Точка невозврата

Вашингтон, округ Колумбия. DSO. Три дня спустя. Они вернулись в среду. Дождь всё ещё шёл. Казалось, он не прекращался с того самого дня, когда они впервые ступили на остров. Алекса сидела в кабинете Уилсона, смотрела на отчёт о потерях. Джейк. Мария. Двое из команды Гранита. Она не знала их имён до того, как они прыгнули в океан. Теперь она знала. Джейку было тридцать три. Марии — тридцать. У Марии осталась дочь. Шесть лет. — Ей скажут, что мама погибла в автокатастрофе, — сказал Уилсон, будто прочитав её мысли. — Так легче. — Легче кому? — Алекса подняла голову. — Легче всем, — ответил Уилсон. — Девочке не нужно будет знать про вирусы. Про нанороботов. Про то, что её мать умерла, пытаясь остановить конец света. — Она имела право знать, что её мать была героем. — Герои не умирают в автокатастрофах, — Уилсон покачал головой. — Герои умирают в отчётах с грифом «совершенно секретно». И никто никогда не узнает их имён. — Он помолчал. — Это часть работы, Рейд. Вы это знаете. — Знаю, — она встала. — Но привыкнуть не могу. — Не привыкайте, — сказал Уилсон. — В тот день, когда вы привыкнете — вы перестанете быть агентом. И станете… чем-то другим. — Кем? — спросила Алекса. — Оружием, — ответил Уилсон. — А оружию всё равно. Она вышла из кабинета. В коридоре было пусто. Только охранник у лифта и запах дезинфекции. Леон ждал её у выхода. Стоял, прислонившись к стене, с пустыми руками. Без кофе. Без улыбки. Просто ждал. — Уилсон дал нам выходной, — сказал он. — Один. На завтра. — Один выходной? — Алекса усмехнулась. — Щедро. — Он сказал — выспитесь. Вы оба выглядите как трупы. — А ты как думаешь? — Я думаю, что трупы выглядят лучше, — ответил Леон. — У них хотя бы нет бессонницы. Они вышли на улицу. Снег падал спокойно, ровно — белыми хлопьями, которые не таяли на лету, а мягко ложились на плечи, на волосы, на асфальт. Вашингтон утопал в белой мгле, фонари горели приглушённо, и город казался тише, чем обычно. Алекса сегодня выглядела иначе. На ней было белое пальто — длинное, непривычно светлое для той, кто всегда носила чёрное. Под пальто — бордовая футболка, заправленная в светлые джинсы. Волосы распущены, падают на плечи тяжёлыми тёмными прядями. Леон украдкой посмотрел на неё и подумал, что никогда не видел её такой. Более мягкой, что ли. Более… обычной. И от этого почему-то стало тревожно. — Слушай, а как ты вообще собираешься добираться до дома? — спросила Алекса, пока они шли по заснеженному тротуару. Она смотрела прямо перед собой, но уголком глаза следила за его реакцией. — Ну, машину я оставил на парковке у своего дома, так что вариантов не так много, — Леон пожал плечами. — Придётся топать пешком или ловить такси. Ничего страшного, привык. Она остановилась, развернулась к нему и внимательно посмотрела. Снег засыпал плечи его тёмно-синей куртки — нормальной, добротной, без потёртостей и дырок. Обычная вещь, которую носят сотни людей в этом городе. Но под курткой — усталый мужчина с тенями под глазами, которые стали такими глубокими, будто их вырезали ножом. — Леон, я же тебе обещала ужин. Ещё на острове, помнишь? — сказала она. Голос был спокойным, но в нём чувствовалась та мягкая настойчивость, от которой было трудно отказаться. — Ты там много чего обещала, — усмехнулся он. — Например, что пристрелишь меня, если я ещё раз заговорю. — Это была угроза, а не обещание, — поправила Алекса и взяла его за руку. — А ужин — это обещание. Давай ко мне. До дома пятнадцать минут пешком. Ты всё равно замёрз и голодный. Я же знаю тебя — ты всегда голодный. — Не всегда, — возразил он, но без особой убеждённости. — Всегда, Кеннеди. Не спорь. Она не стала