Точка невозврата

Штаб-квартира DSO. Вашингтон, округ Колумбия. Три дня спустя. Алекса ненавидела отчёты. Не сам процесс — она умела писать чётко, сухо, по делу. Ненавидела то, что отчёты означали: война закончена, можно расходиться по домам, забудьте всё, что видели, вот вам справка о психологической стабильности и талон на бесплатный кофе в столовой. Она сидела в маленьком кабинете на четвёртом этаже, перед тускло светящимся монитором, и перечитывала свой отчёт об операции «Некротоксин» уже в пятый раз. Пальцы застыли над клавиатурой. Курсор моргал в конце предложения: «Образцы уничтожены. Объект ликвидирован. Потери: 2». Два. Сардина и Коготь. Она даже не знала их настоящих имён. — Рейд, — раздался голос секретарши из отдела кадров. Женщина лет пятидесяти с лицом, которое видело столько бумаг, что могло бы заменить собой любой архив, стояла в дверях с новой стопкой папок. — Ваш отчёт готов? — Готов, — Алекса нажала «печать». Принтер зажужжал, выплёвывая лист за листом. — Отлично. — Секретарша водрузила стопку на край стола. — Вот ещё формы. Форма 7-СБ для допуска уровня «Омега». Форма 12-Б для отчёта о психологическом состоянии. Форма 9-К, которую вы забыли подписать после операции. И ещё три, о существовании которых вы не знали до сегодняшнего вечера . — Она перевела дух. — Всё это нужно сдать, оригиналы в отдел кадров, а копии в архив до семнадцати ноль-ноль. После — не примут. Придётся переоформлять заново. А это ещё восемнадцать форм. Алекса посмотрела на часы. 16:30. — Успею, — сказала она, хотя в голосе не было уверенности. — Удачи, — секретарша вышла. Алекса собрала папки — отчёт, семь форм, три папки с дополнительными материалами — в высокую, шаткую стопку. Схватила её обеими руками и вышла в коридор. Коридоры DSO. 16:32. Она шла быстро. Не бежала — профессионалы не бегают по коридорам. Но шаг был широким, уверенным, с лёгким наклоном назад , чтобы стопка не развалилась. Первый коридор. Пустой. Только лампы дневного света мерцают в такт её шагам. Второй коридор. Здесь обычно толпились стажёры, но сегодня — никого. Она свернула налево. И тут ей показалось — мелькнула тень в конце коридора. Кожаная куртка. Светлые волосы. Алекса остановилась. Прищурилась. Никого. — Померещилось, — пробормотала она и пошла дальше. Третий коридор. Здесь пахло кофе — столовая была этажом ниже. И здесь же, у окна, стоял… никто. Но стул был сдвинут. Как будто кто-то только что сидел и резко встал. Алекса нахмурилась, но времени на разгадывание загадок не было. 16:40. До закрытия архива — двадцать минут. Она ускорилась.Четвёртый коридор. Длинный, белый, с дверьми по обе стороны. Архив — в конце. Она почти дошла. Осталось всего… И тут она заметила его. Он стоял у стены, делая вид, что читает объявление на доске. «Расписание учебных тревог». Кто читает расписание учебных тревог в 16:41, когда до закрытия архива девятнадцать минут? Только тот, кто делает вид, что не следит за ней. Леон Кеннеди. В той же потрёпанной кожаной куртке. В джинсах, которые видели лучшие времена. С руками в карманах и выражением лица человека, который только что зашёл сюда случайно и сейчас уйдёт. Он не смотрел на неё. Делал вид, что очень увлечён расписанием. Алекса замедлила шаг. Подошла ближе. — Кеннеди, — сказала она. Он повернул голову. Медленно. С лёгким удивлением, которое было слишком наигранным. — Рейд, — сказал он. — Какая встреча. — Что ты здесь делаешь? — Иду в архив, — он кивнул на конец коридора. — Сдаю старые дела. — В его руке действительно была папка. Синяя. Потрёпанная. — Я тебя уже видела сегодня, — сказала Алекса, не отводя взгляда. — Правда? — Леон приподнял бровь. — Я тебя — нет. Наверное, ты быстро бегаешь. — Я не бегаю. Я хожу. — С папками — ходишь. Без папок — летаешь. Она не знала, смеяться или злиться. Выбрала третье — проигнорировала. — Ладно, — сказала она. — У меня deadline. Пока. Она пошла дальше. Но через десять шагов ей показалось, что сзади кто-то идёт. Она обернулась.Никого. Пустой коридор. Только доска объявлений и стул у окна. Алекса покачала головой и пошла дальше. Архив. 