Точка невозврата

Штаб-квартира DSO. Вашингтон, округ Колумбия. Семь дней спустя. Алекса не спала четвёртые сутки. Не потому, что не могла. А потому, что боялась. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела лабораторию. Белые стены, залитые кровью. Серые лица с белыми глазами. И Леона, сидящего у стены с пустым пистолетом и кривой усмешкой. Вчера она попробовала заснуть в три часа ночи. Села на кровати, выключила свет, легла. Закрыла глаза. И сразу же увидела его — Ворона, того самого, которого они вытащили с острова. Он стоял в углу комнаты. Смотрел на неё белыми глазами. Улыбался чёрным ртом.Она включила свет. Никого не было. Но осадок остался. Она пила кофе. Чёрный. Без сахара. Из кафе через дорогу. Бариста уже знал её в лицо и ставил чашку на стойку, как только она входила. Сегодня он спросил: «Выспались хоть раз за эту неделю?» Она не ответила. Просто забрала кофе и села за свой обычный столик. За окном было темно. В шесть утра в ноябре темно всегда. Она положила планшет на стол. На экране — входящее сообщение от Уилсона: «Явиться в штаб. 07:30. Одна. Кеннеди уже здесь». Сердце кольнуло. «Уже здесь». Это значило, что его вызвали раньше. Отдельно от неё. Без неё. Она допила кофе одним глотком — обожгла горло, но не почувствовала вкуса. Оставила на стойке купюру и вышла. Улица была серой, холодной, с мелкими каплями дождя, которые висели в воздухе, не решаясь упасть. Как будто сам город замер в ожидании. Штаб-квартира DSO встретила её запахом дезинфекции и тишиной. Обычно в это время здесь уже кипела жизнь — бегали курьеры, переругивались аналитики, гудели принтеры. Сегодня было пусто. Слишком пусто. Слишком тихо. — Рейд, — секретарша из отдела кадров — та самая, с лицом, которое видело всё — стояла у лифта. — Вас ждут на третьем этаже. Комната 317. — Отдел внутренних расследований? — Алекса узнала номер. — Зачем? — Не моё дело, — секретарша пожала плечами и ушла. Её каблуки цокали по плитке, пока не затихли за поворотом. Алекса вошла в лифт. Двери закрылись с мягким шипением. Зеркальные стены отражали её лицо — бледное, с тенями под глазами, которые даже косметика не могла скрыть. Тонкий слой тонального и консилер сделали своё дело, но провалы под нижними веками всё равно оставались — сероватые, глубокие, как трещины на сухой земле. Волосы лежали идеально — длинные, тёмные, чуть вьющиеся на концах, она уложила их в высокой хвост. Одежда сидела хорошо: чёрная водолазка с высоким воротником, строгие брюки, никаких складок, никакой небрежности. Она выглядела собранной. Даже элегантной. Но выражение лица выдавало всё. Застывшая маска человека, который готовится к худшему. Алекса смотрела на своё отражение и видела не оперативницу DSO, не ту, кто выживал в аду, а просто женщину, которая забыла, когда в последний раз спала больше четырёх часов. Она поправила воротник. Бесполезно. Всё равно было видно. Пальцы скользнули по водолазке, замерли на мгновение — и опустились. Она перестала притворяться. Хотя бы перед зеркалом. Третий этаж. Коридор — длинный, белый, с дверьми по обе стороны. Комната 317 — в конце. Дверь была закрыта. За ней — голоса. Один — Уилсона, сухой и бесстрастный. Второй — незнакомый, металлический, с интонациями прокурора. Третий — Леона. Она узнала его голос даже сквозь дверь. Усталый, хрипловатый, с той ленивой ноткой, которая всегда звучала, когда он притворялся, что ему всё равно. Но сегодня в этом голосе было что-то ещё. Что-то острое. Опасное. — …и я повторяю, — говорил Леон, — я был на острове по личному делу. Не связанному с DSO. Не связанному с «Триселл». Личное. — Личное, — повторил металлический голос. — И вы хотите, чтобы мы поверили, что агент специальной разведки, имеющий допуск уровня «Сигма», просто так оказался на секретном объекте по производству биологического оружия? — Я не «просто так», — голос Леона стал тише. И от этого тише — страшнее. — Я искал друга. — Друга, который работал на «Триселл»? — Друга, который исчез, — голос Леона стал жёстче. Сталь. Чистая сталь. — И которого я нашёл в вашей лаборатории. Среди трупов. С белыми глазами и чёрной слюной. Вы хотите поговорить о мотивах? Давайте поговорим. Почему DSO знало о лаборатории за три года до того, как отправило туда группу? Почему вы ждали? Почему вы дали «Триселл» время закончить исследования? Тишина. Такая тишина, что Алекса услышала, как гудит лампа над дверью. — Это закрытая информация, Кеннеди, — сказал Уилсон. — Вы не имеете к ней доступа. — А Рейд имеет? — спросил Леон. — Та, кого вы послали на убой с двадцатью тремя солдатами? Двое погибли, Уилсон. Двое. Их имена я запомнил. А вы? — Я помню всех, — голос Уилсона стал тише. — Каждого. — Тогда скажите мне правду. Зачем вы ждали? — Потому что мы не могли ударить раньше, — ответил Уилсон. — Информатор был под прикрытием. Если бы мы атаковали до того, как он передал все данные, мы бы его потеряли. И мы бы не узнали про воздушно-капельный штамм. — Вы пожертвовали людьми, чтобы спасти одного информатора? — Леон засмеялся — коротко, зло, без веселья. Этот смех был как удар ножом. — Красивая логика. Знаете, где я слышал такую же логику? В Ракуне. Там тоже жертвовали одними, чтобы спасти других. Только жертвы никогда не соглашались. — Кеннеди, — металлический голос вернулся. — Ваше сотрудничество с DSO находится под вопросом. Если вы не предоставите полный отчёт о ваших действиях на острове, мы будем вынуждены… — Что? — перебил Леон. — Арестовать меня? Держать в подвале? Пытать? — Его голос стал тихим, почти ласковым. Таким голосом говорят перед тем, как убить. — Я был в плену у Лас-Плагас. Меня пытались заразить, сломать, превратить в марионетку. Не вышло. Ваши методы — детский сад. Серьёзно. Детский. Сад. Алекса не выдержала. Она открыла дверь. Комната 317. 07:35. В комнате было трое. Уилсон — за столом, с лицом, которое не выражало ничего. Рядом с ним — мужчина в строгом костюме, с идеальным пробором и холодными глазами. Отдел внутренних расследований. Она видела таких раньше — они приходили после каждой громкой операции, чтобы найти виноватых. Леон стоял у стены, скрестив руки на груди. Он выглядел так же, как всегда — потрёпанная куртка, лёгкая небритость, усталые глаза. Но в его позе было что-то… другое. Напряжённое. Как у зверя, который зажат в угол и выбирает, прыгнуть или ждать. Он заметил её и чуть расслабил плечи. Совсем чуть-чуть. Настолько, что заметила бы только она. — Рейд, — Уилсон поднял голову. — Вы вовремя. — Что здесь происходит? — спросила Алекса, закрывая за собой дверь. Она встала рядом с Леоном. Не за ним. Не перед ним. Рядом. — Внутреннее расследование, — ответил мужчина в костюме. — Стандартная процедура после операции с потерями. — Потерями? — Алекса посмотрела на него. В упор. Так смотрят на врага. — Вы говорите о Сардине и Когте? — Я говорю о нарушениях протокола, — мужчина не моргнул. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Кукла. — Агент Кеннеди не был авторизован на объекте. Его присутствие создало дополнительные риски. — Его присутствие спасло нам жизнь, — сказала Алекса. Твёрдо. Чётко. Каждое слово — как выстрел. — Без него мы бы не вышли из лаборатории. — Вы не можете этого знать, — возразил мужчина. — Могу. Потому что я была там. А вы — нет. — Алекса подошла к столу. — Если вы хотите кого-то винить, вините себя. Почему разведка не предупредила о масштабе заражения? Почему у нас не было данных о воздушно-капельном штамме? Почему нас отправили на объект класса BSL-4 в обычных костюмах? Тишина. Мужчина в костюме посмотрел на Уилсона. Уилсон — на Алексу. — Хороший вопрос, — сказал Леон из угла. — Я тоже хотел бы услышать ответ. Знаете, я вообще люблю ответы. Редко их получаю, но люблю. Уилсон молчал несколько секунд. Потом нажал кнопку на столе. Стена за его спиной стала прозрачной — за ней оказался экран. На экране — фотография. Мужчина лет сорока, в лабораторном халате, с бейджем на груди. Доктор Эмиль Хоффман. Вирусология. Алекса заметила, как изменилось лицо Леона. Не дрогнуло — он слишком хорошо себя контролировал. Но что-то в глазах… что-то тёплое и одновременно ледяное. Как будто он увидел призрака. — Это наш информатор, — сказал Уилсон. — Тот, ради которого мы ждали три года. — И что с ним? — спросила Алекса. Уилсон переключил изображение. Теперь на экране было видео — зернистое, снятое скрытой камерой. Лаборатория. Люди в защитных костюмах. И один — без костюма. Доктор Хоффман. Он стоял у стеллажа с ампулами, что-то писал в планшет. Потом он поднял голову. Повернулся к камере. И улыбнулся. Улыбка была… неправильной. Слишком широкой. Слишком напряжённой. Глаза — слишком блестящими. Как у куклы. Как у мёртвой куклы. — Он заражён? — спросила Алекса, хотя уже знала ответ. — Некротоксин-7, — подтвердил Уилсон. — Он заразился за две недели до вашей операции. И ничего нам не сказал. — Потому что вирус уже контролировал его, — тихо сказал Леон. Он подошёл ближе, встал рядом с Алексой. Ближе, чем обычно. Так, что она почувствовала тепло его плеча. — Воздушно-капельный штамм. Он не убивает мгновенно. Сначала он берёт под контроль. Заставляет носителя действовать в интересах вируса. Распространять его. Защищать источники. — Откуда вы знаете? — спросил мужчина в костюме. Леон повернулся к нему. И Алекса увидела то, что видела только раз — в лаборатории, когда он держал пистолет у виска мёртвого Когтя. Пустоту. Абсолютную пустоту в глазах. — Потому что я видел это в Испании, — сказал Леон. — Лас-Плагас работала почти так же. Только там был паразит. А здесь — вирус. Но принцип тот же. Контроль. Уничтожение воли. Превращение человека в инструмент. — Он посмотрел на Уилсона. — Ваш информатор предал вас не потому, что хотел. Он был марионеткой. И вы послали людей на убой, потому что поверили данным, которые собрала марионетка. Скажите, Уилсон, вы вообще проверяли его отчёты? Или просто радовались, что кто-то делает вашу работу? Уилсон молчал. Его лицо — обычно непроницаемое — вдруг стало человеческим. Усталым. Старым. Алекса впервые заметила, сколько у него седых волос. — Да, — сказал он наконец. — Мы ошиблись. — Вы ошиблись? — Алекса почувствовала, как внутри неё поднимается гнев. Горячий. Липкий. Как лава. — Двое погибли, Уилсон. Двое. Из-за вашей ошибки. — Из-за моей ошибки, — повторил Уилсон. — Я готов нести ответственность. Но сейчас не время для судов. — Он нажал кнопку, экран погас. — Информатор исчез. Мы отследили его последний сигнал — Прага. — Прага? — переспросил Леон. В его голосе появилось что-то новое. Надежда? Или страх? Алекса не могла различить. — Там же новый объект «Триселл»? — Там, — кивнул Уилсон. — Мы считаем, что он направляется туда. Чтобы передать образцы. Или чтобы завершить начатое. — Он посмотрел на Алексу. — Я отправляю вас туда. Вас и Кеннеди. Мужчина в костюме подал голос: — Это не обсуждалось. Кеннеди не авторизован. — Кеннеди авторизован мной, — отрезал Уилсон. Голос стал жёстким. Командирским. — Лично. Если вы хотите это оспорить, приносите жалобу. После операции. А пока — убирайтесь из моего кабинета. Мужчина в костюме поджал губы, но ничего не сказал. Встал, поправил пиджак и вышел. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Но даже этот щелчок прозвучал как выстрел. Остались трое. Уилсон, Алекса, Леон. — Вы оба знаете, что это такое, — сказал Уилсон. — Некротоксин-7. Если он попадёт в город — Прага падёт за сорок восемь часов. Потом — Европа. Потом — мир. Это не преувеличение. Это расчёт. Наши аналитики дают девяносто три процента вероятности глобального распространения в течение двух недель. — Без давления, — сказал Леон. — Мы поняли. Вы всегда так бодро начинаете утро? Или только когда нужно отправить людей на смерть? — Кеннеди, — Уилсон посмотрел на него. — Я знаю, что вы думаете обо мне. Вы правы. Я ошибся. Но сейчас не время для самобичевания. Вы пойдёте? Леон молчал несколько секунд. Алекса видела, как он борется с собой. Как внутри него сталкиваются ярость, боль, чувство долга и что-то ещё — что-то, что он не показывал никому. — Если она идёт — я иду, — сказал он наконец. — Но условия. — Какие? — Я не подчиняюсь приказам. Я работаю с ней. Как равный. Если вы пришлёте кого-то ещё — я уйду. И вы меня не найдёте. Я умею исчезать. Спросите у тех, кто пытался меня найти после Испании. — Принято, — сказал Уилсон. — Рейд, вы согласны? Алекса посмотрела на Леона. На его лицо — молодое, но изрезанное невидимыми морщинами. На его глаза — голубые, ясные, с той глубиной, в которой можно утонуть. В которой уже утонули многие. — Согласна, — сказала она. — Но я тоже ставлю условие. — Какое? — Уилсон поднял бровь. — Вы говорите нам всё. Всю правду. С этого момента. Никаких секретов. Никаких «нужно знать». Потому что если мы идём туда, где нас ждёт друг, который стал марионеткой, и вирус, который мутирует быстрее, чем мы успеваем моргнуть — я хочу знать, во что я ввязываюсь. Полностью. Уилсон посмотрел на неё долгим взглядом. Потом