вызывать такси. Просто пошла вперёд быстрым, но спокойным шагом. Белое пальто мерно покачивалось в такт шагам, теряясь на фоне снега — казалось, она сама стала частью этого белого города. Леон пошёл следом, не отставая, но и не обгоняя. Некоторое время они шли молча. Снег располагает к тишине — он приглушает звуки, заставляет мир замедлиться. Только хруст под ногами, редкие машины вдалеке и их собственное дыхание. Снег кружился вокруг, ложился на ресницы, задерживался на воротниках. — Я, кстати, хочу суп сварить, — неожиданно сказала Алекса, когда они проходили мимо старого кирпичного дома с коваными фонарями. — Тыквенный с имбирём. И гречневые галеты к нему. Давно не готовила, а настроение сегодня подходящее. — С каких пор ты вообще готовишь супы? — удивился Леон. — С тех пор, как поняла, что питаться одной столовской едой — это путь к психозу, — ответила она, не оборачиваясь. — Иногда хочется чего-то домашнего. Тёплого. Чтобы пахло не дезинфекцией и кофе, а… не знаю. Едой. Жизнью. — И ты решила начать с тыквенного супа? — А что в этом такого? Тыква, имбирь, немного сливок. Просто. Быстро. И очень вкусно, если не пересолить, — Алекса наконец повернула голову и посмотрела на него через плечо. — Ты будешь пробовать, даже если я пересолю. — Это приказ? — усмехнулся Леон. — Это дружеская рекомендация, подкреплённая тем фактом, что ты голоден, замёрз и у тебя нет машины под рукой, — парировала она. — Так что да, по сути приказ. Она жила в нормальном районе — не самом дорогом, но тихом и приличном. Дома здесь были кирпичные, с ухоженными подъездами, без граффити. Её дом — обычная девятиэтажка с консьержем на первом этаже и клумбой перед входом, сейчас занесённой снегом. К тому моменту, когда они дошли, снег успел подтаять на одежде — воротники стали влажными, волосы отсырели, но никто не промок до нитки. Просто лёгкая свежесть, от которой хочется горячего чая и сухих носков. — Ну вот, пришли, — сказала Алекса, останавливаясь у двери подъезда. Она повернулась к Леону, отряхнула снег с его плеча — жест, который получился почти нежным, будто она делала так сотню раз. — И запомни: если суп получится таким, как я задумала, я тебя сегодня не отпущу. — Звучит как угроза, — прищурился Леон, но в глазах уже мелькала улыбка. — Как повезет, — усмехнулась Алекса и толкнула дверь. Она открыла дверь квартиры, и они вошли внутрь — слегка влажные, разрумянившиеся с мороза, но довольные. Снежинки таяли на пальто и куртке, оставляя маленькие капли на паркете. Алекса сняла белое пальто — оно тяжело легло на вешалку, и теперь она осталась в бордовой футболке, заправленной в светлые джинсы. Волосы, отсыревшие от снега, тяжёлыми прядями падали на плечи, и она небрежно откинула их назад. — Раздевайся, — сказала она, кивнув на вешалку. — Тапочки в шкафу. Зелёные — твои, не перепутай. Леон стянул ботинки, повесил куртку и послушно нашёл зелёные тапочки. — Проходи, садись, — Алекса уже открывала холодильник, доставая тыкву, имбирь и маленькую коробочку со сливками. — Сейчас я быстренько всё нарежу, и через полчаса будет готово. — Ты правда собираешься варить суп? Прямо сейчас? — Леон устроился на диване, наблюдая, как она хозяйничает на кухне. — А ты думал, я шучу? — она взяла нож и принялась чистить тыкву. — Я никогда не шучу про еду, Кеннеди. Это святое. — Тогда, может, мне помочь? — предложил он, уже делая движение, чтобы встать. — Сиди, — коротко бросила Алекса. — Ты гость. Гости не помогают. Гости сидят и ждут, пока их накормят. Это закон. — Чей закон? — Мой, — она подняла на него взгляд и чуть заметно улыбнулась. — И в этом ты доме он работает безотказно. Леон смотрел, как она