Ай. Забыл, что я теперь татуированный криминальный элемент. — Ты вчера боялся иголки. — Криминальные элементы тоже имеют право на чувства. — Конечно. Сид посмотрел на меня внимательнее. Сон до конца не ушёл, но тревога в нём проснулась быстро. Она всегда вставала раньше него. — У тебя лицо странное. — У меня обычное лицо. — Нет. Обычное — это когда ты выглядишь так, будто сейчас скажешь глупость и будешь считать её мудростью. А сейчас ты выглядишь так, будто разговаривал с призраками. — Только с одним. — Надеюсь, он красивый. — Ужасно. — Тогда понятно, почему ты такой мрачный. Уродливые призраки портят утро. Я не выдержал и улыбнулся. Сид довольно прикрыл глаза, будто выполнил тяжёлую, но важную работу. — Вот. Уже лучше. Я хотел сказать, что люблю его. Но эти слова всё ещё давались тяжело, и это было глупо. Мы уже не один раз говорили их, но проблема была в том, что мне хотелось говорить их в совершенно неподходящие моменты: когда он пил воду, когда ругался на ремень безопасности, который упирался в шею, когда чесал нос, когда мирно спал и когда просыпался, осыпая меня своим сарказмом. Я так и не сказал эти три слова. Просто погладил его по волосам и решил быть серьёзным взрослым, как и всегда. — Надо вставать. Тебе на работу. — Я передумал работать в кофейне. Я увольняюсь и буду твоим менеджером. — Мне нечем кормить своего менеджера. — Меня будет кормить Хизер. — Тогда придётся брать в менеджеры её, чтобы кормила нас обоих. — Я только что потерял работу мечты? — Сид приподнялся на локте. — Да. — Больно, но справедливо. На кухне пахло кофе и тостами. Хизер стояла у плиты, в старой домашней футболке, с собранными волосами и лицом человека, который уже успел сделать целую кучу дел. На столе лежала тарелка с нарезанными персиками. Рядом — мазь для татуировок. Сид увидел её и застонал. — Мама. — Доброе утро, котик. — Ты положила мазь рядом с едой. — Чтобы ты не забыл. — Теперь у меня будет ассоциация «персики — боль». — Не драматизируй. Персики ни в чём не виноваты. Я сел за стол, и Сид поставил передо мной кружку кофе. Меня пугало то, насколько быстро я перестал чувствовать неловкость, находясь утром в одной кухне с человеком, которого люблю, и его матерью. — Как плечо? — спросила меня Хизер. — Нормально. — Он врёт, потому что мужчина, — фыркнул Сид. — Я вру, потому что не хочу мазать плечо за завтраком. — Поздно. Ты уже выдал мотив. — Чёрт. Сид сел за стол рядом со мной, надкусил тост и сразу повернулся ко мне. Я понял, что сейчас начнётся мой «любимый» тип допроса. Допрос за завтраком. — Так, что за песню ты выбрал? — бесстыдно и без прелюдии начал он. — Это будет сюрприз. — Сюрпризы бывают на день рождения. А это нарушение моих человеческих прав на удовлетворение любопытства. Хизер улыбнулась в кружку. — Может, Джейс хочет сначала сам понять, что у него получится, а потом уже даст тебе послушать? Я посмотрел на неё, но она не подняла на меня взгляд. Делала вид, что занята персиками. Но она очень точно угадала мои чувства, будто кто-то дал ей ключ от того места, куда я сам боялся входить. — Ладно. Тогда хотя бы жанр. — Сид смягчился, но отступать не собирался. — Песня. — Очень смешно. — Спасибо. — Быстрая? Медленная? Грустная? Ещё грустнее? Такая, после которой Мариша нальёт мне водку в сок? — Радиоформатная. Сид прищурился. — Радиоформатная грустная песня — это как салат в бургерной. Формально еда, но все понимают, что человек не в себе. Я рассмеялся, а Хизер положила передо мной тост. — Мне кажется, люди сейчас как раз соскучились по нормальным, живым песням о жизни. — Ты на его стороне? — Сид повернулся к ней. — Я ни на чьей стороне. Разве что на стороне вкусного завтрака перед тяжёлым днём. — Удобная позиция. — Выработана годами материнства. Мой телефон завибрировал на столе. Потом телефон Сида. Потом снова мой. Общий чат с парнями ожил так внезапно, будто все одновременно зарядили свои социальные батарейки и решили воскресить социальную жизнь. ЛЕО: Кто-нибудь видел мою синюю зажигалку? МАРК: В приличном обществе принято здороваться. ЛЕО: В приличном обществе не тырят зажигалки. СТИВ: Если это та с волком, то она случайно попала ко мне в карман. ЛЕО: Случайно? СТИВ: Я клянусь, она сама пришла. АДАМ: Стив, у зажигалок нет ног. СТИВ: Ты просто не видел этого волка: у него быстрые ноги. От неё так и веет духом приключений. МАРК: В ней дух того, что кто-то среди нас клептоман. КАЙЛ: Я, кажется, видел эту зажигалку у Стива, да. СТИВ: Предательство. СИД: Стив, верни зажигалку. Лео без неё будет прикуривать от плиты и взорвёт дом. ЛЕО: Спасибо, что веришь в меня, Сид. СИД: Я не ребёнок. МАРК: Каждый раз, когда ты это пишешь, Джейс стареет сильнее. ДЖЕЙС: Я и так старый, дальше некуда. СИД: Вы знаете, что старик сегодня записывает песню для радио? Он ещё ого-го! АДАМ: Сегодня? Когда ты узнал и почему молчал всё это время? ДЖЕЙС: Не было момента сказать. СТИВ: Добавь в песню побольше рокерских звуков. ЛЕО: Это какие? Вот это безумное «уаааа»? МАРК: Надо добавить это «уаааа» в гимн нашей компании. АДАМ: У нас есть гимн? ЛЕО: Видимо, теперь есть. Сид смотрел на экран и улыбался. Мне нравилось, что Кайл хотя бы отозвался и дал понять, что жив. КАЙЛ: Кстати, я почти переехал к Селене и Бену. ЛЕО: Это жена брата и мелкий? И с чего вдруг? КАЙЛ: Да. С того, что им обоим хреново, но они всё ещё держатся лучше, чем я. Бену всего семь, и он вчера спросил, можно ли ему забрать старую папину кепку, потому что «если папа вернётся, то всё равно купит новую». АДАМ: Блядь. СТИВ: Малой жёсткий. КАЙЛ: Малой не жёсткий, просто не понимает, что происходит вокруг. Впрочем, взрослые тоже не особо понимают. СИД: Ты прям переехать хочешь? КАЙЛ: Не знаю пока, Селена попросила помочь с гаражом, разобрать вещи брата. Я думаю… Короче, я думаю быть рядом чаще. Не знаю, как это называется. Не опека, наверное, мать-то у пацана есть. Но я не хочу быть дядей, который раз в год приносит дурацкий подарок и не знает, в какой класс пошёл его племянник. ЛЕО: Хочешь быть нормальным дядей. Это круто. МАРК: Редкий вид. СТИВ: Можно заносить в Красную книгу. АДАМ: Мы можем чем-то помочь? КАЙЛ: Пока нет, но если я начну вести себя как папаша или толкать мотивационные речи — побейте меня. СИД: С удовольствием. КАЙЛ: Я знал, что могу на тебя рассчитывать, птенчик. Сид перестал жевать. Кайл называл его птенчиком очень редко, чтобы спрятать нежность под издёвкой. СИД: За «птенчика» буду бить сильнее. КАЙЛ: Растёшь. ЛЕО: Давайте соберёмся завтра? У меня двор, гриль, куча проблем и желание не думать о них. МАРК: Я принесу хлеб. АДАМ: Никто не сомневался. СТИВ: Я принесу зажигалку Лео. ЛЕО: Ты просто вернёшь украденное. СТИВ: Всё зависит от подачи. КАЙЛ: Я буду. Может, возьму Бена? Или рано? Сообщение висело дольше остальных: в голове каждого из нас происходил мозговой штурм — взвешивались все «за» и «против». ЛЕО: Возьми, если ему ок. У меня сестра как раз будет дома, она любит командовать детьми. МАРК: Этот ребёнок точно будет в безопасности. Семеро взрослых с травмами и гриль. КАЙЛ: Ладно. Спрошу у Селены. Если нет, то приду один. Я перечитал переписку и подумал, что парни странным образом умели удерживать друг друга на плаву даже в самые хреновые времена. Они могли подколоть, украсть зажигалку или стрельнуть сигарету, уснуть лицом в коробке с пиццей, принести хлеб на барбекю вместо нормальной еды, но когда кто-то начинал тонуть, ему всегда протягивали руки, чтобы было за что ухватиться. При этом часто делали вид, что просто проходили мимо. — Барбекю завтра. — Сид положил телефон экраном вниз. — Я тоже есть в этом чате. — Ты же сможешь прийти? Я хотел на автомате ответить «да», потому что я смогу. Всегда мог и всегда так жил. Мог работать или учиться после того, как не спал всю ночь, мог дать концерт в баре после очередной драки с отцом, мог подбадривать Сида, когда самому хотелось исчезнуть. Я мог всё что угодно до тех пор, пока в голове красным светом не начинало мигать «не могу». — Посмотрим, — сказал я. После завтрака Сид забегал по дому, старательно делая вид, что собирается на работу, хотя всё, что он обычно брал с собой, уже было при нём: телефон, ключи и кошелёк лежали в рюкзаке, а бандана всё это время висела на шее. — Что ты делаешь? — спросил я, наблюдая, как он открывает очередной ящик. — Ищу свою бандану. — Она у тебя на шее. — О, точно. Сид покраснел. — Тогда я готов выходить. — Наконец-то. Хизер проводила нас до двери, дала Сиду контейнер с «нормальным обедом», потому что «кофе и воздух — не еда». Я тоже не остался без заботы, но удостоился «взрослой» версии: — После студии поешь. — Да. — Это не предложение, милый. Сид засмеялся. — Видишь? Тебя тоже воспитывают. — Мне двадцать три. — Никогда не поздно. Сначала поездка до кофейни была лёгкой. Сид копался в рюкзаке, жаловался на работу, на невкусные персики, на то, что мама слишком опекает его. Я молчал, вёл машину и слушал его голос. Сид мог говорить о полном бреде, но в этой болтовне было что-то спасительное. Мир сжимался до дороги, руля, Сида на соседнем сиденье и солнца, бьющего в лобовое, и переставал казаться враждебным и огромным. Когда я свернул к кофейне, Сид резко замолчал. — Ты чего? Насколько не хочешь на работу? — спросил я. — Мне просто не нравится, что я не могу пойти с тобой в студию. — Мне тоже не нравится, но иногда нужно работать. — Ненавижу взрослую жизнь. — Её никто не любит. Сид вздохнул и повернулся ко мне. — Так, что за песню ты выбрал? — Это всё ещё сюрприз. — Я думал, немного драмы ослабит твою бдительность. — Тебе почти удалось. — Ой, ну и пожалуйста, — с наигранной обидой сказал он. — Я пошёл. — Хорошего дня. Я улыбнулся и посмотрел ему в глаза. Вместо того чтобы выйти, Сид наклонился ко мне и