кивнул. — Договорились, — сказал он. — Тогда готовьтесь. Вылет через двенадцать часов. — Он протянул ей планшет. — Здесь все данные. Изучите в самолёте. — Он помолчал. — И берегите друг друга. Вы — всё, что у нас есть. Я не шучу. Если вы не вернётесь — у нас нет плана Б. Коридор DSO. 08:30. Они вышли из комнаты 317 и пошли по пустому коридору. Лампы мерцали. Где-то вдалеке гудел принтер. Обычные звуки офиса, которые вдруг стали зловещими. — Ты как? — спросил Леон. — Зла, — честно ответила Алекса. — На Уилсона. На этого типа из отдела расследований. На себя. — На себя за что? — За то, что не задала этих вопросов раньше. — Она остановилась. — Он сказал, что ошибся. Двое погибли из-за его ошибки. А я просто кивнула и согласилась на новое задание. Как будто ничего не случилось. Как будто Сардина и Коготь не лежат в морге с белыми глазами. — Потому что ты профессионал, — сказал Леон. — Профессионалы не останавливаются. Они делают работу. А потом, после работы — пьют. Или плачут. Или сходят с ума. — Он усмехнулся. — Я обычно пью. Иногда плачу. Но это только когда никто не видит. — Ты всегда так… отстранённо относишься к смерти? — Нет, — ответил Леон. — Я отношусь к ней так же, как и ты. Просто я научился не показывать это. — Он посмотрел на неё. В его глазах была такая усталость, что Алексе захотелось обнять его. Просто обнять. Как ребёнка. — В Ракуне я потерял всех, кого знал. Всех. Нескольких. Двух. Одного. Я был один в городе зомби. Знаешь, каково это? Когда каждый труп может встать и сожрать тебя? Когда ты не можешь доверять даже мёртвым? В Испании — почти всех, кого успел узнать. Меня самого чуть не превратили в куклу. После этого смерть перестала быть событием. Она стала фоном. Как шум дождя. Как собственное дыхание. — Это грустно. — Это жизнь, — сказал Леон. — Наша жизнь. Мы — те, кто смотрит в лицо монстрам, чтобы другие могли спать спокойно. Только мы сами никогда не спим. Потому что монстры приходят и к нам. Они дошли до конца коридора. Лифт ждал. Двери открылись с приветственным «динь». — Кофе? — спросил Леон, когда они вошли. Голос его снова стал лёгким. Почти беззаботным. Но Алекса уже научилась видеть за этой маской. — Сейчас семь утра, — сказала Алекса. — И что? — он улыбнулся. — Я вообще сплю по ночам? После всего, что мы видели? После Ворона? После того, как я нашёл Эмиля среди трупов с чёрной слюной? Нет. Я пью кофе. Много кофе. И иногда виски. Но сейчас рановато для виски. Даже для меня. Она посмотрела на него. На его улыбку — усталую, но тёплую. На его глаза — такие молодые и такие старые одновременно. На его руки — руки убийцы, которые держали её так бережно в лаборатории. — Ладно, — сказала она. — Но ты платишь. — Договорились, — он сунул руки в карманы. — Я всегда плачу. Это единственное, что я умею делать хорошо. Кафе 08:45 Они вошли в кафе вдвоём. Дверной колокольчик звякнул коротко и равнодушно. Внутри пахло свежемолотым кофе, ванилью и влажной одеждой — дождь за окном уже час пытался разогнать город, но сдаваться не собирался. — Два на вынос, — сказал Леон бариста, даже не глядя на меню. — Американо без сахара и латте с двойным сиропом, корицу сверху. Бариста — лысый мужчина с татуировкой на предплечье — кивнул и принялся за кофемашину. Алекса стояла у окна, наблюдая, как по стеклу стекают тяжёлые капли. Её отражение было бледным, с тенями под глазами, которые даже косметика не могла скрыть. Чёрная водолазка с высоким воротником сидела идеально, без единой складки. Она выглядела собранной. Почти элегантной. Но выражение лица — усталое, застывшее — выдавало человека, который забыл, когда в последний раз спал больше четырёх часов. — Готово, — Леон забрал две бумажные чашки, сунул одну ей. — Пойдём? Они вышли на улицу. Свежий запах мокрого асфальта ударил в нос. Алекса сделала глоток — горячо, горько, хорошо. Леон кивнул в сторону парка: — Туда? — Туда. Парк. 09:00. Парк встретил их пустыми аллеями, мокрыми скамейками и низким серым небом. Деревья стояли голые — ноябрь только начал срывать листву, но уже успел изрядно постараться. Дождь моросил не переставая, мелкой взвесью оседая на волосах, на плечах, на бумажных стаканчиках. Они дошли до детской площадки. До тех самых качель. Мокрых, ржавых, одиноких. — Садись, — кивнула Алекса на качели. — Я не буду сидеть на мокрых качелях, — сказал Леон. — У меня не казённые штаны. — Трусишь? — Экономлю ресурсы. — Он прислонился к перекладине, вцепившись в свою чашку как в спасательный круг. Алекса села. Качели жалобно скрипнули под её весом. Она сделала глоток американо — горячий, горький, он согревал изнутри, но не спасал от ветра. Волосы — длинные, тёмные,в хвосте — намокли и тяжёлыми прядями облепили шею. Она не убирала их. Только сильнее сжала чашку руками. — Что думаешь о Праге? — спросила Алекса, глядя куда-то в сторону фонтана. — Думаю, что нас ждёт ловушка, — ответил Леон. Он размешивал кофе маленькой ложечкой, хотя сахар уже давно растворился. Просто не мог сидеть без дела. — Как в прошлый раз. Всегда ловушка. Всегда кто-то хочет меня убить или превратить в монстра. Уже надоело. — И поэтому ты идёшь? — Поэтому, — кивнул он. — Если это ловушка, то они ждут кого-то. Лучше, чтобы этим кем-то был я. У меня больше опыта выживания в ловушках. И больше опыта потери друзей. — Он сделал глоток. — Когда теряешь друга — становится легче посылать себя на смерть. Меньше сожалений. Алекса отставила чашку на мокрую скамейку. Волосы упали на лицо, она отбросила их нетерпеливым движением. — Леон, — сказала она. — Ты так и не сказал мне правду. Зачем ты был на острове? Всю правду. Не ту, которую сказал Уилсон. А настоящую. Он молчал долго. Так долго, что Алекса уже решила — не ответит. Она видела, как его пальцы сжали чашку. Как напряглись желваки. Как капли дождя стекали по его волосам, по лицу, по воротнику куртки — лёгкой, осенней, явно не рассчитанной на такую погоду. — Ты видела того информатора? — спросил он наконец. — Хоффмана? — Да. — Он мой друг, — сказал Леон. — Был. — Он поставил чашку на перекладину качелей. Посмотрел на свои руки. — Мы познакомились в Испании. За год до того, как всё случилось. Он работал на «Триселл» уже тогда. Но помогал мне. Рисковал собой. Сказал, что хочет остановить их изнутри. Что он видит, что они делают. Что не может спать по ночам. — Леон посмотрел в небо. Дождь усилился. — Я поверил ему. Он был… он был хорошим человеком. Смеялся. Шутил. Любил пиво и дешёвый джаз. Знаешь, какой у него был любимый