двигается по кухне — уверенно, быстро, будто всю жизнь только и делала, что резала тыкву и тёрла имбирь. Бордовая футболка облегала её фигуру, светлые джинсы сидели идеально, длинные волосы покачивались при каждом движении. И это белое пальто, которое висело теперь на вешалке, казалось символом чего-то нового. Чего-то, что она решалась показать только сейчас. Только ему. — Спасибо, — сказал Леон тихо, так что она едва услышала. — Не благодари, — ответила Алекса, не оборачиваясь. — Ты же знаешь, я терпеть не могу, когда меня благодарят за то, что сама хочу сделать. — А что ты хочешь сделать? — Сейчас — сварить суп, — она наконец обернулась и посмотрела на него. В её взгляде не было ничего особенного — просто усталая тёплая усмешка. — И накормить бы одного упрямца, который забыл, когда в последний раз ел что-то, разогретое не в микроволновке. Леон хотел возразить, но не смог. Потому что она была права. Он действительно забыл. Давно. Ещё до Ракуна. Или, может быть, именно после. — Садись за стол, — сказала Алекса, помешивая суп в кастрюле. — Через десять минут будет готово. Квартира Алексы. Два часа спустя. Они поужинали. Суп получился именно таким, как она хотела — густым, пряным, с длинным тёплым послевкусием. Леон съел две тарелки и не стал спорить, когда Алекса молча забрала у него миску, чтобы положить добавку. После ужина она мыла посуду, а он стоял рядом, вытирал тарелки полотенцем и ставил их в сушилку. Делали они это молча, но молчание было не тяжёлым — уютным, как стены этой кухни, как жёлтый свет лампы над раковиной. — Ты хорошо готовишь, — сказал Леон, когда последняя тарелка отправилась на место. — Ты хорошо вытираешь, — ответила Алекса, выключая воду. — Это навык, — он пожал плечами. — В полевых условиях пригождается. Она вытерла руки и повернулась к нему. На ней всё та же бордовая футболка, заправленная в светлые джинсы — вещи не промокли, только слегка отсырели у воротника, но уже почти высохли в тепле квартиры. Волосы — длинные, тёмные — она откинула назад, и теперь они свободно падали на плечи. Леон смотрел на неё — расслабленную, без маски — и в груди что-то сжималось. — Идём, — сказала Алекса, взяв его за руку. Они вернулись в гостиную. Снег за окном не стихал, но теперь это был не злой снегопад, а ровный, монотонный шум — тот, под которым хорошо думается или не думается вовсе. Они сели на диван. Алекса поджала под себя ноги, накрылась пледом. Леон сидел рядом, глядя на её профиль, подсвеченный лампой. — Что ты хочешь делать в свой выходной? — спросила она. — Не знаю, — ответил Леон. — Я забыл, что такое выходные. Последний раз у меня был выходной… — он задумался. — В Испании. До того, как всё случилось. — И что ты делал? — Ничего, — он усмехнулся. — Просто сидел в баре. Пил пиво. Смотрел на людей. Думал о том, как хорошо быть обычным. — А теперь? — Теперь я не умею быть обычным, — он повернулся к ней. — Я забыл, как это. Сидеть и ничего не делать. Не сканировать комнату на предмет угроз. Не прикидывать пути отхода. Не ждать, что из-за угла выскочит заражённый. — Научишься заново, — сказала Алекса. — Думаешь? — Знаю, — она взяла его за руку. — Я буду рядом. Он посмотрел на их переплетённые пальцы. Потом на неё. — Почему ты это делаешь? — спросил он. — Почему ты не уходишь? — Куда? — Куда угодно, — он усмехнулся. — От меня. От всего этого. От трупов и вирусов. Ты могла бы уехать. Начать новую жизнь. Встретить нормального человека. Который спит по ночам. Который не вздрагивает от каждого звука. — Я не хочу нормального, — ответила Алекса. — Нормальные не понимают. Они не знают, каково это — когда твой друг превращается в монстра у тебя на