поцеловал. Я замечал, что с каждым разом наши поцелуи становились глубже и открытее. Наверное, потому, что мы немного привыкли к тому, что теперь так можно, но каждый поцелуй всё равно заставлял фейерверки взрываться в груди. Рука Сида легла мне на шею, холодные пальцы заставили кожу покрыться мурашками. Я ответил на поцелуй сразу и слишком жадно, почувствовал, как Сид на секунду задержал дыхание. Это должен был быть просто лёгкий поцелуй, лёгкое прощание перед самым обычным днём, но с Сидом ничего никогда не получалось «легко» и «просто». Мне казалось: если отпущу его сейчас, то мы расстанемся не на несколько часов, а на полжизни. Бред влюблённого сердца. Просто работа, просто кофейня, просто Джулс, мелькнувшая за стеклом. Наверняка она всё видела и теперь устроит Сиду допрос. Я не мог отпустить его сейчас. Когда наконец получаешь то, чего годами запрещал себе хотеть, этого сразу становится катастрофически мало. Мало просыпаться вместе по утрам несколько дней подряд, мало поцелуев, мало сонного тела, закинувшего на меня руку или ногу во сне, мало девятнадцати дней. Сид отстранился первым. Его лоб упёрся в мой. Он дышал чуть чаще, глаза были закрыты. — Мне надо идти. — Знаю. — Тогда отпусти. Я понял, что действительно держу его за край футболки, и разжал пальцы. Сид посмотрел на мои руки, потом на меня. — Иногда ты бываешь ужасен. — Я знаю. — Нет, не знаешь. Ты вообще себя знаешь плохо. — Возможно. — Я откинулся на сиденье и потёр глаза. Сид сглотнул. Его лицо стало очень серьёзным. — Девятнадцать. Я сразу понял, о чём он говорит. — Сид. — Просто говорю, чтобы не считать в голове. Когда говорю, становится немного легче. Мне нечего было сказать. Он поправил рюкзак, поморщился от того, что задел татуировку, открыл дверь и выбрался из машины. — Постарайся там, на записи. — Хорошо. — Не «хорошо», а выложись на максимум и не думай, что это пустая трата времени. — Я буду стараться. Он удовлетворённо кивнул, показал мне два пальца, как будто давая понять, что следит за мной, и скрылся в дверях кофейни. Я остался в машине и через окно увидел, как Джулс мгновенно налетела на него с расспросами. Она активно размахивала руками, смотрела на меня сквозь стекло, а Сид закрыл лицо ладонью. Я засмеялся, но смех быстро погас. Девятнадцать. Я завёл двигатель и поехал в студию. Она находилась на втором этаже старого здания, рядом с магазином музыкальных инструментов и радиостанцией. Снизу пахло нагретой пылью, резиной и кофе из автомата. Весь лестничный пролёт был увешан афишами местных концертов. Некоторые выцвели так сильно, что лица музыкантов превратились в призраков. Я поднялся наверх, чувствуя, как вспотели ладони, державшие гитару. Внутри было столько страха, будто я иду не песню записывать, а продавать себя на органы. У двери на втором этаже было маленькое окошко. За ним виднелись коридор, стойка и женщина с короткими седыми волосами. Она подняла на меня глаза. — Здравствуйте. Джейс? — Да. — Можно на «ты»? — Конечно. — Рик ждёт, но ты рановато. — Привычка приходить заранее. — Редкая для музыканта привычка. Она повела меня по коридору. На стенах висели старые пластинки в деревянных рамках, фотографии ведущих, благодарности от городской администрации и вырезки из газет про благотворительный концерт после урагана. Место выглядело так, будто люди действительно любят то, чем занимаются. Студия оказалась совсем маленькой, гораздо меньше, чем я представлял. Не было блестяще белой комнаты из документалок, где за стеклом сидят серьёзные дяди в дорогих шмотках и решают, станешь ты легендой или пойдёшь подметать улицы. Здесь были диван с продавленной серединой, две микрофонные стойки, ковёр с пятном непонятного происхождения, пульт с кучей ручек, моток кабелей, мониторы и чашка с надписью «Не трогай, я всё слышу». На стенах — старые акустические панели, врезающиеся в пространство маленькими чёрными пирамидками. — Красота, да? — спросил мужчина, сидевший за компьютером. На вид ему было около сорока. Худой, с короткими волосами, в очках с тонкой оправой и футболке с названием группы, которая распалась ещё до того, как Сид научился ходить. — Уютно, — сказал я. — Волнуешься? — Немного. — Отлично. Когда музыкант не парится, он обычно записывает лютое дерьмо. Он протянул руку. — Рик. — Джейс. — Знаю. Видео из кофейни уже облетело весь город. Моя племянница сказала, что у тебя голос человека, который пережил какое-то дерьмо. Я хмыкнул, а Рик указал на столик с водой и стопкой бумажек. — Сначала бюрократия. Разрешение на запись и трансляцию, имя исполнителя, как тебя объявлять, подтверждение авторства. Мы не лейбл, конечно, но бумажки всё равно размножаются. Я сел на диван и начал заполнять бесконечные бумажки. Имя, фамилия, телефон, название песни. На нём-то я и завис. Песня существовала под рабочим названием, которое я записал ночью в тетради. Оно