фильм? «Касабланка». Он цитировал его каждый раз, когда мы встречались. «Из всех баров во всех городах...» Идиот. — И теперь он заражён, — тихо сказала Алекса. — Контролируется вирусом, — поправил Леон. — Это хуже. Заражённого можно вылечить. Может быть. А контролируемого… его воля не принадлежит ему. Он делает то, что хочет вирус. Или тот, кто создал вирус. — Леон сжал край перекладины так, что костяшки побелели. — И я должен его остановить. Не DSO. Не Уилсон. Я. Потому что это моя вина. — Твоя вина? — Алекса нахмурилась. — Ты же не заражал его. — Я не проверил, — ответил Леон. Голос его был пустым. Мёртвым. — После Испании он сказал, что хочет уйти из «Триселл». Я сказал — продолжай. Ты нужен. Ты можешь помочь. Я убедил его остаться. Ещё на три года. И за эти три года они его заразили. Превратили в марионетку. — Он поднял на неё глаза. — Я убил его. Не сегодня. Не выстрелом. Но я убил его. Тем, что попросил остаться. — Леон… — Не надо, — перебил он. — Не говори, что это не так. Я знаю. Каждую ночь знаю. Каждую ночь я вижу его лицо. Улыбающееся. И слышу: «Из всех баров...» — Леон усмехнулся. Горько. Криво. — Идиотская цитата. Алекса молчала. Не потому, что нечего было сказать. А потому, что слова были бесполезны. Ветер дёрнул её мокрые волосы, бросил в лицо. Она поёжилась — неуловимо, едва заметно, но Леон заметил. Он всё замечал. — Замёрзла, — сказал он не вопросом. — Нормально. — Врёшь. — Он уже расстёгивал молнию на своей куртке. Лёгкая тёмно-синяя ветровка, потёртая на локтях, с выцветшей эмблемой DSO на груди. — Держи. — Не надо, — Алекса отодвинулась на качелях. — Я не замёрзла. — У тебя губы синие, Рейд. Это медицинский факт, а не комплимент. — У тебя самого губы синие. — Я мужчина. Мне положено мёрзнуть героически. А ты… — он уже снял куртку и теперь держал её на вытянутой руке, как знамя. — Надень. Серьёзно. Я не хочу, чтобы ты потом чихала на мне во время операции. — Я не чихаю. — Все чихают. — Я — нет. — Это из-за упрямства? Или из-за того, что ты боишься выглядеть слабой в моих глазах? Алекса посмотрела на него. Потом на куртку. Потом снова на него. — Оставь себе, — сказала она. — Я потерплю. Леон вздохнул — тяжело, с таким видом, будто его только что приговорили к пожизненному общению с самым невыносимым человеком на планете. Натянул куртку обратно. Не застегнул. — Ты невыносима, — сказал он. — Знаю, — ответила Алекса. И чуть заметно улыбнулась. — Я помогу тебе, — сказала она после паузы. — Найдём его. Попытаемся спасти. А если не получится… если придётся его остановить — я буду рядом. Ты не будешь один. Леон поднял голову. Посмотрел на неё. В его глазах — голубых, усталых — вдруг мелькнуло что-то тёплое. Что-то, что она не видела раньше. Уязвимость. Он, который прошёл через ад, который видел смерть сотни раз, — смотрел на неё как на единственный источник света в темноте. — Спасибо, — сказал он тихо. — Это много значит. — Знаю, — ответила Алекса. — Поэтому и говорю. Она встала с качелей. Волосы — мокрые, тяжёлые — упали на спину, оставляя тёмные следы на водолазке. Она подняла свой американо — уже почти остывший — и сделала последний глоток. — Поехали, — сказала она. — Встречаемся в штабе через два часа. — Я подвезу, — Леон кивнул в сторону парковки. — Моя машина там. Они пошли по мокрой аллее. Дождь не прекращался. Алекса шла чуть впереди, Леон — за ней, и он смотрел на её намокшие волосы, на то, как водолазка прилипла к спине, и думал о том, что она всё-таки замёрзла. Просто не признает. Машина Леона. 09:30. Старенькая «Тойота Королла» 2021 года выпуска стояла на парковке у входа в парк — серебристо-серая, с парой небольших вмятин на заднем бампере и потускневшими от времени фарами. Ничего особенного. Именно такие машины выбирают те, кто не хочет привлекать внимание. Салон был чистым, но не стерильным — на пассажирском сиденье валялась пустая бутылка воды и пара стикеров с заправки. Запах внутри — нейтральный, с лёгкой ноткой кофе и той особой атмосферой автомобиля, который видел много дорог и не собирается останавливаться. Алекса села на пассажирское сиденье, пристегнулась. Леон завёл двигатель — старый, надёжный, чуть хрипловатый на холодную. Дворники зашаркали по мокрому стеклу, сгоняя капли. — Уютно, — сказала Алекса без иронии. — Это машина, а не квартира, — хмыкнул Леон, выруливая с парковки. — Но спасибо. Они ехали молча. Дождь барабанил по крыше. Старая «Тойота» мягко шуршала шинами по мокрому асфальту, и в этой обыденности было что-то почти успокаивающее. Алекса смотрела в окно. На мокрые улицы. На людей под зонтами. На мир, который не знал о «Триселл», о вирусе, о том, что где-то там, в лабораториях, решалась судьба миллионов. — Леон, — сказала она, не оборачиваясь. — А ? — Та куртка. В следующий раз просто накинь на меня. Не спрашивай. Он повернул голову. Посмотрел на её профиль — прямой нос, сжатые губы, мокрые волосы, упавшие на щеку. — Договорились, — сказал он. Они уже подъезжали к штабу, когда телефон Алексы завибрировал. Коротко. Резко. Так вибрируют только сообщения, которые не хочется читать. Она достала телефон из кармана брюк. Экран загорелся. Сообщение от Гранита: «Рейд. Срочно. Ворон мёртв». Алекса замерла. Перечитала. Потом перечитала ещё раз. «Ворон мёртв». Ворон — один из выживших. Тот, кого эвакуировали с острова. Тот, кто прошёл медосмотр и получил справку о психологической стабильности. Тот, кто вчера разговаривал с ней по видеосвязи и сказал: «Всё нормально, Рейд. Скоро вернусь в строй». — Что случилось? — Леон заметил, как изменилось её лицо. В одно мгновение усталость исчезла. Осталась только холодная, собранная готовность. Она протянула ему телефон. Леон прочитал сообщение. Его лицо стало бледнее обычного. Пальцы сжали руль так, что резина старого руля жалобно скрипнула. — В госпиталь, — сказала Алекса. Голос — ровный, ледяной, командирский. — Гранит сказал — что-то случилось во время планового осмотра. Ворон напал на медсестру. — Напал? — Леон уже разворачивал машину, даже не включая поворотник. — Как? Он же был чист. — Был, — Алекса пристегнулась крепче, хотя ремень и так держал мёртво. — Поехали. Старая «Тойота» взревела двигателем — не спортивно, не агрессивно, а той надёжной, злой силой, которая возникает у машин, когда их хозяева торопятся на войну. Дворники бились о стекло в бешеном ритме. Дождь хлестал по крыше, по капоту, по асфальту, но Леон вдавил педаль газа в пол, и серебристый седан рванул вперёд, оставляя за собой шлейф дождевых