Возвратов нет

Утро началось с того, что я пытался не смотреть на плечи Джейса. Это было сложно, потому что Джейс стоял посреди моей комнаты с голым торсом, залитый мягким солнечным светом, и делал вид, что старательно ищет футболку. Его волосы после сна растрепались, на спине остался длинный красный след от складки простыни. А я сидел на кровати и делал вид, что старательно разглядываю стену. — Ты не видел мою футболку? — спросил Джейс. — Неа. — Ты на ней сидишь. Я посмотрел на своё бедро, под ним действительно лежала футболка. — Она сама сюда заползла. — Конечно. — Не смотри на меня так, будто я держал её в заложниках. Джейс подошёл ближе, наклонился, смотря мне прямо в глаза, медленно вытащил футболку и, прежде чем отстраниться, легко коснулся моих губ. — Сегодня тату, — сказал он, натягивая футболку. — Сказал так, будто поедем на казнь. — Это ты бледнеешь от одного слова «тату». — Я просто задумчивый. — И бледный, как овсянка. — Овсянка полезная. — Грустная и невкусная. Я бросил в него подушкой, которую он, конечно, поймал. Легко, как будто тренировался отражать мои нападения всю жизнь. — Если передумал или очень боишься, то можем не идти. Я ненавидел, когда он оставлял мне возможность сбежать. Потому что часть меня сразу хотела воспользоваться ей, схватить обувь, достоинство и остатки нервной системы и спрятаться где-нибудь под кроватью. Но другая часть, более тупая, думала, что маленькая пустая доска на волне — это, возможно, единственная надежда, что наше «потом» когда-нибудь всё же случится. — Нет, — сказал я. — Мы идём. — Уверен? — Нет. — Тогда почему идём? — усмехнулся Джейс. — Потому что если ждать уверенности, я умру стариком без татуировок, без приключений и с огромным списком причин, почему мне это всё было не нужно. Он сел рядом со мной на кровать. Матрас прогнулся, плечо Джейса коснулось моего, и страх стал бледнее на фоне тепла его тела. — Это не обязательно должно быть сегодня, — сказал он тише. — Должно. — Почему? — Потому что завтра ты поедешь в студию, — сказал я. — Потом будет ещё что-нибудь. Потом ещё. А потом ты уедешь, и я буду сидеть и думать, что мы могли сделать это, но не сделали, потому что я боялся иголки. — Я знаю, что ты боишься не иголки. — И её тоже. Не обесценивай мою многослойную трусость. На кухне мама встретила нас кофе и лицом женщины, которая уже обо всём догадалась, но решила дать нам шанс самим испортить ей утро. — Вы подозрительно собранные, — сказала она. — Мы всегда такие. — Конечно, котик. Джейс сел за стол и взял кружку, которую она поставила перед ним так естественно, будто он жил у нас годами. Я заметил это и почувствовал странную боль где-то под рёбрами. — Мы сегодня сделаем тату, — сказал я. Хизер замерла ровно на секунду. Я ждал лекции. Прямо чувствовал, как она собирается в воздухе: «Сид, это навсегда», «вы уверены?», «в вашем возрасте». Я даже заранее подготовил выражение лица человека, который всё понимает, но всё равно поступит по-своему. Мама только отпила кофе. — Маленькую? — Да. — Где? — На плече. — Что именно? Я посмотрел на Джейса, потом снова на неё. — Гребень волны. И пустая доска на нём. Она не спросила, почему пустая. Мама умела не открывать двери, за которыми стояли все наши чудовища, и я был ей за это благодарен сильнее, чем мог выразить словами. — А потом добьём человечков, — добавил я, потому что я пошёл характером явно не в мать и никогда не мог вовремя закрыть рот. Джейс тихо поставил кружку на стол. Мама посмотрела на нас обоих. В её взгляде было что-то мягкое и грустное, от чего хотелось и отвернуться, и одновременно попросить её о жалости. — Хорошо, — сказала она. — Просто хорошо? — А ты хотел, чтобы я устроила сцену? — Немного. Для атмосферы. — Могу запретить набивать какую-нибудь чайку с ножом, если тебе хочется драмы. Я медленно повернулся к Джейсу. — Это ты ей рассказал? — Нет. — Почему все знают про чайку с ножом? — Потому что я