казалось слишком личным, но теперь, видимо, это моя новая фобия: все могут узнать, что я прячу внутри. Я вписал рабочее название, потому что ничего нового не пришло в голову. Пока я возился с документами, Рик не пытался заглянуть через плечо и проверить, справляюсь ли я. За это я сразу его зауважал. — Итак, одна песня, — сказал он, пока я расписывался. — Не будем вылизывать её дочиста. Будет даже лучше, если в ней останется что-то от той самой кофейни, где о настройке звука никто не задумывался. Станция небольшая, но аудитория у нас хорошая. Люди едут на работу и с работы, стоят в пробках, сидят на сменах, чинят свои машины в гараже. Им не нужен ещё один трек про то, как кто-то купил новую золотую цепь и забыл имя бывшей. — А что им нужно? — Чтобы кто-то сказал что-то человеческое и не соврал. — Звучит невыполнимо. Рик улыбнулся, кивнул, и я ощутил, что мы нашли общий язык. Я посмотрел на стекло между комнатами. Вся моя жизнь последние годы была игрой в «сделай вид, что всё нормально», и теперь даже перед сраным микрофоном от меня требовалось быть честным. Очень смешно, жизнь. Я оценил твою шутку. — Сперва сыграешь как обычно, — продолжал Рик. — Споёшь под гитару. Я послушаю, а потом, скорее всего, запишем гитару и голос раздельно. Если это будет звучать как смерть — вернёмся к живому дублю. Главное, не бойся микрофона, он не кусается. — Я выступал в баре, знаю, что микрофоны не бросаются на людей. — Наши могут и кинуться. Однажды стойка упала на саксофониста, но он сам виноват. Я прошёл в маленькую комнату для записи. Обстановка выглядела очень просто: стойка с микрофоном, наушники, стул и мягкий коврик с длинным ворсом, который, видимо, должен был создавать уют. Я сел, положил гитару на колено и провёл по струнам. Звук не отразился от стен, а умер где-то глубоко в них. Звук не отразился даже в голове. Я привык, что в баре звук гитары смешивается со звоном бокалов, чужими разговорами, и то, как быстро он погас в этой комнате, напугало меня. Будет ли эта песня настоящей и живой? В кармане завибрировал телефон. СИД: Джулс выпытывает у меня подробности «утреннего развратного прощания у кофейни». ДЖЕЙС: Скажи, что мы репетировали сцену для клипа. СИД: Она готова снимать бесплатно. ДЖЕЙС: Опасная женщина. СИД: Я отказался рассказывать ей подробности нашей жизни, и теперь она в стадии агрессивного вязания. ДЖЕЙС: Это опасно? СИД: Для пряжи — точно. Для меня — пока не уверен. Я улыбнулся и хотел отложить телефон, но пришло новое сообщение. СИД: Ты уже на студии? ДЖЕЙС: Да. СИД: Страшно? ДЖЕЙС: Немного. СИД: Мне написать тебе какую-нибудь вдохновляющую и мотивирующую хрень? ДЖЕЙС: Не надо. СИД: Слава богу. Я ничего не придумал. ДЖЕЙС: Иди работай. СИД: Записывайся. ДЖЕЙС: Раскомандовался. СИД: Девятнадцать дней. Имею полное право брать от жизни всё. Рик нажал кнопку, и его голос прозвучал в наушниках: — Готов? Я положил телефон на пол экраном вниз. — Да. — Сыграй как дома. Я почти рассмеялся. Если бы я играл как дома, пришлось бы записываться под стук бутылки о стол, крики телевизора из гостиной и мамино тихое «Джон, пожалуйста». Я знал, что Рик имел в виду другое: не думай о микрофоне, не пытайся понравиться технике. Я начал играть. Первый куплет спел слишком тихо, один раз пальцы задели не ту струну, голос сел на нескольких словах, но я не остановился. Песня была не совсем о Сиде и в то же время полностью о нём. Без его имени, но о доме, которого у меня никогда не было, о береге океана, чужих городах и человеке, которому хочется жить, любить, смотреть на мир широко открытыми глазами и дышать полной грудью. Я доиграл до конца. Последняя нота мгновенно исчезла в стенах. В наушниках щёлкнуло. — Ещё раз, — сказал Рик. — Плохо? — Наоборот. Слишком хорошо. Хочу понять, где ты переигрываешь по эмоциям. Второй раз я спел громче. На припеве стал почти кричать, будто пытался перекричать весь хаос в голове. Рик остановил меня на середине. — Ты сейчас зачем орёшь? — Я не ору. — Ещё как. Первую половину ты пел, а теперь звучишь так, будто сейчас подерёшься. — Может, так и задумано. — Тогда песня закончилась до припева — остался ты, злой и громкий. — И что делать? — Не дави звук и давай начнём с припева ещё раз. Я услышал несколько щелчков в наушниках. Видимо, Рик откатил запись. Следующий час мы препарировали песню. Сначала гитара под постоянные щелчки в наушниках. Рик называл их кликами, а я — пыткой. Потом записались без щелчков, потом голос. С голосом было хуже всего. В баре я прятался за фоновым шумом: кто-то смеётся, Мариша стучит бокалами, Сид внимательно смотрит со своего места у стойки, и ты вроде поёшь для всех сразу и для никого одновременно. Здесь прятаться было не за чем. Первый дубль вышел слишком аккуратным. — Красиво, — сказал Рик. — Но я не верю: слишком идеально. Второй получился слишком злым. — Опять ты лезешь в драку с