брызг. Алекса смотрела на дорогу. На мигающие огни светофоров. На мокрые витрины. На мир, который снова трещал по швам. Ворон мёртв. Или не мёртв. Слово «мёртв» в их мире давно потеряло смысл. Она достала пистолет из кобуры под мышкой — привычное движение, отточенное до автоматизма. Проверила магазин. Дослала патрон в патронник. — Ты готов? — спросила она, не глядя на Леона. — Нет, — ответил он честно. — Но это никогда меня не останавливало. «Тойота» влетела на парковку госпиталя DSO, взвизгнув шинами по мокрому асфальту. Леон заглушил двигатель. Они вышли из машины одновременно — чётко, как по команде. Дождь бил в лица. Алекса не прикрылась. Леон тоже. Впереди их ждал госпиталь. А внутри — тело человека, которого они знали. Или то, что от него осталось. Госпиталь DSO. 09:15. Коридоры были белыми, стерильными, пахли хлоркой и лекарствами. И ещё чем-то. Чем-то сладковатым. Смерть пахнет сладко. Алекса знала этот запах. Они вышли на этаж, где держали «особых пациентов». Тех, кто мог быть заражён. Тех, за кем нужно было наблюдать. Тех, кто мог проснуться монстром в любую секунду. У дверей палаты Ворона стояли двое вооружённых охранников. Их лица были бледными. Один из них — молодой парень, почти мальчик — дрожал. — Рейд, — старший кивнул. — Внутри. Но вы не захотите это видеть. — Я хочу, — сказала Алекса. — Я должна. — Не надо, — тихо сказал Леон. — Я могу сам. — Нет, — Алекса открыла дверь. — Вместе. Она вошла. Палата была разгромлена. Кровать — перевёрнута. Мониторы — разбиты. На стенах — бурые пятна. Кровь. Много крови. Капельницы разорваны, трубки свисали с потолка, как кишки. В центре комнаты, на полу, лежало тело. То, что когда-то было Вороном. Кожа — серая, с тёмными прожилками вен. Глаза — белые, мутные, как у рыбы на рынке. Руки — неестественно вывернуты, пальцы сломаны в суставах. Изо рта — чёрная, тягучая жидкость. Она текла медленно, как патока, и собиралась в лужицу на полу. — Он мутировал, — сказал Леон за её спиной. Голос его был спокойным. Слишком спокойным. Таким спокойным он был в лаборатории, когда держал пистолет у виска Когтя. — Прямо здесь. Прямо сейчас. При жизни. Представляешь, каково это? Чувствовать, как твоё тело превращается в нечто другое? — Но анализы были чистыми, — Алекса не могла отвести взгляд. Не могла перестать смотреть на белые глаза. — Медосмотр. Кровь. Всё. Ему дали справку. Сказали, что он здоров. Он радовался. — Вирус мутировал, — Леон подошёл ближе, наклонился над телом. Он не брезговал. Он видел такое сотни раз. — Или у него была отсроченная активация. Или… — он замолчал. — Или что? — Или это не вирус, — тихо сказал Леон. Он выпрямился. Посмотрел на неё. — Или не только вирус. Что-то ещё. Что-то, что не выявляется стандартными тестами. Что-то, что ждало. Спрятанное. Как бомба. — Что ты имеешь в виду? Леон посмотрел на тело Ворона. На серую кожу. На белые глаза. На чёрную слюну. — В Испании, — сказал он медленно, — был паразит. Лас-Плагас. Он проникал в организм через инъекцию. Через заражённую кровь. Но он не мог передаваться воздухом. Не мог. А этот вирус — может. И это меняет всё. — В каком смысле? — В том, что мы имеем дело не с биологическим оружием, — Леон повернулся к ней. — А с чем-то новым. С чем-то, что создано, чтобы уничтожить всё. Не армию. Не город. Всё. Человечество. Тишина. Только капли дождя за окном. Только чёрная жидкость, капающая с лица Ворона. — Нам нужно в Прагу, — сказал он. — Немедленно. Потому что если вирус мутировал — у нас нет времени. Если он уже в городе — Прага падёт сегодня. А завтра — Берлин. Послезавтра — Париж. Через неделю — мир. — А если это не вирус? — спросила Алекса. — Если это что-то другое? — Тогда мы имеем дело с тем, что хуже вируса, — сказал Леон. — С тем, что нельзя остановить вакциной. С тем, что нельзя убить огнём. С тем, что делает людей монстрами не после смерти — а при жизни. — Он посмотрел на неё. — Ты готова к этому? — Готова, — ответила Алекса. — А ты? Леон усмехнулся. Криво. Горько. — Я никогда не готов, — сказал он. — Я просто делаю то, что должен. И молюсь, чтобы этого было достаточно. Они вышли из палаты. Коридор был пуст. Только охранники у дверей и запах смерти, который преследовал их от самого острова. — Алекса,— сказал Леон . — Да? — Ты боишься? Она остановился. Повернулась к нему. Посмотрела в глаза. Долго. Так, что он почувствовал себя обнажённым. — Да, — сказал она. — Боюсь. Каждый день. Каждую секунду. Я боюсь, что однажды я не проснусь. Или проснусь, но уже не буду человеком. Я боюсь, что вирус доберётся до меня. Что паразит сломает меня. Что я превращусь в одного из них. — Она замолчал. Ее голос дрогнул. — Но это не важно. Важно — что мы делаем, несмотря на страх. Это единственное, что отличает нас от монстров. Не отсутствие страха. А способность действовать, даже когда страшно. Он кивнул. — Тогда идём. Госпиталь DSO. Комната для допросов. 09:45. Гранит ждал их в соседней комнате — маленькой, без окон, с единственной лампой над столом. Он сидел, сцепив пальцы, и смотрел в одну точку. Его лицо было серым. Не от вируса — от страха. — Рассказывай, — сказала Алекса, садясь напротив. — Плановый осмотр, — голос Гранита был глухим. Как из могилы. — Врач сказал, что он стабилен. Анализы в норме. Давление в норме. Пульс. Температура. Всё в норме. — Он поднял глаза. В них было что-то мёртвое. — А потом он закричал. — Закричал? — Не как человек, — Гранит сглотнул. Его кадык дёрнулся. — Как зверь. Как… не знаю. Я слышал крики на войне. В Ираке. В Афгане. Это было не то. Это было хуже. Это был крик существа, которое понимает, что перестаёт быть собой. — Он посмотрел на свои руки. — Он схватил медсестру за горло. Сломал ей трахею двумя пальцами. Двумя. Я даже не знал, что это возможно. Потом бросил её об стену. Потом начал ломать мебель. Мониторы. Свои собственные руки. — Свои руки? — Леон нахмурился. — Он вывернул их, — сказал Гранит. — Суставы. В другую сторону. Я слышал хруст. Треск. Как ломаются ветки. И он не чувствовал боли. Вообще. Он сломал себе пальцы, чтобы освободиться от наручников. Потом — челюсть. Потому что… — Гранит замолчал. Его лицо исказилось. — Потому что что? — Алекса подалась вперёд. — Потому что у него изо рта что-то лезло, — прошептал Гранит. — Чёрное. Жидкое. Как смола. Оно текло по подбородку, по шее, на грудь. Он пытался это выплюнуть, но оно текло само. Заполняло горло. Он задыхался. И всё равно продолжал ломать себя. Пока не сломал себе шею. — Он сам сломал себе