16:45. Она дошла до двери архива. Ручка была холодной. Она потянула её на себя… И в этот момент дверь открылась с другой стороны. Прямо на неё. Алекса не успела среагировать. Папки полетели в разные стороны. Отчёт — на пол. Форма 7-СБ — под батарею. Форма 12-Б — к стене. Три дополнительные папки — веером разлетелись по всему коридору. Она сама удержалась на ногах — чудом, схватившись за косяк. Но равновесие было потеряно. И достоинство — тоже. — Чёрт! — выдохнула она. — Осторожнее, — раздался голос — знакомый, молодой, хрипловатый, с лёгкой ноткой веселья. — Люди здесь ходят. Она подняла голову. Перед ней стоял Леон Кеннеди. С синей папкой в руке — той самой, с которой он «шёл в архив». И с выражением лица человека, который только что провернул идеальную операцию и наслаждается результатом. — Это ты в меня врезался, — сказала Алекса, опускаясь на корточки, чтобы собрать бумаги. — Это ты не смотрела по сторонам, — парировал Леон, тоже наклоняясь. Он поднял отчёт, стряхнул с него пыль. — Я смотрела, — огрызнулась Алекса, забирая у него листы. — Я всегда смотрю. Это моя работа. — Тогда почему ты меня не заметила? — Потому что ты прятался за углами, как сталкер! Леон замер на секунду. Потом медленно — очень медленно — улыбнулся. В этой улыбке было что-то мальчишеское, почти виноватое, и в то же время — дерзкое. — Ты заметила? — спросил он. — Ты прошёл мимо моего кабинета дважды, — сказала Алекса, вставая. В руках у неё были три формы, отчёт и одна дополнительная папка. Остальные валялись по коридору. — Первый раз — когда я печатала отчёт. Второй раз — когда я подписывала форму 7-СБ. Я видела тебя в окно. Оба раза. Леон стоял неподвижно. Его молодое лицо — резкое, с острыми скулами и лёгкой небритостью — медленно меняло выражение. От удивления к смущению. От смущения — к чему-то другому. Чему-то, что Алекса не могла распознать. — Дважды, — повторила она. — А потом я шла по коридору, и мне казалось, что за мной следят. Тень. Шаги. Кожаная куртка за углом. — Кожаная куртка? — переспросил Леон. — У многих есть кожаные куртки. — У многих, — согласилась Алекса. — Но только один ходит так, будто земля под ним горит. И только один пахнет порохом и дешёвым виски. Тишина. Коридор был пуст. Только лампы мерцали, отбрасывая длинные тени на белые стены. И бумаги, разбросанные по полу, напоминали о недавней катастрофе. А потом Леон засмеялся. Не так, как на острове — той ленивой, нахальной усмешкой. И не так, как в лаборатории — с нервным, истеричным надрывом. А по-настоящему. Открыто. Громко. Так смеются люди, которых поймали за руку, и им от этого почему-то стало легче. — Ладно, — сказал он, когда смех стих. Его голос стал мягче. Тише. — Ты меня раскусила. — Он развёл руками, будто сдаваясь. — Я преследовал. Но ты была слишком занята, чтобы заметить. Бегала с этими папками, сверкала глазами, никого не замечала. Я два раза мимо прошёл — ноль реакции. Думал, я призрак. — Я заметила, — сказала Алекса. Твёрдо. Без улыбки. Леон приподнял бровь. — И что? — И решила, что ты придурок. Он моргнул. Потом медленно — очень медленно — улыбнулся. Не той, ленивой усмешкой, а другой. Тёплой. Почти робкой. — А потом? — спросил он тихо. — А потом — Алекса кивнула на разбросанные бумаги. — Я решила, что ты придурок, но хороший. Леон смотрел на неё несколько секунд. Молча. Серьёзно. Его голубые глаза — такие молодые и такие старые одновременно — изучали её лицо, будто пытались запомнить каждую чёрточку. — Ты всегда такая честная? — спросил он. — Всегда. — Это опасно. — Знаю. Он наклонился, собрал оставшиеся формы. Три штуки. Положил их сверху на её стопку. — Держи. — Он помолчал. — Давай помогу донести. — Зачем? Он пожал плечами. Посмотрел в сторону. Потом снова на неё. — Потому что ты не бросила меня там. В лаборатории. — Его голос стал тихим, почти неслышным. — Потому что ты могла уйти. И ты ушла. Но потом вернулась. — Он усмехнулся. — Мало кто возвращается за мной. Обычно я сам возвращаюсь. Или не возвращаюсь. А тут — ты. Алекса молчала. Она помнила