микрофоном. Не забывай о саксофонисте. На третьей попытке я вспомнил про утреннее «девятнадцать», сбился и не смог продолжить. Я снял наушники. — Перерыв. Рик молча показал на воду. Я вышел из кабинки, взял со столика бутылку и сделал несколько больших глотков. Вода была отвратительно тёплой. После неё горло всё равно першило. Я сел на диван и уткнулся в телефон. В общем чате было тридцать новых сообщений. ЛЕО: Завтра в семь. Кайл, ты один или с Беном? КАЙЛ: Селена пока думает, отпускать ли ребёнка к шести идиотам. МАРК: Нас семеро. КАЙЛ: Джейс сейчас разговаривает с микрофоном. Значит, шесть. ДЖЕЙС: Я всё вижу. СТИВ: Как запись? ДЖЕЙС: Микрофон пока побеждает. МАРК: Сломай его. СИД: Никто ничего ломать не будет. ЛЕО: Что Бен ест? КАЙЛ: Всё, если не говорить ему, из чего это приготовлено. МАРК: Наш человек. КАЙЛ: Он сегодня спросил, каким его отец был в детстве. СИД: И что ты сказал? КАЙЛ: Сначала соврал, что много помню. Потом рассказал, как он украл у меня бутерброд, откусил и вернул, потому что там была горчица. Ещё возмутился, что я его не предупредил. ЛЕО: Сработало? КАЙЛ: Бен смеялся. Селена ушла на кухню. Я не пошёл за ней. СИД: И правильно. КАЙЛ: Почему? СИД: Может, ей хотелось поплакать одной. КАЙЛ: С каких пор ты стал таким умным? СИД: Минут пять назад, но это быстро пройдёт. ЛЕО: Завтра алкоголя не будет. КАЙЛ: Из-за меня? ЛЕО: У нас в доме двое детей. И немного из-за тебя. КАЙЛ: Я не сорвусь от одной бутылки. МАРК: А проверять зачем? Несколько минут никто не отвечал. КАЙЛ: Ладно. АДАМ: Я принесу газировку. СТИВ: Я возьму лёд. ЛЕО:В прошлый раз ты забыл лёд. СТИВ: Зато принёс себя. МАРК: В этом и была проблема. Рик подошёл с чашкой кофе и сел на край стула. — Друзья? — Да. — Хорошие? — Ненормальные. — Значит, хорошие. Я убрал телефон. — Давай ещё раз. Четвёртый дубль стал финальным. Я не понял, в какой момент перестал пытаться уследить за голосом, а просто спел до конца. В одном месте я слишком громко вдохнул, в другом потерял ноту. В припеве не стал давить и впервые в жизни мне понравилась созданная мной песня. Рик молчал секунд десять, а потом в наушниках щёлкнуло. — Всё. — Может, ещё разок? — Не надо. Дыхание слышно, голос треснул, одна нота чуть ниже. — Звучит не очень. — Зато живое. Остальное поправим. Рик дал мне послушать небольшой кусок записи. Собственный голос зазвучал в наушниках, и это было слишком близко. Гитара звучала чисто. На припеве Рик добавил едва заметный второй голос и тихий ритм, напоминающий шаги по деревянному полу. Я не думал, нравится ли мне запись. Я думал, понравится ли она Сиду. Рик протянул мне флешку. — Черновой вариант. Не переслушивай двадцать раз подряд, покажется, что полное дерьмо. — Уже поздно. — Тогда хотя бы не пиши ночью, что надо всё перезаписать. Я крутил флешку в руках и думал, что могу включить её Сиду хоть сегодня, но точно не стану. Я надеялся, что, когда он услышит её впервые, мы будем не одни. Как будто нам обоим нужна поддержка, чтобы пережить очередное откровение. — В эфир выйдет завтра, наверно, или послезавтра. Нужно отшлифовать, а это не быстро, ну и ведущему надо освободить окно, — сказал Рик. — Нормально? Завтра. Возможно, прям во время барбекю у Лео. Во дворе, пока парни спорят из-за степени прожарки мяса, а Сид ковыряется вилкой в тарелке с салатом. — Нормально, — ответил я, решив, что при парнях нам с Сидом будет немного легче. — Оставь мне контакты ещё раз и никуда не исчезай. Обязательно запишемся ещё. — Я скоро уезжаю. Не знаю точно, когда вернусь. — Туда? — Да. — Не дай себе умереть. Таланты рождаются слишком редко, чтобы ими вот так разбрасываться. Когда я вышел из студии, солнце уже клонилось к закату. Я сел в пикап, несколько секунд всё ещё крутил флешку в пальцах. Телефон завибрировал. СИД: Ты живой? ДЖЕЙС: Микрофон меня отпустил. СИД: С потерями? ДЖЕЙС: Только достоинство. СИД: Как прошло? Я посмотрел на флешку. ДЖЕЙС: Нормально. СИД: Это твоё «нормально» или человеческое? ДЖЕЙС: Человеческое. Я скоро заеду. СИД: Поторопись, умоляю. Один тип сейчас десять минут доказывал Джулс, что пенка в капучино — это воздух и платить за неё он не обязан. ДЖЕЙС: В чём-то он прав. СИД: Отлично. Сам ей это скажешь, когда приедешь. Когда я подъехал к кофейне, Сид и Джулс стояли у выхода. Сид выглядел уставшим, держал в руке кофе со льдом. Джулс была его полной противоположностью. В ярко-жёлтом топе, с огромными серьгами в ушах и выражением неутолимого любопытства на лице. — Привет, будущая звезда местного радио! — крикнула она. — Я требую автограф и приглашение на первый большой концерт! — Я ещё даже не отыграл свой первый маленький. — Отыграешь. У тебя тяжёлый путь к славе, люди любят такое. Сид сел в машину. — Увози меня. — Я всё видела! — крикнула Джулс ему вслед. Сид сполз ниже на сиденье. — Она видела утро? — спросил я. — Сказала, что у нас такая химия, что