знаю вас очень давно и точно уверена, что это именно та глупость, которую вы могли бы выбрать, — сказала мама. — Я чувствую себя разоблачённым. — Это называется репутация. После завтрака мама заставила нас съесть фрукты «для баланса во вселенной», хотя никакой виноград не мог уравновесить вселенную, где рука об руку шли отъезд любимого человека на войну и решение набить с ним парные татуировки. До салона мы ехали под приятный треск музыки на радио. Песня совершенно не подходила к моему внутреннему состоянию. Я смотрел в окно, потом на руки Джейса на руле, а когда одна из них переместилась на моё колено, я снова резко отвернулся к окну. — Ты дрожишь, — сказал он. — Это от предвкушения. Скоро я стану холстом для искусства. — Больше похоже на ужас. — Искусство часто ужасает. — Особенно маленькая волна на плече. — Ты не понимаешь масштабов трагедии. Джейс усмехнулся и крепче сжал моё колено. Тату-салон оказался на углу, между магазином комиксов и прачечной. Отлично, если всё пройдёт плохо и я опозорюсь, то смогу потом побаловать себя супергеройским комиксом или сразу отстирать свою честь. Вывеска над дверью была выцветшей, но читаемой, внутри пахло мылом, металлом и антисептиком. Мастер оказался худым мужчиной с седыми висками, с татуировками до самых пальцев и таким спокойным, будто он насмотрелся на столько людских ошибок, что перестал их замечать. — Что делаем? — спросил он. Джейс достал из кармана сложенный листок с эскизом. Я не знал, когда он успел его нарисовать. На бумаге была тонкая линия волны, гребень, пена и маленькая доска под ним. У меня перехватило дыхание. — Ты это сам придумал? — спросил я. — Ночью, пока ты спал. Мастер взял листок, посмотрел, кивнул. — Хороший эскиз, тату будет смотреться аккуратно. Парная? — Да, — сказал Джейс. Он сказал это так спокойно, как будто слово «парная» попало в самое сердце и взорвалось в нём фейерверками только у меня. — Кто первый? — Он, — сказал я и указал на Джейса. — Он, — одновременно сказал Джейс, указывая на меня. Мастер посмотрел на нас поверх листка. — У вас обоих, похоже, сильное чувство ответственности. — Мы работаем над этим, — ответил я. Первым всё-таки сел Джейс. Мы решили этот спор по-мужски. Сыграв в камень-ножницы-бумага. Я сел рядом и попытался не выглядеть человеком, который вот-вот передумает. Джейс закатал рукав футболки. Мастер отпечатал эскиз у него на коже и показал ему в зеркале. — Так? Я встал и подошёл поближе, чтобы посмотреть. Волна, доска, место для человечка. — Так, — сказал я, будто это мне сейчас начнут впечатывать в кожу обещание о возвращении. Зажужжала машинка, и я вздрогнул. Джейс смотрел на меня с ухмылкой. — Это мне больно, если что. — Я очень эмпатичный. — Ты напуганный. — Одно другому не мешает. Игла легко касалась его кожи. Джейс почти не изменился в лице. О том, что он чувствует боль, говорили только его пальцы, крепче сжавшие подлокотник. От того, что я это заметил, мне стало легче. Не потому, что я хотел, чтобы ему было больно. Просто Джейс всегда так хорошо держался, будто ему выдали инструкцию к эмоциям. Я хотел, чтобы рядом со мной он откладывал её в сторону. — По шкале от одного до десяти? — спросил я, имея в виду уровень боли. — Где-то три. — Ты врёшь. — Четыре. — Уже лучше. — Если учитывать, что ты смотришь так, будто меня режут пополам, то даю все пять. Мастер хмыкнул. — У вас всегда так? — Это мы ещё сдерживаемся, — сказал я. Джейс улыбался, а на его плече линия за линией появлялась волна. Маленькая. Такую легко спрятать под футболкой, но так было даже лучше. Наша маленькая тайна, наше тайное «мы». Когда мастер закончил, Джейс встал у зеркала. — Ну? — спросил он. — Я должен сказать что-то нормальное? — Хотелось бы. — Очень красиво. Почти не наводит на мысли о том, по какому она поводу. — Почти? — Не будем завышать ожидания. Он улыбнулся, но глаза у него были тёмные и серьёзные. Джейс смотрел на свою татуировку, будто