тот момент — коридор, груды тел, запах крови и формальдегида. И Леона, сидящего у стены, бледного, израненного, но всё ещё улыбающегося. Она не думала тогда. Просто подбежала. Просто подхватила. Просто вытащила. — Ты бы сделал то же самое, — сказала она. — Возможно, — согласился Леон. — Но я никогда не узнаю. Потому что никто не возвращался. — Он сунул руки в карманы. — До тебя. В конце коридора послышались шаги. Секретарша. Та самая, с лицом, которое видело всё. — Рейд! — раздался её голос. — Вы сдали отчёт? Уже 16:52! — Сдаю! — крикнула Алекса в ответ. Потом повернулась к Леону. — Поможешь донести? Иначе я опоздаю. И тогда эти восемнадцать дополнительных форм буду заполнять до полуночи. И тебя заставлю. Леон улыбнулся. Широко. По-мальчишески. — Шантаж? — спросил он. — Просьба, — поправила Алекса. — От хорошего придурка — хорошему придурку. Он взял половину папок — три штуки, самых тяжёлых. Их руки снова встретились. На этот раз она не отдёрнула. — Идём, — сказал Леон. — Но только быстро. У меня тоже есть deadline. — Он кивнул на синюю папку. — Мне нужно сдать это до семнадцати ноль-ноль. Иначе меня уволят. А увольнение в моём возрасте — это смертный приговор. — В твоём возрасте? — переспросила Алекса, ускоряя шаг. — Тебе двадцать семь. — А выгляжу на все пятьдесят, — вздохнул Леон. — Спасибо, что напомнила. Они дошли до архива за три минуты. Сдали папки. Получили отметки. Секретарша, принимавшая документы, с подозрением смотрела на Леона, но ничего не сказала. — Всё, — выдохнула Алекса, когда последняя форма была принята. — Я свободна. — И я, — сказал Леон, закрывая синюю папку. — Что будешь делать? — Не знаю. Спать, наверное. Три дня не спала нормально. — Плохо, — он покачал головой. — Сон — это важно. Во сне мозг перерабатывает травму. Если не спать, травма остаётся. И превращается в… — В тебя? — перебила Алекса. Леон моргнул. Потом засмеялся — снова тем самым, настоящим смехом. — В меня, — согласился он. — Я ходячая травма. Так что не рекомендую. Они вышли из архива. Коридор был пуст. Лампы мерцали тихо-тихо, будто боялись нарушить тишину. — Ты хочешь кофе? — спросил Леон вдруг. — Не в столовой. В нормальном месте. Через дорогу есть кафе. «Уголок». Там кофе похож на кофе, а не на раствор для чистки труб. Алекса посмотрела на часы. 17:03. — Сейчас пять вечера, — сказала она. — И что? — Леон улыбнулся. — Ты боишься темноты? Или ты боишься остаться со мной наедине без свидетелей? Она посмотрела на него. На молодого парня с усталыми глазами. На человека, который выжил в аду и при этом сохранил способность шутить. И улыбаться. И приносить обед тем, кто забыл поесть. И преследовать её по коридорам, делая вид, что идёт в архив. — Ты невыносим, — сказала она. — Знаю, — кивнул Леон. — Так идёшь? — Ладно. — Она вздохнула. — Но ты платишь. — Договорились. Кафе 17:10. Внутри пахло свежемолотым кофе, ванилью и чем-то домашним. Леон заказал американо без сахара для Алексы и свой любимый латте с двойным сиропом. Бариста — лысый мужчина с татуировкой на предплечье — кивнул им как старым знакомым. — Возьмём с собой, — сказал Леон, когда две бумажные чашки оказались на стойке. — Погода хорошая. Алекса удивлённо подняла бровь, но промолчала. Они вышли на улицу. Сентябрьский воздух был прохладным и прозрачным. Леон свернул влево, и Алекса пошла за ним, не спрашивая куда. Через две минуты они оказались у входа в городской парк — небольшого, ухоженного, с выложенными плиткой дорожками и старыми липами. — Ты часто здесь бываешь? — спросила Алекса, вдыхая запах влажной листвы. — Когда хочу вспомнить, что мир не состоит из бетона и крови, — ответил Леон. — Помогает. Ненадолго, но помогает. Они прошли по главной аллее мимо фонтана, который уже не работал — на дне лежали мокрые листья и несколько монеток. Дорожка свернула к детской площадке. Пустой в этот час: горки, песочница, и в самом дальнем углу — старые деревянные качели. Алекса остановилась. Поставила свой американо на скамейку рядом и вдруг потянулась к затылку — привычным движением вытащила шпильки. Одна