глазах. Они не знают, каково это — стрелять в людей, чтобы спасти других людей. Они не знают, каково это — не спать четвёртые сутки, потому что если закрыть глаза, увидишь лабораторию. — Я знаю, — тихо сказал Леон. — Поэтому я здесь, — сказала она. — Потому что ты знаешь. И потому что с тобой мне не нужно притворяться. Он молчал. Долго. Потом его рука легла ей на щеку — осторожно, будто она могла разбиться. — Я боюсь, — признался он. — Чего? — Что это не навсегда. Что завтра всё рухнет. Что я проснусь, а тебя не будет. Или ты проснёшься, а меня не будет. Или мы оба проснёмся, но мир снова будет гореть, и нам снова придётся кого-то спасать, и снова не будет времени просто… быть. — Тогда давай не будем ждать завтра, — сказала Алекса. — Давай просто будем сейчас. Он посмотрел на неё. На её глаза — усталые, но живые. На её губы. На бордовую футболку, которая облегала её фигуру. На светлые джинсы. На длинные волосы, рассыпавшиеся по плечам. Настоящая. Живая. Здесь. Он поцеловал её. Не легко. Не невесомо. А так, как целуют, когда боятся, что это в последний раз. Она ответила. Его руки скользнули под бордовую футболку, нащупывая тёплую кожу. Она не остановила его. Только выдохнула что-то тихое, почти неслышное, и притянула ближе. Лампа горела жёлтым светом. А потом кто-то из них дотянулся и выключил её. И осталась только темнота, и тепло, и два человека, которые слишком долго были одни. Они лежали на кровати , укрывшись одним пледом. Её голова покоилась у него на груди, его рука обнимала её за плечи. Дыхание уже выровнялось, но Леон всё ещё гладил её по спине — медленно, рассеянно, будто не замечая. Бордовая футболка и светлые джинсы валялись на полу, там же, где его футболка и штаны. Но никому не хотелось вставать, чтобы их поднять. — Что мы делаем? — спросил он тихо. — Живём, — ответила Алекса. — Пытаемся. — Плохо получается. — Лучше, чем у некоторых, — она подняла голову и посмотрела на него в темноте. — Лучше, чем вчера. — Ты права, — он поцеловал её в макушку. — Лучше, чем вчера. За окном всё ещё шёл снег. Но теперь он не казался холодным. — Завтра никуда не пойдём, — сказал Леон. — Ни на какую работу. Ни в какой штаб. Ни на какую вышку. — Договорились, — кивнула она, устраиваясь удобнее. — Никуда. Они заснули так. В обнимку. В первый раз за много дней — без кошмаров. Утром всё равно пришлось встать. Но это утро было другим. Потому что они проснулись не одни. Утро. Квартира Алексы. Солнце не пробивалось сквозь тучи. Дождь кончился, но небо оставалось серым. Алекса проснулась первой. Леон спал рядом — на спине, раскинув руки. Во сне его лицо было спокойным. Почти беззащитным. Алекса смотрела на него и думала: «Почему мне так страшно? Почему, когда всё хорошо, я жду, что сейчас что-то случится?» Она тихо встала, прошла на кухню, поставила чайник. За окном — пустая улица. Ни машин. Ни людей. Вашингтон замер в ожидании. Чайник закипел. Она заварила чай — чёрный, крепкий. Сделала глоток. — Ты не спишь? — раздался голос из комнаты. — Уже нет, — ответила она. Леон вышел на кухню. Взъерошенный, в футболке, босиком. Сел за стол. — Ты обещала, — сказал он. — Никуда не идти. — Я и не иду, — она поставила перед ним чашку. — Я просто на кухне. — Это уже «куда-то», — он усмехнулся. — Кухня — это не кровать. — Ты придираешься. — Я отдыхаю, — ответил он. — Это моя форма отдыха — придираться к тебе. Она села напротив. — И как тебе отдыхается? — Странно, — он сделал глоток чая. — Я не помню, когда в последний раз просто сидел на кухне утром. Без плана. Без задачи. Без оружия под подушкой. — А сейчас оружие есть? — Под подушкой? — он покачал головой. — Нет. Под подушкой