Созвездие моей боли

Бумаги формата А4 бесшумно легли на белоснежный мрамор. Юнги взглянул на заголовок и не испытал ни малейшего удивления. Это было бы странно, если бы их не было. Он поднял голову, встречая хмурый взгляд Намджуна. Тот был одет с иголочки, как и подобает отцу семейства, выдающему замуж сына. Церемония, хоть и скромная, но с соблюдением всех традиций, подходила к концу. - Ознакомься и подпиши, прежде чем возьмешь моего сына за руку, – fльфа смотрел сверху вниз, в его позе читались беспомощность и жалкое смирение. Ким прекрасно понимал, что на самом деле он не сына отдает, Юнги нужны были акции его компании. Он честно предлагал Мину сделку, не затрагивая своего ребенка. Но интерес Юнги к омеге вырос в разы, и он искренне не понимал, почему Ким так оберегает своего отпрыска. Ведь рано или поздно он все равно выгодно пристроил бы свое чадо. Или, возможно, в этом и заключалась вся суть? Намджун не получит ни-че-го. Холодные пальцы Юнги коснулись бумаги. Его взгляд, лишенный всякого выражения, скользнул по строчкам, а на губах появилась едва заметная усмешка. Всего четыре пункта. Первый: запрет на «насильственное» вывоз омеги за пределы Южной Кореи. Второй: контроль за его питанием, «в случае совместного проживания». Третий: полное исключение супружеских обязанностей «в любом проявлении». Четвертый: право омеги жить там, где он пожелает, «в собственном доме». Взамен Юнги получал желаемое. Этот договор был идеален, и ему даже стало немного досадно, что он не составил его сам. Было бы любопытно понаблюдать за реакцией папаши, так ревностно оберегающего своего птенца от супружеского долга. - Устно заключим еще что-нибудь? – легкомысленно поинтересовался альфа, ставя подпись. - Скорее, это будет просьба, Мин Юнги, – отчаянно прошептал Джун. – Можешь пообещать мне: если Чимин встретит того, кого полюбит его сердце, ты отпустишь его? Тебе ведь не мой сын нужен… Юнги заметил, как глаза напротив слегка заблестели. Ему было все равно. Он просто моргнул, его взгляд остался непроницаемым. «Альфы не плачут», – хотел бы сказать Мин, но замолчал. Альфа поставил подпись, не отрывая взгляда от Намджуна. В его глазах не было ни тени сомнения или колебания. Он получил то, что хотел. Этот договор был лишь формальностью, подтверждением сделки, которая уже давно была заключена в его голове. - Просьба принята. – «Но не одобрена» осталось в голове Мина. Он не собирался давать никаких обещаний, кроме тех, что были прописаны в договоре. Любовь? Это слово не имело никакого значения в его мире. Намджун, казалось, не услышал его слов. Его взгляд был прикован к подписи Юнги, словно он искал в ней подтверждение своим страхам. Он знал, что отдает своего сына в руки человека, который не будет его жалеть. Но другого выхода у него не было. Слова Джина создали не правильное первое впечатление Юнги о Чимине. Но когда он увидел его своими глазами, в голове промелькнула мысль: "пустой", а запах который исходил от омеги сильно горчил, отдаленно напоминая не любимую сакуру. Да Чимин пах сакурой и выглядел совершенно разбитым и потерянным. Он постоянно неловко озирался, ища отца. Слезы наворачивались на глаза, но не смели пролиться по острым скулам. Мин не мог понять, что творится в его душе. Руки омеги дрожали, ледяные в момент обмена кольцами. Он всем своим существом кричал о несправедливости, но вокруг, казалось, никто не замечал. Общество принимало браки по расчету как должное, выгодно пристроить сына было обычным делом. Юнги не удостоил своего мужа должным вниманием. Если честно, ему было наплевать на все. День и вечер вымотали его настолько, что раздражение начало нарастать. Привычное