она была дверью, которую он сам открыл и теперь не знал, как побороть страх перед шагом в неё. Настала моя очередь. Я сел в кресло и почувствовал себя неуютно, будто мне сейчас придётся встречаться со всеми последствиями всех своих решений разом. — Руку, — сказал Джейс. — Это обязательно? — Нет. Но я, конечно, протянул ему руку. Он сжал мою ладонь в своей, и я понял, что Джейс думает о том, что теперь мы связаны не только чувствами и разговорами. Теперь нас свяжет ещё и эта маленькая деталь, которая будет напоминать ему об обещании вернуться. Мастер приложил рисунок к моему плечу. — Глянь. Я повернулся к зеркалу. Бледная синяя волна на моей коже выглядела одновременно чужой и до ужаса правильной. Будто моё тело знало, что она должна появиться там ещё задолго до того, как мы с Джейсом приняли это решение. — Хорошо, мне нравится. Когда машинка включилась, я стал разглядывать потолок, чтобы не смотреть на мастера и его подготовку к работе. Я старался думать о чём-нибудь величественном: об океане, силе духа, древних воинах. О том, что некоторые люди рожают детей, а я тут драматизирую небольшую линию на плече. Игла коснулась кожи, и все древние воины покинули чат. — Охренеть, — сказал я. — Больно? — Нет. Восхищаюсь технологическим прогрессом в искусстве. Мастер кашлянул, пряча смех. Джейс погладил пальцем мою ладонь. — Главное, дыши. — Ты думаешь, что после паники в саду стал властелином моих лёгких? — Да. Я хотел возмутиться, но в этот момент боль стала ровнее. Она шла по коже горячей царапиной, и в ней не было ничего страшного. Вот игла. Вот линия. Вот Джейс рядом. Вот моё плечо. Вот волна, которая останется. Я мог это выдержать. От осознания стало так странно, что я чуть не рассмеялся. — Что? — спросил Джейс. — Кажется, я жив. — Я горжусь. — Не слишком рано? Вдруг я ещё умру на финальном завитке? — Всё равно умрёшь героем. — Ты сегодня такой романтичный. — Очень. — Джейс наклонился ближе. Мастер поднял глаза на нас, потом опустил их обратно на машинку. — Сидеть спокойно, Ромео и Ромео. Я почувствовал, как у меня вспыхнули уши. — Это официальное предупреждение? — Это просьба не мешать мне работать. Джейс отвернулся, но плечи у него дрожали от смеха. Когда всё закончилось, я не сразу встал. Наверное, потому что боялся увидеть. Пока я не видел татуировку, она была решением. А в зеркале должна была стать фактом. — Пойдём, посмотришь, — сказал Джейс. — А если мне не понравится? — Тогда скажешь, что это моя вина. — Это и так твоя вина. Я поднялся и подошёл к зеркалу, разглядывал тонкие линии и думал о том, что Джейс придумал хороший эскиз. Любой человек посмотрит и подумает, что татуировка про серфинг. И только мы двое знали, что она о боли, об ожидании, о любви. О нас. — Ну? — спросил Джейс. — Мы идиоты. — Это уже было известно. — Теперь подтверждение этого можно свести только лазером. — Нравится? Я кивнул и Джейс расплатился с мастером. Мы вышли на улицу с инструкциями по уходу, заклеенными плечами и ощущением, что сделали что-то одновременно ужасно глупое и единственно правильное. Солнце ударило по глазам. Асфальт пах жарой. Рядом кто-то ругался по телефону, из прачечной вышла женщина с корзиной белья, а мир снова вёл себя так, будто не заметил, что мы только что оставили на себе маленькое обещание. Джейс остановился у пикапа. — Что? — спросил я. Он не ответил. Просто посмотрел на меня, потом осторожно взял за подбородок. — Нас могут увидеть, — прошептал я. — Плевать. — Так же шёпотом ответил Джейс и поцеловал меня. Не быстро, не долго, как несколько раз до этого. Мягко, спокойно. Но на улице, у машины, среди белого дня! Где были люди, мнения и прочая мерзость. Я замер, и Джейс отстранился первым. Я оглянулся. Женщина с корзиной белья уже ушла. Мужчина у магазина комиксов был занят сигаретой. Машины ехали. Солнце светило. Ничего не произошло. Никто не умер. Никто не закричал. Небо не разверзлось, чтобы высказать