рядом лучше не зажигать спички. — По-моему, это комплимент. — Вот поэтому я и не хотел тебе рассказывать. Он действительно устал. Под глазами лежали тени, плечи опустились, волосы были слегка влажными у висков. Поймав мой взгляд, Сид всё равно улыбнулся. — Тебе дали копию записи? Я погуглил: так обычно делают, — сказал он. Я кивнул. — Дашь послушать? — Не сегодня. Сид покрутил в пальцах трубочку от кофе. — Она настолько плохая? — Наоборот. — Тогда почему? — Потому что ты начнёшь задавать вопросы. — Я и сейчас их задаю. — Вот видишь. Он посмотрел на меня, прищурившись. — Удобно устроился. — Стараюсь. — Ладно. Но флешку рядом со мной не оставляй. — Учту. — Давай заедем до банкомата. Нужно закинуть деньги на счёт, — попросил Сид. Я остановился возле торгового центра. Сид вышел из машины, отряхивался и зачем-то разминал ноги. Я воспользовался этим и закинул ему в рюкзак россыпь купюр. Почти попался, но только почти. Восемьсот двадцать долларов, собранных с выступлений в баре. Они не могли отменить будущее, не могли оплатить колледж, но оставить их себе я тоже не мог. Мне они были не так нужны, как Сиду. Пока он вносил деньги и ругался на банкомат, который дважды выплюнул мятую купюру, я стоял позади и делал вид, что старательно разглядываю пол. — Ничего не понимаю. У меня не могла быть тысяча триста, я собрал только пятьсот. Он нажал на кнопку. Деньги отправились на счёт. Сид старательно вглядывался в чек. — Девятнадцать тысяч триста. Не густо. — Уже почти половина. — Половина — это двадцать пять. И «почти» не оплачивает колледж. Сид убрал чек в кошелёк и застегнул рюкзак. Поднял на меня взгляд. Я с самым невинным видом изучал рекламу на стене. — Мы ещё поговорим, — сказал он. — Не понимаю, о чём ты. — Конечно. До его дома ехали почти молча. Сид задумчиво вздыхал, а я не спрашивал, о чём он думает. У дома Сид выбрался из машины и на секунду замер, глядя мне прямо в глаза. — Я всё равно верну. — Удачи найти владельца. Он хлопнул дверью машины. Не слишком сильно, но раздражение было явным. Хизер встретила нас на кухне. Сид положил контейнер, который получил от неё утром, на стол. Хизер открыла его и увидела, что половина еды всё ещё там. — У меня был трудный день, и я решил в основном питаться духовно. — Это прокатило с обедом, но ужин будет бездуховно сытным. Она повернулась ко мне. — Ты останешься? Хотелось остаться. Сесть за стол, пить чай и слушать, как Сид спорит с матерью, выдумывая абсолютно бредовые аргументы, а потом подняться наверх и уснуть рядом с ним. Но нужно было заехать домой. Проведать маму, убедиться, что дом всё ещё стоит. — Мне нужно домой. Проведать маму. — Можно с тобой? — спросил Сид. — Нет. Сид обиделся, но виду не подал. Он был у меня дома только один раз, лет десять назад. Тогда я боролся со стыдом, который сделал день невыносимым. Мне было стыдно за отца, за мать, за бутылки, стоящие по всей комнате, за то, что пришлось выгонять Сида домой, когда Джон устроил свой пьяный дебош. Хизер тихо сказала: — Напиши, когда доедешь. Сид подошёл и взял меня за руку. — Если там будет плохо, ты не остаёшься. Без «я привык» и «он такой, когда пьёт». Уезжаешь ко мне. С вещами или без. — Хорошо. — Пообещай. — Обещаю. Я быстро поцеловал его в висок и вышел. До своего дома я ехал медленно. Несколько раз ловил себя на желании свернуть куда-нибудь, сделать несколько кругов по незнакомому району, потянуть время, дождаться, пока Джон уснёт. Оттягивать неизбежное было бессмысленно, но не всё в этой жизни должно иметь смысл. Когда я свернул на свою улицу, в окнах дома ещё горел свет. Через окно гостиной был виден Джон в кресле. Нужно было не выходить из машины, дождаться, пока свет погаснет. Но это были мысли запуганного ребёнка внутри меня. Теперь я стал взрослым, который может его защитить. Я вышел из машины и вошёл в дом. В гостиной орал телевизор. Ведущий новостей говорил о фронтовых сводках, потерях и новых добровольцах. Его голос звучал так же, как если бы он сообщал прогноз погоды. Мама резала морковь на кухне. Джон сидел перед телевизором в кресле. На столе перед ним стояли четыре бутылки, три из них пустые. Я хотел незаметно подняться к себе, но отец выключил телевизор. — Стоять. — Мне некогда. — А зачем пришёл? Я посмотрел на маму. На лице ничего свежего не было. Руки не дрожали. Уже хорошо. — Проведать. — Кого? — Не тебя. Мама опустила нож. — Джейс, всё нормально. Иди к себе. Джон усмехнулся. — Слышал? Всё нормально. Можешь возвращаться к своим новым родственникам. Я повернулся к лестнице. — Не начинай. — Я ещё не начинал. Ты днями дома не появляешься, а потом заходишь проверить, не убил ли я твою мать? Столько благородства, девать некуда. — Просто хотел убедиться, что мама в порядке. — Она была бы в порядке, если бы ты не сбегал отсюда при первой возможности. — Серьёзно? — А что? Все виноваты, кроме тебя. Дом