чувство теперь окутывало его с ног до головы. Желание поскорее избавиться от назойливых взглядов стало первостепенным. Юнги едва заметно кивнул охранникам, давая понять: "сейчас же". — Не ожидал, что ты свяжешь себя браком по расчету, — знакомый насмешливый голос настиг Мина почти у выхода. — У тебя ведь есть всё, теперь и любви захотелось? Юнги сразу понял, кто посмел ему дерзить. Такой наглец в этом мире был лишь один. Чон Хосок. Партнер по бизнесу, изворотливый ублюдок, исчадье ада и вечная головная боль Мин Юнги. Судьба свела этих альф еще в Японии, и теперь их пути неразрывно связаны. Мин считал его почти равным себе, но Чон лишь фыркал: «Дорасту до тебя, убью». - Любовь? – Юнги выдавил из себя смешок. Единственное не посильное ему чувство в это чертовом мире. Как это? Как это влюбится? Можно ли сравнить это с тем, что атеист внезапно уверовал в бога? Как какое-то внезапное прозрение? Что вообще представляет собой это чувство? У него любовь к своей работе, любовь к убийствам, и, если сравнения будут схожи он не хотел бы любить. - Через полтора часа в Ханои, или тебе нужно больше времени на брачную ночь? – Хосок как всегда ядовит. Юнги лишь усмехнулся про себя. Хосок всегда появлялся в самый неподходящий момент, словно призрак, чтобы подлить масла в огонь. Но сейчас у него не было ни сил, ни желания вступать в перепалку. Он лишь махнул рукой, давая понять, что разговор окончен, и направился к машине, где его уже ждали. Чимин чувствовал себя марионеткой, чьи нити дергал невидимый кукловод. Каждый его шаг, каждое слово – все было предопределено. И самое страшное – он сам дал на это согласие, поддавшись на слезы отца, на жалкий вид сильного человека, ставшего вдруг таким уязвимым. Эта слабость, которую он увидел в отце, парадоксальным образом стала его собственной тюрьмой. Теперь, глядя на Мин Юнги, он видел лишь холодную стену, за которой скрывалась чужая жизнь, чужие проблемы. Он был лишь разменной монетой, пешкой в чьей-то игре. И эта мысль обжигала сильнее любого огня. Он хотел кричать, но голос застрял в горле. Хотел бежать, но ноги приросли к полу. Оставалось лишь сидеть, ощущая, как мир вокруг него рушится, а надежда тает, как снег под палящим солнцем. Он вспоминал слова Тэхёна, полные отчаяния и мольбы. Вспоминал, как сам Джин, обычно такой уверенный и властный, выглядел потерянным и испуганным. Но даже эти воспоминания не могли заглушить горечь предательства. Ведь обещания, данные в момент слабости, оказались пустым звуком. А слова Джина, сказанные с такой легкостью, стали приговором. " Постарайся сохранить семью, не доставляй отцу проблем. Бизнес и так на грани краха" – как будто это было так просто. Как будто его собственное счастье не имело никакого значения. Чимин закрыл глаза, пытаясь унять дрожь. Он чувствовал себя потерянным, одиноким, преданным. И в этой тишине, наполненной болью, он задавался вопросом, который эхом отдавался в его опустошенной душе: "За что?" За что ему это наказание? За что такая жестокая расплата за то, чего он не совершал? Он был лишь жертвой обстоятельств, игрушкой в руках судьбы, которая, казалось, решила сыграть с ним злую шутку. И теперь, сидя рядом с этим незнакомым альфой, он чувствовал лишь пустоту и безысходность. По мнению альфы омега слишком громко думал. Он мог понять, что происходит в голове его новоиспеченного супруга. Его зажатость и учащенное дыхание кричали громче любых слов, выдавая то, что так старался скрыть. Каждый вздох был коротким и прерывистым, словно легкие не могли получить достаточно воздуха в этом напряженном пространстве. Внезапно, взгляд альфы упал на кольцо на его пальце. Оно было