за другой. Длинные тёмные волосы упали на плечи — тяжёлой, чуть вьющейся волной. Леон замер с чашкой у рта. — Ты чего уставился? — спросила она, не глядя на него, и провела рукой по волосам, распутывая их. — Ничего, — он быстро отвёл взгляд и сделал глоток. — Просто… ты всегда их так собираешь. В пучок. Или хвост. Я забыл, что они у тебя вообще есть. — У всех есть волосы, Кеннеди. — Не у всех они такие. Алекса наконец повернулась к нему. Тёмные пряди обрамляли её лицо, делая ее моложе — или просто другой. Леон поймал себя на мысли, что смотрит на неё как на нового человека. Знакомого и незнакомого одновременно. — Качели, — сказала она и пошла к ним. — Что «качели»? — Я хочу покачаться. — Ты… — Леон моргнул. — Ты хочешь покачаться на качелях. В парке. С распущенными волосами. И с американо без сахара. — Ты сегодня просто король наблюдений. — Алекса уже села на качели, взялась за ржавые цепи и оттолкнулась ногами. Волосы взметнулись назад — длинные, тёмные, они ловили последний свет уходящего дня. Леон поставил свой латте на скамейку и подошёл ближе, но садиться не стал — прислонился к перекладине. — Никогда бы не подумал, — сказал он, наблюдая, как она взлетает вперёд-назад. — О чём? — Что ты — человек качелей. И распущенных волос. Ты всегда такая… собранная. Как пружина. — Я и сейчас собранная, — ответила Алекса, не останавливаясь. — Просто пружина может отдыхать. Иногда. Она откинула голову назад, волосы почти коснулись земли. Леон смотрел на линию её шеи, на то, как расслабленно держатся плечи — и чувствовал, что видит что-то, что не предназначалось ничьим глазам. — Ты сейчас похожа на девчонку из соседнего двора, — сказал он тихо. — А не на оперативницу DSO. — А ты похож на парня, который пялится на чужие качели, вместо того чтобы сесть рядом, — парировала Алекса, не открывая глаз. — Я не буду качаться на качелях. — Боишься? — Нет. У меня есть чувство собственного достоинства. — Которое ты похоронил вместе с латте с двойным сиропом. Леон тяжело вздохнул — так, будто его приговорили к расстрелу, — и медленно опустился на вторые качели. Оттолкнулся. Качели жалобно скрипнули. — Смотри, — сказал он мрачно. — Я качаюсь. Ты счастлива? — В восторге. — Алекса открыла глаза и взглянула на него с лёгкой усмешкой. Волосы упали ей на лицо, она отбросила их движением головы — небрежно, по-домашнему. — Только выглядишь ты так, будто сидишь на бомбе. — Я просто не привык. У нас в армии не было занятий по качанию на качелях. — А жаль. Развивает вестибулярный аппарат. Леон хмыкнул. Раскачался чуть сильнее. Ветер дул в лицо, и на секунду ему показалось, что он снова молодой — не тот, кто видел столько смерти, сколько не видели десять жизней. Просто парень в парке с девушкой с длинными волосами. — Так что насчёт лаборатории? — спросила Алекса негромко. Качели замедлились. Леон перестал отталкиваться. — В каком смысле? — спросил он, хотя прекрасно понял. — Зачем ты на самом деле был в той лаборатории, Леон? Ты сказал «искал друга». Это правда? Он молчал. Смотрел, как ветер играет с её волосами — поднимает пряди, роняет их обратно на плечи. — Правда, — сказал он наконец. — Его звали Кевин. Мы вместе учились в академии. А потом он ушёл в «Триселл» — думал, что там он сможет сделать больше. Спасти больше людей. — И что с ним случилось? Леон посмотрел куда-то в сторону фонтана. Голос стал тише. — Я нашёл его в лаборатории. В подвальном уровне, где держали заражённых. Он был среди них. Уже не человек. Я… — он замолчал, сжал цепи качелей так, что побелели костяшки. — Я сделал то, что должен был. Алекса перестала качаться. Посмотрела на него — на его профиль, на сжатые челюсти, на глаза, которые смотрели сквозь время. — Мне жаль, — сказала она. — Не надо. — Леон покачал головой. — Кевин знал, на что шёл. Мы все знаем. Рано или поздно это нас настигает. — Он повернулся к ней. — Вопрос только в том, успеешь ли ты сделать что-то важное до того, как это случится. — И ты успел? — Не знаю. — Он отпил кофе — латте совсем остыл, стал приторно-сладким. — Наверное, нет. Но