нам своё осуждение. Дома мама заставила нас показать татуировки и разглядывала их так серьёзно, будто принимала у нас экзамен. — Маленькие, — сказала она. — Разочарована? — Удивлена, что вы выбрали что-то действительно красивое. — Ну мам. — Я поддерживаю. — Как-то это не так ощущается. Она взяла мои инструкции по уходу, потом инструкции Джейса, сравнила их, будто ожидала, что у нас могут быть разные предписания. — Не чесать. Не трогать грязными руками. Не лезть в океан. — Мы знаем. — Сид. — Я слышал. — Сид. — Я не полезу в океан. — И Джейса не потащишь. — Почему сразу я? Хизер посмотрела на меня. — Потому что Джейс выглядит как серьёзный человек, а ты — как ходячая катастрофа, которая в приступе драматизма захочет утопиться. Джейс засмеялся. — Я ненавижу, когда семья объединяется против меня. — В этом и есть смысл семьи. Иногда мы объединяемся против друг друга, но не перестаём любить и уважать, — сказала мама. Слово «семья» повисло в кухне так внезапно, что я на секунду перестал дышать. Хизер будто сама поняла, что сказала больше, чем собиралась. Джейс опустил взгляд на стол. Я посмотрел на него, потом на маму, потом на свои руки. Семья. Господи. Кто-нибудь мог бы предупреждать перед такими словами, желательно сиреной. Вечером мы с Джейсом сидели на крыльце. Плечо ныло. Не сильно, но постоянно, напоминая о себе каждый раз, когда я двигался. Джейс сидел на ступеньке ниже, вытянув ноги. Старая футболка чуть сползла с плеча, и край повязки выглядывал из-под ткани. Я смотрел на него слишком долго. — Что? — спросил он. — Ничего. — Подозрительный ответ. — Я просто смотрю. — На что? — На тебя. Он повернул голову. Вечерний свет мягко ложился ему на лицо. — Ужасное хобби, — сказал он. Я сел рядом с ним. Где-то в соседнем доме лаяла собака, воздух пах травой и дымом от чьего-то гриля. Мир был слишком спокойным и обычным. Это даже мешало думать о будущем. — Я думал, будет страшнее, — сказал я. — Делать тату? — Нет. Мы. Джейс не ответил сразу. — А стало? Я пожал плечом и тут же пожалел, потому что заболела кожа под повязкой. — Больнее, но страшнее точно нет. Может, потому что уже было страшнее некуда. Иногда мне кажется, я могу выдержать больше, чем думал, а иногда мне кажется, что это ловушка и сейчас сверху упадёт наковальня. — Наковальня? — Ну, как в мультиках. Джейс улыбнулся, потом взял мою руку. Наши пальцы уже привычно переплелись. — Джейс? — М-м? — Я люблю тебя. И я не знаю, можно ли любить сильнее. Он сжал мою руку. — Я тоже тебя люблю. Каждый раз, когда ты смотришь на меня, целуешь, произносишь эти три слова вслух — мне хочется радоваться, как будто я ребёнок. — А ещё я хочу, чтобы ты вернулся, — я замолчал, потому что сам не понимал, как сказать. — Я правда хочу. Даже если всё будет странно и как будто неправильно. Даже если ты изменишься, если я изменюсь. Даже если мы будем смотреть друг на друга и не понимать, как быть дальше. Джейс молчал так долго, что я уже пожалел обо всём сказанном. Это была моя любимая жизненная стратегия: сказать правду и сразу захотеть вернуть слова обратно. — Я тоже хочу вернуться, несмотря ни на что. Живым или не совсем, но я хочу снова однажды держать тебя за руку, целовать и смеяться над твоими шутками, — сказал он наконец. Слова были тихими, и я знал, что правда давалась ему ещё тяжелее, чем мне. Я кивнул. Он повернулся и поцеловал меня в висок. Мы сидели на крыльце, пока лимонад не стал тёплым. Из дома слышалось, как мама что-то напевает, делая домашние дела. Завтра Джейс должен был ехать в студию, и я старательно не думал об этом больше трёх секунд подряд. На моём плече под повязкой ныла маленькая волна. На его — такая же. И где-то в самом центре этой волны-вселенной, на двух пустых досках, было место для будущих нас. Не навечно счастливых, не спасённых, не уверенных в том, что всё будет хорошо. Просто тех, кто однажды доберётся до «потом» и попробует удержаться на ногах.