холодным и тяжелым, символом сделки, которую он заключил. Он сжал кулак, чувствуя, как металл впивается в кожу. Этот брак был не по любви, это было очевидно. Но, возможно, в нем было что-то большее, чем просто расчет. Что-то, что он еще не успел понять. Он посмотрел в окно. Ночь была темной и беззвездной. Казалось, весь мир замер в ожидании. И Юнги тоже. Он ждал. Ждал, что принесет ему этот новый, неожиданный поворот судьбы. Машина плавно остановилась и Чимин поднял взгляд проходя в свою новую жизнь. Дом в современном стиле, выполненный с акцентом на геометрическую чистоту и минимализм, вдруг оказался неожиданно мрачным – будто поглотил свет. Обилие темного бетона, матовых стекол и черных металлических элементов, казалось, не просто подчеркнуло стиль, а ушло в экстремаль: стены, как палубы корабля, плотно обступили пространство, лишив интерьер естественной прозрачности. Окна хотя и большие оказались не естественно темными, пропуская свет, но не настроение. Внутри – холодные оттенки серого, чёрного дерева и темной мебели, словно все было вырезано из ночного пейзажа. Даже светильники, размещенные по углам, излучали теплый, но приглушенный свет, будто старались не ослепить, а удержать в тревожной атмосфере. Такой дом не приглашает – он вызывает ощущение уединения и одиночества в которой человек становится частью пространства, а не его хозяином. В доме находились пожилой бета, привлекательный альфа и обаятельный омега. Прибывшего встретили по-разному, и омега ощутил явную неприязнь к последнему. Инстинктивно он скривился от смешанных запахов его мужа и этого миловидного. Пожилой бета тут же окружил его заботой, а альфа с радостью и рвением предложил свои услуги. Омега, представившийся Ёнджуном, проводил его в гостевую, где витал аромат жасмина и ветивера. Он сообщил, что другая комната еще не готова. Чимин насторожился. Ехидная улыбка Ёнджуна вызвала у него подозрение – явно что-то нечисто. Вроде бы, все шло гладко. Он даже не обмолвился ни словом с Юнги, совершенно не понимая, как себя вести. В гостевой, просто лежа на кровати, он смотрел в серый потолок. Этот дом кардинально отличался от его пентхауса, подаренного отцом в студенческие годы. Там все было светлым и ярким, с милыми подушками и пушистыми коврами. Его маленький мир был создан им самим, каждая деталь имела смысл. А здесь? Черно-серые стены и тусклый свет. Он знал, что может привыкнуть или переделать все под себя, но разум кричал: "Это не твое, уходи!" Омега наконец дал волю слезам. Они хлынули потоком, затопляя ненавистный дом и его обитателей. Тихие всхлипы он глушил подушкой, разрываясь от боли. Утомленный слезами, он погрузился в короткий сон, но резкий скрип двери вырвал его из объятий Морфея. В полумраке он увидел совершенно обнаженного омегу, чья улыбка, одновременно торжествующая и вызывающая отвращение в глазах Чимина, заставила его застыть. Следом за ним вошел его муж. Пак, не веря своим глазам, несколько раз моргнул, резко сел и издал тихий вздох. Юнги, с обнаженным торсом, следовал за Ёнджуном, его взгляд был полон похоти и желания. На этот тихий звук оба обернулись. Омега смотрел с издевательской усмешкой, а альфа лишь мельком окинул взглядом источник шума, словно тот был чем-то обыденным. - Ты решил устроить приветственное представление моему мужу? – холодно произнес альфа, стягивая спортивные штаны вместе с бельем. - Я и не знал что он тут. – Соврал он. Чимина пронзила молния. Он замер, его лицо выражало полное неверие. Что происходит перед его глазами? Его муж изменяет ему на его глазах? Но как это вообще можно назвать изменой? И как это вообще можно назвать? Ёнджун, подобно пантере, медленно