я ещё не закончил. Тишина повисла между ними. Алекса внимательно смотрела на Леона. Что-то в его рассказе не складывалось — какая-то деталь, какая-то тень за словами. Но она не стала копать. Не сейчас. — Ты не всё говоришь, — сказала она скорее утвердительно, чем вопросительно. Леон усмехнулся — той своей кривой усмешкой, которая могла означать что угодно. — Никто не говорит всё, Рейд. Даже на качелях. Она хотела что-то ответить, но в этот момент её нога соскользнула с перекладины качелей — старая деревяшка была скользкой от вечерней росы. Алекса дёрнулась, пытаясь удержать равновесие, но корпус уже завалился вбок. Леон отреагировал быстрее, чем успела моргнуть. Он выбросил руку вперёд, поймал её за талию — жёстко, крепко — и дёрнул к себе. Алекса врезалась ему в грудь, её волосы хлестнули по его лицу, пахнуло чем-то горьковатым — кофе и осенью. — Аккуратнее, — сказал Леон, не отпуская. Голос звучал низко и чуть хрипло. — У нас и так трупов в этом месяце перебор. — Отпусти, — выдохнула Алекса, но не дёрнулась. Замерла в его руках, чувствуя тепло его ладони через тонкую ткань куртки. — Отпущу, — кивнул Леон. — Скажи, что больше не будешь падать. — Я не падаю. Я неудачно переставила ногу. — Это называется «падение», Рейд. — Это называется «ты слишком быстро дёрнулся, и я не успела сгруппироваться». — Так я теперь виноват, что я быстрый? — Ты всегда виноват, Кеннеди. Он хмыкнул и всё-таки отпустил её — медленно, будто нехотя. Алекса отступила на шаг, поправила волосы, убирая их с лица. В темноте парка Леону показалось, что она смутилась — всего на секунду, пока отводила взгляд. — Ты в порядке? — спросил он. — В полном, — ответила Алекса. Подняла с земли свою чашку американо — крышка съехала, кофе капнул на пальцы. Она вытерла их о джинсы. — Хочешь, возьму ещё один? — предложил Леон. — Не надо. — Она посмотрела на него. — И спасибо. — За что? — Что не дал мне упасть лицом в грязь перед стажёрами. — Алекса кивнула в сторону скамейки, где всё ещё сидели те двое с ноутбуками. Один из них смотрел в их сторону с лёгким интересом. — А, эти, — Леон махнул рукой. — Они всё равно думают, что мы встречаемся. — Что?! — Ну, — он пожал плечами с видом великого мученика, — мы постоянно вместе. Ты идёшь в архив, я иду в архив. Ты идёшь в столовую, я иду в столовую. Ты ходишь по коридорам с лицом, которое обещает смерть, я хожу за тобой и улыбаюсь. Логично, что у людей возникают вопросы. — Ты невыносим, — сказала Алекса. — Знаю, — кивнул Леон. — Иди сюда. — Зачем? Он не ответил. Вместо этого подошёл к качеле, взял её шпильку для волос и протянул. — Ты выронила, когда падала. — Я не падала. — Когда ты неудачно переставила ногу. Алекса забрала шпильку, но волосы собирать не стала — только сунула её в карман. — Оставлю так, — сказала она, будто самой себе. — Правильно, — тихо сказал Леон. — Тебе идёт. Она подняла на него глаза. В свете фонаря его лицо было наполовину в тени — и в этой тени пряталась та самая улыбка, из-за которой она когда-то чуть не прострелила ему колено. — Что именно? — спросила она. — Волосы? Или падения? — Всё, — ответил Леон. — Тебе идёт всё. Даже когда ты пытаешься меня убить взглядом. — Я не пытаюсь. Я просто смотрю. — Вот именно. — Он отвернулся и пошёл по аллее, бросив через плечо: — Пошли. А то темно уже. Ещё один фонтан — и ты точно в него упадёшь. — Я не падаю в фонтаны! — Пока что. Алекса покачала головой — и пошла за ним. Волосы развевались на ветру, длинные, тёмные, они касались её спины и плеч, и Леон шёл впереди, стараясь не оборачиваться. Потому что знал: если обернётся — увидит её такой, какой никто не видел. И не сможет делать вид, что между ними ничего нет. А Кевин? Кевин лежал в той лаборатории мёртвый — с пробитым черепом и пустыми глазницами. Леон сказал правду. Просто не всю. Фонари горели жёлтым, тени становились длиннее, и впереди была ещё одна ночь, и ещё одна миссия, и ещё одна возможность не дать миру сойти с ума. А пока — просто парк, просто качели, просто девушка , которая чуть не упала, и парень, который её поймал.