шею? — спросил Леон. — Или вирус, — ответил Гранит. — Или то, что внутри него. Я не знаю. Я просто смотрел. И ничего не мог сделать. Тишина. Только гул вентиляции. Только дыхание Гранита — частое, прерывистое. — Кто ещё был в контакте с Вороном после острова? — спросила Алекса. — Двое врачей. Трое санитаров. И я, — Гранит посмотрел на свои руки. — Мы все в карантине. Нас проверили. Результатов пока нет. Но я знаю. — Он поднял глаза. — Я чувствую. — Что ты чувствуешь? — спросил Леон. Его голос был мягким. Почти ласковым. Как у человека, который привык говорить с теми, кто скоро умрёт. — Головную боль, — сказал Гранит. — Сухость во рту. И сны. Чёрные. Липкие. Сны, в которых я делаю то же самое. Убиваю. Всех. Каждого. — Он посмотрел на свои руки. — И мне это нравится. Понимаете? Мне это нравится. Я просыпаюсь и хочу сделать это снова. Леон и Алекса переглянулись. — Доктор Ли знает? — спросила Алекса. — Знает, — кивнул Гранит. — Она взяла у меня кровь. Сказала — ждать. — Он помолчал. — Я не хочу ждать. Если я превращусь — убейте меня. Обещайте. — Обещаю, — сказал Леон. Без колебаний. Без паузы. — Если ты начнёшь меняться — я тебя остановлю. Быстро. Без боли. Гранит кивнул. Почти с облегчением. — Спасибо, — сказал он. — Это всё, что мне нужно. Госпиталь DSO. Лаборатория. 10:30. Доктор Ли — глава медицинского отдела DSO — была маленькой азиаткой с железными нервами и острым языком. Она работала с биооружием двадцать лет и, по слухам, видела такие вещи, от которых у психиатров случались рецидивы. Но сегодня её руки дрожали. — Некротоксин-7, — сказала она, выводя на экран результаты анализов. — Но не тот, что мы знаем. Мутация. Быстрая. Агрессивная. Я такого никогда не видела. — Насколько быстрая? — спросил Леон. — Ворон был чист двенадцать часов назад, — доктор Ли ткнула пальцем в график. — Полностью чист. Ни антигенов, ни РНК вируса. Ничего. А через шесть часов у него начали отказывать органы. Ещё через три — он мутировал. Полная трансформация за девять часов. — Это невозможно, — сказала Алекса. — Вирусам нужно время на репликацию. Им нужно время, чтобы захватить клетку, перестроить её, размножиться. — Обычным — да, — согласилась доктор Ли. — Но это не обычный вирус. Посмотрите. — Она увеличила изображение. — Он не реплицируется в клетках. Он их перестраивает. На генном уровне. Мгновенно. Как только вирусная РНК попадает в ядро — клетка перестаёт быть человеческой. Она становится… фабрикой. — Фабрикой чего? — спросил Леон. — Токсинов, — доктор Ли посмотрела на него поверх очков. — Нейротоксинов. Гемотоксинов. Всего, что нужно, чтобы убить носителя и превратить его в биологическое оружие. — Она помолчала. — И ещё кое-что. — Что? — Мы нашли в слюне Ворона микрочастицы. — Она вывела новое изображение. На экране были крошечные объекты, похожие на пауков. — Нанороботы. Тишина стала вязкой. Как смола. — Нанороботы? — переспросил Леон. Его голос был спокойным. Слишком спокойным. — Вы хотите сказать, что это не просто вирус? — Я хочу сказать, что вирус — это носитель, — ответила доктор Ли. — Доставщик. Он заносит в организм программируемые наночастицы. А те уже делают всю работу. Перестраивают ДНК. Управляют поведением. И — самое главное — они могут ждать. Годами. Спрятанные в нервных узлах. Невидимые для анализов. Как иголка в стоге сена. — Активироваться по сигналу, — тихо сказала Алекса. — Именно, — кивнула доктор Ли. — Кто-то нажал кнопку. И Ворон проснулся. Как бомба замедленного действия. Как будильник. Кто-то решил, что время пришло. Леон отошёл к стене. Прислонился к ней лбом. Алекса видела, как напряжены его плечи. — Хоффман, — сказал он, не поднимая головы. — Он был информатором три года. Три года он передавал данные DSO. И всё это время он был носителем? — Мы не знаем, — ответила доктор Ли. — Но если да… — она замолчала. — Если да, — закончил за неё Леон, поднимая голову. Его глаза были пустыми. — Если да, то DSO заражено. Сверху донизу. Все, кто с ним контактировал. Все, кто читал его отчёты. Все, кто дышал с ним одним воздухом. Все, кто пил с ним кофе. Все, кто пожимал ему руку. — Он посмотрел на доктора Ли. — Сколько человек? — Сотни, — прошептала она. — Тысячи. За три года — тысячи. — Это маловероятно, — возразила Алекса. — Нанороботы не передаются воздушно-капельным путём. Только через биологические жидкости. — А если они в слюне? — спросил Леон. — А если Хоффман кашлянул? Или чихнул? Или просто говорил слишком громко? — Он посмотрел на неё. — Или если он порезался и капля крови попала на документы, которые потом разносили курьеры? Доктор Ли побледнела. Впервые за двадцать лет. — Тогда мы все в смертельной опасности, — сказала она. — И Прага — это не цель. — А что? — спросила Алекса. — Это приманка, — ответил Леон. — Ловушка. Чтобы собрать всех ключевых игроков в одном месте. И уничтожить. — Он усмехнулся. — Знакомая тактика. Заманить врага в одно место и взорвать всё к чёртовой матери. Только обычно враги — это мы. А взрывают — нас. Штаб-квартира DSO. Кабинет Уилсона. 11:30. Уилсон сидел за столом, не двигаясь. Перед ним — три монитора. На одном — данные из Праги. На втором — анализы Ворона. На третьем — пустой чёрный экран. Как зеркало, в которое страшно смотреть. — Вы видели, — сказал он, когда Алекса и Леон вошли. Не вопрос. Утверждение. Приговор. — Видели, — ответила Алекса. — И мы не полетим в Прагу вслепую. Не в этот раз. Хватит трупов. — У нас нет выбора, — Уилсон поднял голову. — Если Хоффман доберётся до объекта — он активирует всё. Всех носителей в Европе. А их, по нашим данным, тысячи. — Тысячи? — Леон шагнул вперёд. Впервые за утро его голос потерял спокойствие. — Откуда такие данные? — Хоффман передал их три года назад, — Уилсон горько усмехнулся. — В первом же отчёте. Мы думали, это теория. Оказалось — план. Готовый. Продуманный. С датами и кодами активации. — И вы ничего не сделали? — голос Алексы был ледяным. Холоднее, чем дождь за окном. — Сделали, — ответил Уилсон. — Мы создали вакцину. Частичную. Она не убивает нанороботов, но блокирует их активацию. Мы вкололи её всем агентам DSO. Всем, кто был в контакте с информатором. Всем, кроме… — Кроме Ворона, — закончил Леон. — Почему? — Потому что он отказался, — тихо сказал Уилсон. — Сказал, что не доверяет нам. Что мы — такие же марионетки, как и «Триселл». Что мы прикрываемся словами о безопасности, а на самом деле защищаем только себя. — Уилсон посмотрел на свои руки. — Я должен был настоять. Заставить. Но я подумал — он