приблизился к кровати. Улыбнувшись, он оперся на колени, сильно прогнулся в пояснице и плавно покачал бедрами, словно приглашая Юнги к действию. Альфа бросил быстрый взгляд на своего мужа, затем направился к своей цели. Присутствие Чимина внутри него вызвало какое-то новое, будоражащее ощущение, побудившее его действовать немедленно. В этот момент Чимин словно перестал существовать. Он видел этот безразличный взгляд своего мужа, направленный на него. В тусклом свете Юнги казался еще более жестоким. Стальные мышцы под белоснежной кожей перекатывались, рельефный пресс напрягся. Лицо было расслабленным, губы поджаты, а черные волосы собраны на затылке. Но его жестокость проявлялась сейчас, когда он подходил ближе к Ёнджуну и, не стесняясь, ласкал свой массивный член, покрытый венами и выделяющий естественную смазку. Омега, благоухающий жасмином, занял идеальную позицию. Чимин видел все с расстояния вытянутой руки. Ему хотелось сбежать, закрыть глаза, лишь бы не видеть этого. Но вот член его мужа резкими движениями вошел в чужое тело, и раздался стон наслаждения. Пошлые звуки наполнили комнату, ароматы раскрылись, заполняя его легкие. Разум кричал: "Беги!" Но он словно прирос к этой чертовой кровати. Пак чувствовал, как внутри него разрывается что-то важное — надежда. Слезы текли по щекам, но он не мог остановить их. Он был пленником собственного ужаса и боли, наблюдая, как его муж властно брал другого, словно это было нормой, словно его чувства не имели значения. Юнги двигался уверенно и безжалостно, не скрывая своего желания и власти. Его глаза блестели холодным огнем, а губы изредка искривлялись в насмешливой улыбке, словно он наслаждался не только физическим актом, но и страданиями Пака. Ёнджун же, напротив, казался полностью поглощенным моментом, его тело изгибалось в такт движениям, а лицо выражало смесь удовольствия и триумфа. Время словно остановилось. Пак ощущал, как его мир рушится на глазах, а голос внутри кричал о помощи, но никто не слышал. Он хотел кричать, бежать, исчезнуть, но оставался прикованным к кровати, словно заколдованный. Резкий рывок за пряди волос вернул его к реальности, но момент был упущен. Юнги с неумолимой силой притянул его к себе, жадно впиваясь в пухлые, влажные от слез губы. Поцелуй был напористым, полным грубой страсти, кусающим и сминающим, несмотря на сопротивление. Чимин издавал приглушенные звуки протеста, но крепкая хватка за волосы вынудила его приоткрыть сомкнутые губы. Альфа ворвался внутрь, углубляя поцелуй, прокусывая нежную плоть до привкуса металла. Издав утробный стон в губы мужа, он кончил в Ёнджуна с ярким оргазмом, который лишил его сил, а разум постепенно возвращался из тумана. - Прости, – выдохнул альфа едва слышно, глядя в глаза, полные боли и отчаяния. Чимин, спотыкаясь, выбежал прочь, столкнувшись с пожилым бетой. Тот, возможно, ставший невольным свидетелем унизительного поступка своего господина, молча увел молодого супруга в покои хозяев. Впервые Юнги оставил Ёнджуна, не удовлетворив, но раскаяния он не испытывал. Его терзали мысли о собственном странном поведении. Когда именно возникло желание унизить Пака таким образом? И почему его оргазм оказался настолько всепоглощающим, что голова пошла кругом? Неужели к его репутации теперь добавится ярлык "извращенца"? Он был зол на себя, раздражен собственной физиологией и неуправляемыми инстинктами. Ни ледяной душ, ни стремительная скорость не смогли остудить его пыл. В Ханое царит атмосфера умиротворения, но внутреннее смятение альфы не утихает. — Настоящий извращенец, — с заливистым смехом констатировал Хосок. Уже который час они потягивали крепкий