плохой, отец плохой. Один ты святой. — Джон, хватит, — сказала мама. Он даже не посмотрел на неё. — Где был? — На студии. — Песенки записывал? — Да. — Опять про то, как тебя никто не любит? Я сжал зубы, чувствуя надвигающуюся бурю. Решил, что, даже если всё обойдётся, то не хочу оставаться здесь. — Я заберу вещи. — Конечно. Тебя же ждут. Отец поднялся из кресла. Движения были тяжёлыми, и он слегка покачивался. — Кто на этот раз? Тот мелкий? — Не говори о Сиде. Джон улыбнулся. — Значит, угадал. — Оставь его в покое. Я сделал шаг по лестнице, но отец схватил меня за плечо. Пальцы попали прямо на свежую татуировку. Боль ударила резко, до тошноты. — Отпусти. — Что там у тебя? Он сжал сильнее. Край плёнки показался из-под рукава. — Татуировка? — Джон дёрнул ткань футболки. — С ним набил? Я сбросил его руку. Он увидел край волны и усмехнулся. — Парные, что ли? — Не твоё дело. — Господи. Два идиота решили, что это навсегда. — Заткнись. — Я давно заметил, как он на тебя смотрит. Вечно таскался следом, рот открывал, когда ты пел. Удобно, наверное. Вырастил себе преданного мальчишку. Мама резко сказала: — Джон! Я шагнул ближе к отцу. — Я сказал: заткнись. — Неприятно слышать правду? Я всегда знал, что ты педик, но не думал, что будешь долбить в задницу своего лучшего и единственного друга. Первый удар я не успел обдумать. Кулак вошёл в лицо с коротким глухим звуком. Джон отшатнулся, задел стол, и единственная полная бутылка опрокинулась, щедро поливая пол пивом. Отец вытер кровь с губы и улыбнулся, обнажая кривые, жёлтые и полусгнившие зубы. — Решил, что стал взрослым? Мужиком, думаешь, стал? Ты сдохнешь на этой войне, а твоя сучка найдёт себе нового кобеля. С этими словами он бросился на меня. Мы врезались в стену. Я впечатался затылком в штукатурку. Джон ударил меня в скулу, потом куда-то в рёбра. Я согнулся, но смог схватить его за рубашку и ударил коленом. Дальше всё произошло быстро. Я проходил через это сотни раз. Знал, какой рукой он ударит, знал, что в узком коридоре ему не хватит места, чтобы хорошо замахнуться, знал, как ударить его под коленом, чтобы он потерял равновесие. Я оттолкнул его, и Джон упал, поскользнувшись на пиве. В неудачных попытках подняться он оказался стоящим передо мной на коленях. Это выглядело жалко. Я мог остановиться, но перед глазами всё ещё был его рот, изрыгающий мерзости о Сиде так, будто имел на это право. Я ударил Джона ещё раз, потом ещё. — Джейс, хватит! Мама пыталась оттащить меня за плечи, но я почти не чувствовал её рук. Отец уже не пытался отбиваться, он только закрывал лицо ладонями и отползал к стене. Я схватил его за ворот рубашки, поднял и прижал к стене предплечьем. Прямо за горло. Он захрипел. Пальцы вцепились в мою руку, пытаясь ослабить давление. Лицо стало красным, потом немного синим. Я видел это и всё равно не ослабил хватку. — Джейс, ты его убьёшь. Она сказала это тихо, но я услышал. Отпустил Джона, посмотрел на маму и почувствовал отчаяние, смешанное с горечью и стыдом. Отец рухнул на пол и схватился за горло, пытаясь отдышаться. — Зачем ты его довёл, Джейс? Ты же знаешь, какой он, когда выпьет! — Слышал? Даже твоя тупая мать понимает, что во всём виноват ты. — Мама, очнись. Он оскорбил меня, Сида, тебя. Сколько можно это терпеть? — Это правда? То, что он сказал про вас двоих. — Она подняла на меня глаза. — Он сказал только мерзости. Я люблю Сида. — Господи. — Не начинай. — Он же был ребёнком. — Сейчас-то он взрослый. — Ты старше! Ты должен был остановиться! — Между нами ничего не было, и я не признавался ему в чувствах, пока он сам не сказал, что любит меня. — Избавь от подробностей! — Ты хотела правду, так вот она. — Такая правда в моём доме не нужна. Такой сын тем более. Джон поднялся, держась за стену. — Слышал? Собирай свои шмотки и проваливай. Мама не посмотрела на него. Её взгляд был прикован ко мне в ожидании, что я сейчас засмеюсь и скажу, что пошутил, но я просто кивнул и пошёл наверх собирать вещи. В комнате я достал сумку и начал собирать вещи. Джинсы, зарядка, старые струны, футболки, бритва. Руки дрожали, поэтому я заставлял себя складывать всё аккуратно, чтобы успокоиться от монотонных действий и точно всё поместить. Тетради с песнями я положил на самый верх сумки. Из ящика стола забрал фотографию с пляжа. Сиду на ней было лет пятнадцать. Он стоял мокрый, с песком на подбородке и показывал мне средний палец. Снимок я спрятал между страницами тетради. Я спустился вниз, перекинув сумку через плечо. Джон сидел на диване в гостиной с полотенцем у лица. Один глаз уже заплывал. На горле краснел след от моей руки. Мама стояла у окна. Я снял домашний ключ со своего брелока и положил на стол, рядом с разбитой рамкой семейной фотографии, которая, видимо, свалилась со стены, пока мы дрались. — Проваливай, — сказал Джон, когда я открыл дверь. — С удовольствием. Я бросил