просто напуган. Дай ему время. Он успокоится. Ошибка. — Он поднял глаза. — Глупая, человеческая ошибка. И она стоила ему жизни. И, возможно, стоила жизни многим другим. — Вы ошибаетесь постоянно, Уилсон, — сказал Леон. — Когда это закончится? — Когда я умру, — ответил Уилсон. — Или когда мир станет безопасным. Что наступит раньше — не знаю. Может быть, никогда. Алекса шагнула к столу. — Вакцина, — сказала она. — У нас есть доза для нас? — Да, — Уилсон открыл ящик стола, достал металлический кейс. — Две дозы. Достаточно, чтобы блокировать активацию на шесть месяцев. — А потом? — А потом либо найдёте лекарство, — Уилсон протянул кейс, — либо станете такими, как Ворон. Или хуже. Потому что Ворон был только началом. Он был тестом. Экспериментом. А то, что ждёт в Праге — это финал. Леон взял кейс. Открыл. Два шприца с прозрачной жидкостью. В тусклом свете она казалась почти живой. — Вы первая, — сказал он, протягивая один Алексе. — Я присмотрю. Алекса взяла шприц. Не колеблясь, воткнула его в плечо. Жидкость вошла холодом. На секунду ей показалось, что она проваливается сквозь пол. Сердце остановилось. А потом — забилось снова. Вдвое быстрее. — Твоя очередь, — сказала она, выдыхая. Леон усмехнулся. Вколол себе. Не поморщился. Но Алекса заметила, как дрогнула его рука. — Вкус металла во рту, — сказал он. — Медный. Как кровь. Побочка? — Временная, — ответил Уилсон. — Через час пройдёт. Или через два. Или никогда. Мы не тестировали вакцину на людях. Только на животных. — Классика, — Леон покачал головой. — Вы всегда так? Сначала делаете, потом думаете? — Всегда, — ответил Уилсон. — Это DSO. Леон посмотрел на него долгим взглядом. Потом повернулся к Алексе. — Через час мы будем в самолёте, — сказала она. — Если мы успеваем на рейс. — Успеваете, — Уилсон встал. — Частный самолёт. Вылет через два часа. Прага. — Он посмотрел на них обоих. — Найдите Хоффмана. Остановите активацию. И вернитесь живыми. — Постараемся, — сказал Леон. — Но не обещаю. Они вышли. В коридоре Алекса остановилась. — Ты веришь ему? — спросила она. — Насчёт вакцины? Насчёт того, что она работает? — Нет, — ответил Леон. — Но выбора у нас нет. Как всегда. Как в Ракуне. Как в Испании. Всегда нет выбора. Только вперёд. Только в ад. — Он пошёл вперёд. — Пойдём. У нас самолёт.Алекса — за ним. Аэропорт имени Даллеса. 14:00. Частный терминал. Тишина. Только гул турбин и запах керосина. И дождь. Везде дождь. Самолёт — небольшой «Гольфстрим», переоборудованный для спецопераций. Внутри — два кресла, стол, экран, шкаф с оружием. И запах озона — как перед грозой. Алекса сидела у окна, изучала планшет. Леон — напротив, чистил пистолет. Его движения были точными, механическими. Как у робота. — «Триселл Прага», — читала Алекса. — Исследовательский центр. Официально — фармацевтическая лаборатория. Неофициально — второй уровень. BSL-3. Работа с токсинами. — Токсинами? — Леон поднял голову. — Так написано в отчётах. — Алекса перелистнула страницу. — Но Гранит нашёл другое. Спутниковые снимки. Под землёй — четыре уровня. Последний — глубиной сорок метров. Бункер. — Бункер? — Леон отложил пистолет. — Для чего? Чтобы прятаться? Или чтобы хоронить? — Не знаю. — Алекса подняла глаза. — Но туда ведёт отдельная дорога. С охраной. С КПП. И с системой автоподрыва. — Автоподрыва? — Леон присвистнул. — Они серьёзно. Серьёзнее, чем я думал. — Они серьёзно, — кивнула Алекса. — Если кто-то проникнет на четвёртый уровень без кода — всё взлетит на воздух. В радиусе километра. Вместе с половиной Старого города. — А код? — У Хоффмана, — ответила Алекса. — Или у того, кто его контролирует. У вируса. У нанороботов. У того, кто сидит внутри его головы и дёргает за ниточки. Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Двигатели загудели громче. За окном потемнело — тучи сгустились. — Леон, — сказала Алекса. — Что такое? — Если мы не вернёмся… — Вернёмся, — перебил он. — Не говори ерунды. Мы всегда возвращаемся. Даже когда не должны. — Если не вернёмся, — повторила она, — я хочу, чтобы ты знал. Я рада, что ты появился на острове. И не только потому, что ты спас мне жизнь. А потому, что ты… — она запнулась. — Потому что ты напомнил мне, зачем я это делаю. Он посмотрел на неё. Долго. Внимательно. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которая делала его моложе на десять лет. Которая пряталась где-то глубоко под слоями цинизма и усталости. — Я тоже рад, что появился, — сказал он. — Хотя из-за меня одни проблемы. — Это ты про что? — Про то, что теперь я буду сниться тебе по ночам, — он подмигнул. — Кошмары с моим участием — самые лучшие. Проверено на себе. Алекса засмеялась. Смех был горьковатым, но настоящим. Самолёт оторвался от земли. Вашингтон остался внизу — серый, холодный, в дожде. Впереди была Прага. Борт самолёта. Над Атлантикой. 18:00 (GMT-5). Стемнело. За иллюминаторами — чернота и звёзды. Внутри — тишина, нарушаемая только гулом двигателей. Алекса не спала. Она сидела, уставившись в планшет, но не видела ни одной строчки. Перед глазами — Ворон. Его серая кожа. Белые глаза. Руки, вывернутые в другую сторону. И чёрная слюна, капающая на пол. — Не спишь? — Леон сидел в соседнем кресле, положив ноги на столик. В одной руке — стакан с чем-то янтарным. Виски. Всё-таки нашёл. — Не могу, — призналась она. — Всё время думаю о нём. О Вороне. — Я тоже, — сказал Леон. — Но думать — не значит помогать. Мы поможем, когда приземлимся. Или умрём, пытаясь. Третьего не дано. — А если будет поздно? — Алекса посмотрела на него. — Если Прага уже пала? Если Хоффман активировал всех? — Тогда мы умрём, пытаясь это остановить, — просто ответил Леон. — Как и всегда. Как в… — он замолчал. — Много где. — Ты когда-нибудь думал о другой жизни? — спросила она. — Обычной. Без вирусов. Без оружия. Без смерти. — Думал, — кивнул Леон. — Каждый день. Каждый чёртов день. — Он сделал глоток. — А потом понимал, что это не для меня. Я слишком много знаю. Слишком много видел. Обычная жизнь станет для меня пыткой. Представь: сидишь в баре, пьёшь пиво, смотришь футбол. А рядом кто-то смеётся. И ты вдруг понимаешь, что его смех похож на крик заражённого. И ты уже не можешь отделаться от этого. — Почему? — Потому что в обычной жизни никто не верит в монстров, — сказал он. — А я знаю, что они существуют. Я видел их. Я убивал их. Я чувствовал их дыхание на своей шее. И я знаю, что они приходят по ночам. И что никто, кроме меня и таких, как я, их не остановит. — Он посмотрел на стакан. — Это