алкоголь, но ни одна капля не приносила Юнги долгожданного облегчения. Он решил поделиться с Чоном произошедшим, но тут же пожалел о своем решении. — Могу предположить, что ты — извращенец, и привкус крови возбудил тебя сильнее обычного. Но это если копать глубже, — Хосок, откинувшись на спинку кресла, потягивал виски. — Или же ты действительно извращенец. Тебя заводит секс втроем, но тебе и в голову не приходило, что твой муж мог оказаться еще не познавшим близости? Боже, ты сломал психику сыночку Кима! — Я принес свои извинения, — безразлично ответил альфа. Он сожалел о том, что открылся Чону, но в этом огромном мире не было никого другого, с кем он мог бы так откровенно обсудить случившееся. — Да ладно! — Глаза альфы расширились, брови взлетели вверх. Эмоции, мелькавшие на его лице, всегда были такими яркими и искренними, что Юнги ему завидовал. Сам же он привык держать все в себе. — Даже когда ты спалил две тонны моей дури, ты не удостоил меня извинениями. Эй, ледышка, я начинаю ревновать, знаешь ли. Юнги усмехнулся, растягивая губы. Чон Хосок. Чертов Чон, мать его Хосок! Почему он такой живой? Всегда свободный в своих словах и поступках, всегда себе на уме и живущий полной жизнью. Раньше Мин никогда бы не подпустил к себе такого человека, но сейчас, остро ощущая свое одиночество, он охотно шел на контакт. — Ладно, бывай. — Юнги дважды похлопал альфу по плечу, прежде чем вновь укрыться в своей ледяной броне. Люди в этом мире превращаются в силуэты, за которыми скрываются тайные мотивы. Улыбки кажутся масками, а слова — ловушками. Попытка протянуть руку часто оборачивается тем, что её кусают или используют в своих целях. Юнги обитает в собственном коконе, откуда и управляет хаосом, не страшась вести грязные игры. Холод не только внутри него, он пронизывает воздух этого мира. Он помнит липкий страх предательства, когда сердце перестает биться в унисон с миром. Одиночество стало единственной защитой, единственным убежищем, где можно не ждать удара в спину. Но эта же защита превратилась в клетку, из которой нет выхода. Часто боль не умещается в словах. Она прорывается сквозь них, заставляя говорить не о себе, а о том, что она отнимает: силу, покой, способность мыслить. Чимин чувствует, как теряет контроль над собой, а мысли начинают блуждать по лабиринту. «А вдруг?», «А если?». Он буквально пожирает себя размышлениями, встречая рассвет слезами и прокушенной губой. Отвращение накатывает с новой силой, и его вновь выворачивает. Ему бы сейчас чай с имбирем, чтобы заглушить тошноту, но выйти из комнаты он еще не готов. Он даже не может предугадать, что выкинет Ёнджун на этот раз. Почему Чимин показал себя таким уязвимым? Он просто разревелся и выбежал, не обозначил свои границы, просто сбежал. Он и не ожидал чего-то особенного, но произошедшее явно было спланировано омегой. Пак не любит такие игры, да и вообще он не азартен. Ему хорошо жилось в своем мире, но его вырвали оттуда, втоптали в грязь, очернили и использовали. Так поступила с ним его семья, так же поступил и его муж. Сокджин дал неверное наставление, было бы проще, если бы он сказал: «Выгрызай свое счастье сам». С правильным советом он бы принял другое решение, не сидел бы, заливаясь слезами, а наслаждался бы тем, что ему не придется думать о похоти своего мужа. Теперь никто ведь не вправе указывать ему, как себя вести? Нет заботливого отца или недовольного Сокджина, которые говорили: «Чимин-а, это тебе не подходит!», «Чимин-а, это не твое», «Чимин-а, люди будут осуждать!». Мин Юнги, вероятно, будет совершенно безразличен к тому, чем занимается его муж, так что вместо слез он попытается жить обычной жизнью.