взгляд на маму, но она даже не обернулась. На улице я несколько раз дёрнул ручку пикапа, прежде чем понял, что машина закрыта и нужно нажать кнопку на брелоке. Сумку бросил на заднее сиденье. Руки тряслись так, что я попал в зажигание только с третьего раза. В кухонном окне всё ещё горел свет, за занавеской двигался мамин силуэт. Я сидел в машине и ждал, сам не зная чего. В конце концов свет в окне погас, и вместе с этим в кармане завибрировал телефон. СИД: Доехал? Я написал: ДЖЕЙС: Да. Удалил. ДЖЕЙС: Сейчас приеду. СИД: Ко мне? ДЖЕЙС: Да. СИД: Жду. Телефон снова завибрировал. На этот раз общий чат. ЛЕО: Завтра в семь. Кто не придёт, тот жопа. СТИВ: Я приду. АДАМ: Куплю газировку, лёд и что-нибудь для Бена. КАЙЛ: Селена ещё думает. Бен хочет «к дядиным странным друзьям». Я смотрел на сообщения и понимал, что завтра не смогу стоять у гриля и делать вид, что я в порядке. ДЖЕЙС: Парни, можно перенести на послезавтра? ЛЕО: Что-то случилось? ДЖЕЙС: Да. МАРК: Ты цел? ДЖЕЙС: Частично. Я теперь бездомный. СИД: Что? ЛЕО: Переносим. Без вопросов. КАЙЛ: Джейс, помощь нужна? У кого ты заночуешь? ДЖЕЙС: Помощь не нужна, заночую у Сида, дальше посмотрим. У дома Сида горел свет на крыльце и на кухне. Дверь открылась раньше, чем я успел дотронуться до ручки. На пороге стоял Сид. Босиком, в старой футболке и с очень печальным лицом. Последнее мне вообще не нравилось. Его взгляд скользнул по моей разбитой губе, скуле и опустился на руки, где на костяшках была размазана кровь. Сид побледнел. — Я убью его. — Нет. — Я не спрашивал разрешения. За его спиной появилась Хизер. Осмотрела меня по той же схеме, что и Сид. Наверно, это семейное. — В дом, — сказала она. Я поставил вещи у стены. Только тогда заметил, что руки всё ещё дрожат. — Можно я переночую? — спросил я. Сид посмотрел на сумку. — Вряд ли это на одну ночь, да? — Мама сказала не возвращаться. Сид тяжело вздохнул, Хизер — тоже. Точно семейное. — Давайте наверх. Обработаем ранения. — Хизер мягко улыбнулась. — Я могу сам. — Сегодня ты уже достаточно делал сам, — резко ответила она. Мы поднялись в комнату. Сид достал аптечку и почти уронил её на стол. Я сел на край кровати. Сид выудил из аптечки антисептик и ватные диски. Руки у него дрожали. Крышка антисептика упала на пол. Он поднял крышку сам и осторожно коснулся ватой моей губы. — Не делай вид, что тебе не больно. — Мне больно. Голос сорвался, и я ощутил, как слёзы застилают глаза. Сид замер, видимо ожидая, что я расплачусь, но я сдержался. — Где болит? — спросил он. — Везде. Хизер принесла чистое полотенце. — Плечо надо посмотреть. Футболка прилипла к смятой плёнке. Когда Хизер снимала её, перед глазами потемнело. Кожа вокруг татуировки была раздражённой и покрасневшей, но сама татуировка не пострадала. Хизер наклеила новую плёнку и занялась костяшками. — Что произошло? — спросил Сид. — Отец сказал, что давно знает. Про меня и про тебя. Наговорил кучу гадостей. Мы подрались, и я… почти его убил. Хизер на секунду остановилась. — Я держал его за горло и не хотел отпускать. — Он жив? — спросил Сид. — Да. — Жаль. Хизер посмотрела на него. — Котик. — Мама, не сейчас. Я смотрел на свои руки. — Мама спросила, правда ли. Я сказал, что люблю тебя. Сид закрыл глаза. — И она? — Сказала не возвращаться. Он резко встал. — Я сейчас поеду туда и уничтожу их обоих! — Нет. — Она твоя мать! Она должна была быть на твоей стороне всё это время! Он издевается над ней, бьёт, а она продолжает защищать этого урода! — Она была моей матерью. Говорить это было горько, но я сказал то, что думаю. То, что чувствовал именно сейчас. Сид подошёл к комоду, открыл нижний ящик и начал вытаскивать свои вещи. — Что ты делаешь? — Освобождаю место для твоего переезда. Он перебросил футболки и шорты на стул, взял мою сумку и расстегнул её. Мои вещи постепенно перемещались в комод, сложенные ужасно криво, но у Сида тряслись руки, и мне было плевать, помнётся ли что-то. Тетради он аккуратно положил на стол, не открывая. — Вот, теперь у тебя есть место для вещей, а значит, ты живёшь в этом доме. Я посмотрел на Хизер, ожидая, что она возразит, скажет, что переночевать — да, но переезд невозможен. — Подтверждаю, — сказала она. — Постелить тебе в гостевой или будешь тут спать? Сид покраснел. — Тут. — Хорошо. Если что, я у себя. Хизер тихо вышла и закрыла дверь, оставив нас одних. Я закрыл лицо руками, хотел переждать несколько секунд, собраться и сказать какую-нибудь глупость, но в голову не приходило ничего смешного. — Ты дома, — сказал Сид, обнимая меня. Я вцепился в его футболку. — Слышишь? У нас. У меня. На кровати, на полу, в этом дурацком ящике. Не возвращайся туда, там не твой дом. Утром мне казалось, что самое страшное — девятнадцать дней. К вечеру я понял, сколько всего можно потерять за один. Я уткнулся лицом Сиду в плечо и позволил себе не держаться, хотя бы сегодня.