проклятие. И благословение. В одном флаконе. Алекса протянула руку. Легко коснулась его пальцев. — Ты не один, — сказала она. — Теперь я с тобой. Он посмотрел на их руки. Потом на неё. В его глазах было что-то, чего она никогда не видела. Уязвимость. Страх. И надежда. Слабая, как огонёк свечи на ветру. — Знаю, — сказал он. — И это пугает меня больше, чем вирус. — Почему? — Потому что я привык терять людей, — ответил Леон. — А тебя терять не хочу. — Он сжал её пальцы. — Я потерял слишком много. Аду. Луиса. Почти всех. Если потеряю и тебя… я не знаю, что со мной станет. Самолёт качнуло. За бортом началась турбулентность. Где-то далеко внизу — океан. Холодный. Тёмный. Бездонный. Алекса не убрала руку. — Не потеряешь, — сказала она. — Я живучая. И я умею стрелять. Леон усмехнулся. Сжал её пальцы крепче. — Договорились, — сказал он. — Но если что — беги. Не геройствуй. Оставь геройство мне. — Почему тебе? — Потому что я уже мертвец, — сказал Леон. — Я умер в Ракуне. Просто забыл упасть. Они сидели так долго. Молча. В темноте. Прага. Аэропорт Вацлава Гавела. 08:00 (CET). Самолёт коснулся взлётной полосы. За иллюминаторами — серое утро, низкие облака, мелкий дождь. Город казался призрачным — шпили соборов тонули в тумане. Как в старом готическом романе. — Красиво, — сказала Алекса, выглядывая в окно. — Красиво, — согласился Леон. — Но я бы предпочёл смотреть на это при других обстоятельствах. — Например, в отпуске? — Например, когда за нами не охотится корпорация-монстр, а в моём друге живут нанороботы, превращающие его в оружие массового поражения. — Он потянулся. — И когда у меня в спине не сидит пуля, оставшаяся с Испании. — Пуля? — Алекса повернулась к нему. — У тебя пуля в спине? — Была, — он пожал плечами. — Врачи сказали — не трогать. Слишком близко к позвоночнику. Теперь она часть меня. Сувенир. — Ты не перестаёшь меня удивлять. — Это я умею, — он улыбнулся. — Удивлять и разочаровывать. В равной степени. Они вышли из самолёта. В лицо ударил холодный ветер. Запах дождя и бензина. И ещё чего-то… сладковатого. Как в госпитале. — Чувствуешь? — тихо спросил Леон. — Что? — Алекса насторожилась. — Запах, — он посмотрел на город. — Запах смерти. Он здесь. Не сильно. Но он здесь. У трапа их ждал чёрный внедорожник с тонированными стёклами. За рулём — женщина в строгом костюме, с короткой стрижкой и внимательными глазами. — Агент Рейд? Агент Кеннеди? — спросила она, когда они подошли. — Да, — ответила Алекса. — Меня зовут Адела. Я из чешского отделения DSO. — Женщина открыла дверь. — Садитесь. Времени мало. Хоффман вошёл в город шесть часов назад. — Где он? — спросил Леон, садясь на заднее сиденье. — Мы потеряли его, — ответила Адела, заводя двигатель. — Но знаем, куда он направляется. — Куда? — В Старый город, — Адела выехала на трассу. — Там под площадью — старые бункеры. Ещё со времён войны. «Триселл» выкупил их и переоборудовал. — Четвёртый уровень? — спросила Алекса. — Именно, — кивнула Адела . — И если Хоффман туда попадёт — мы его уже не достанем. — Почему? — спросил Леон. — Потому что вход в бункер — это шлюз, — ответила Адела. — С двух сторон. Если он войдёт и закроет дверь — мы не откроем её извне. Только изнутри. А чтобы открыть изнутри, нужно быть внутри. — Значит, нам нужно быть внутри до него, — сказала Алекса. — Или одновременно с ним, — Леон достал пистолет, проверил магазин. — Я предпочитаю первый вариант. Второй обычно заканчивается трупами. — Я тоже, — Адела повернула на пустынную улицу. — Но есть проблема. — Какая? — спросила Алекса. — Площадь оцеплена, — Адела посмотрела в зеркало заднего вида. — Не полицией. «Триселл». Их люди уже там. И у них приказ — никого не впускать и не выпускать. — Сколько их? — спросил Леон. — Сорок. Может, пятьдесят. С автоматическим оружием. И с поддержкой с воздуха. Леон вздохнул. Глубоко. Устало. — Ну, — сказал он. — Хотя бы не скучно. Я уже начинал скучать по перестрелкам. — Никогда не бывает скучно, когда ты рядом, — сказала Алекса. Адела удивлённо посмотрела на них в зеркало. — Вы всегда так разговариваете перед боем? — спросила она. — Всегда, — ответил Леон. — Это помогает? — Нет, — усмехнулась Алекса. — Но поднимает настроение. А когда поднимается настроение — лучше стреляешь. Внедорожник свернул в подземный паркинг. За окнами мелькнули бетонные стены и редкие лампы. Сыро. Холодно. Темно. — Приехали, — сказала Адела, тормозя у железной двери. — Отсюда до площади — пять минут пешком. Дальше я не могу. У меня приказ — только доставить вас. — Спасибо, — Алекса открыла дверь. — Удачи, — сказала Адела. — Вам понадобится. Серьёзно. Они вышли. Дверь за ними закрылась. Машина уехала. Остались только они. И холодный бетонный коридор, уходящий вверх. И дождь. И тишина. — Готова? — спросил Леон. — Всегда готова, — ответила Алекса. — Я не про это, — он посмотрел на неё. — Я про то, что мы можем не вернуться. Ты готова к этому? Она посмотрела на него. На его лицо — израненное жизнью, но всё ещё красивое. На его глаза — голубые, как лёд, и такие же холодные. На его руки — руки, которые убивали, но которые держали её так бережно. — Готова, — сказала она. — Потому что я с тобой. Он кивнул. Потом достал пистолет. — Тогда идём, — сказал он. Староместская площадь. 08:45. Они вышли из подземного перехода на площадь. И замерли. Город спал. Не потому, что было рано. А потому, что площадь была пуста. Совсем. Ни туристов. Ни торговцев. Ни бродячих собак. Только мокрый гранит, серое небо и фигуры в чёрном у каждого входа. — «Триселл», — тихо сказал Леон, кивая на ближайшего охранника. — Их больше, чем сказала Адела, — Алекса насчитала уже пятнадцать. Только на этой стороне. — У них есть план, — сказал Леон. — У нас есть мы. Кто победит? — Мы, — ответила Алекса. — Потому что мы умнее. — И потому что нам нечего терять, — добавил Леон. — Кроме друг друга. Он повернулся к ней. Взял за плечи. Посмотрел в глаза. — Слушай меня, — сказал он. — Если что-то пойдёт не так — уходи. Не пытайся меня спасти. Не пытайся быть героем. Просто уходи. И возвращайся домой. — А ты? — А я всегда найду выход, — он усмехнулся. — У меня практика. Она хотела возразить. Но не стала. Просто кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Но ты тоже не геройствуй. — Я всегда геройствую, — он отпустил её. — Это моё единственное достоинство. Они двинулись вперёд. В ловушку, которую они должны были пережить.В битву, которая решит судьбу мира.Но они не знали этого. Пока.Они просто шли.