только ты. — Романтик. — Реалист, — поправил он. — Оружие в тумбочке. Я не идиот. Алекса засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему. — Что будем делать? — спросила она. — Ничего, — ответил Леон. — Это же выходной. — Мы не умеем ничего не делать. — Научимся, — он встал, подошёл к ней, взял за руку. — Просто будем сегодня вместе. Без планов. Она кивнула. И это звучало как лучшее обещание. --- Несколько часов спустя. — Слушай, — сказал Леон, допивая уже остывший чай. — Мне всё-таки нужно забрать машину. — Я помню, — Алекса сидела напротив, обхватив кружку руками. — Она у твоего дома? — Ага. Может, возьму такси? Я доеду, заберу и вернусь. — Или мы возьмём такси, поедем вместе, и ты подбросишь меня обратно, — предложила она. — Звучит как план, — он улыбнулся и накрыл её ладонь своей. Они вызвали такси. Пятнадцать минут езды по мокрым улицам — снег уже почти растаял, остались только лужи и серое небо. Леон всю дорогу держал её за руку, и таксист, пожилой мужчина с усами, пару раз покосился на них в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Только улыбнулся краешком губ. У дома Леона они вышли. Его «Тойота Королла» стояла на парковке — чистый, ухоженный седан серебристого цвета. Нормальная машина, которую не стыдно поставить в любом районе. Они сели в машину — Леон за руль, Алекса на пассажирское сиденье. Она пристегнулась, откинулась на спинку и включила радио. — Куда поедем? — спросила она. — Без понятия, — он пожал плечами, выруливая с парковки. — Просто покатаемся. Никаких маршрутов. Никаких целей. — Звучит как план побега. — Самый лучший план, — он посмотрел на неё. — Побег от всего. Вместе. Они поехали по городу. Сначала просто петляли по улицам, потом свернули к набережной Потомака. Вода была серой, отражала такое же серое небо, но почему-то это казалось красивым. Леон припарковался у парапета, они вышли, постояли несколько минут, глядя на течение. Алекса оперлась на перила, он встал рядом, и никто из них не говорил — просто дышали сырым воздухом и слушали, как плещется вода. — Дальше? — спросил он. — Дальше — куда глаза глядят. Глаза глядели в сторону Фогги-Боттом. Там оказалась маленькая кофейня, которую они оба не знали, но зашли потому, что из неё вкусно пахло. Взяли по чашке — ему латте, ей американо — и сели у окна. За стеклом шли редкие прохожие, кто-то вёл собаку, кто-то нёс цветы. Обычная жизнь. Та, которую они видели так редко. — Смотри, — сказала Алекса, кивнув на улицу. — Люди просто живут. Никто не ждёт нападения. Никто не проверяет углы. — Завидуешь? — спросил Леон. — Нет, — она покачала головой. — Просто напоминаю себе, ради чего мы это делаем. Ради того, чтобы они могли так жить. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом накрыл её ладонь своей на столике. — Иногда я забываю, — сказал он. — Для чего. Просто делаю свою работу. Выключаю голову. А потом ты напоминаешь. — Поэтому я здесь, — она сжала его пальцы. Из кофейни они вышли и на город опустился вечер. Фонари зажглись, отражаясь в лужах. Город стал другим — более уютным, что ли. Менее враждебным. — Хочешь, заедем ещё куда-нибудь? — спросил Леон, заводя машину. — Хочу, — ответила Алекса. — Давай просто поедем. Не важно куда. Он кивнул и выехал на дорогу. Сначала они покатили по Мэйсон-драйв, потом свернули на М-стрит, потом ещё куда-то. Радио играло что-то тихое и спокойное. Алекса смотрела в окно на огни города и думала о том, что этот день — самый обычный и самый необычный в её жизни. — Останови здесь, — сказала она, когда они проезжали мимо маленького скверика с фонтаном. Фонтан не работал — сезон ещё не начался, — но вокруг были скамейки и старые фонари. Они вышли. Прошли по дорожке. Леон снова взял её за руку. — Знаешь, — сказал он, останавливаясь, — я не помню, когда в последний раз делал что-то подобное. — Что именно? — спросила Алекса. — Вот это, — он обвёл рукой пространство вокруг. — Катался без цели. Пил кофе в незнакомом месте. Гулял под фонарями. С девушкой. — Со мной, — поправила она. — С тобой, — согласился он. — Это важно. Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони. Посмотрел в глаза — долго, внимательно, будто запоминал каждую чёрточку. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. За то, что согласилась на этот день. За то, что не ушла. — Я никуда не ухожу, — ответила Алекса. Он поцеловал её. Посреди маленького сквера, под старыми фонарями, под серым небом, которое так и не стало синим. Целовал нежно, медленно, как будто боялся спугнуть. Она обняла его за шею, прижалась ближе. Внутри было тепло — то самое тепло, которое не зависит от погоды. — Что это было? — спросила она, когда он отстранился. — Это было «я очень рад, что ты здесь», — ответил Леон, не убирая рук с её лица. — И «давай не будем заканчивать этот день». — Не будем, — согласилась она. Они вернулись к машине. Алекса села, откинулась на спинку, улыбнулась. Леон завёл двигатель. Тёплый воздух из дефлекторов медленно вытеснял вечернюю прохладу. — Теперь домой? — спросил он, выруливая со стоянки. — К тебе или ко мне? — она положила руку ему на колено. Ответа не последовало — телефон Леона завибрировал, разрезая тишину салона короткой, настойчивой вибрацией. Леон вздохнул. Взял трубку. — Это Гранит, — сказал он, взглянув на экран. Потом поднёс телефон к уху: — Нашли что-то по Блэквуду? — Не отвечай, — тихо попросила Алекса, но в её голосе не было надежды. Она уже знала, чем это кончится. Он слушал несколько секунд, и его лицо изменилось. Расслабленность ушла, сменившись привычной собранностью. — Блэквуд объявился, — сказал он, опуская телефон. — В Лондоне. Склад в старом порту. Спутник засёк движение. Тепловизоры показывают лабораторию. И людей. Много людей. — Заражённых? — спросила Алекса. — Возможно, — Леон посмотрел на снимки, которые прислал Гранит. Серые пятна тел, тепловые сигнатуры, хаотичное движение. Знакомая картина. Он обернулся к ней. В глазах — сожаление и готовность одновременно. — Выходной кончился, — сказал он. — Я вижу, — Алекса скрестила руки на груди, но в её позе не было обиды. Только принятие. Она знала правила этой игры. Гранит, всё ещё на связи, добавил: — Вы не обязаны ехать. Уилсон сказал — только добровольцы. — Мы добровольцы, — ответил Леон. — Всегда. Он сбросил звонок и убрал телефон в карман. Потом потянулся к бардачку, открыл его и достал пистолет — привычное, почти автоматическое движение. Проверил магазин, дослал патрон в патронник, передёрнул затвор. Всё это — не глядя, на ощупь, как делал тысячу раз. Алекса смотрела на его руки — спокойные, точные, чужие в этом тёплом салоне, где минуту назад они держались за руки. — Положи обратно, — сказала она тихо. — Мы ещё не приехали. Леон замер. Посмотрел на пистолет, потом на неё. — Привычка, — сказал он. — Прости. Он убрал оружие обратно в бардачок и захлопнул его. — Ты прав, — кивнул он. — Ещё есть несколько минут. Алекса взяла его за руку — ту, которая только что проверяла оружие. Сжала. — Несколько минут — это много, — сказала она. — Иногда целая жизнь. Ты сам так говорил. Леон усмехнулся уголком губ. — Цитируешь меня? — Запоминаю важное, — она поднесла его руку к своим губам и поцеловала пальцы. — На случай, если забуду. Он смотрел на неё. На её спокойное лицо, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. — Не надо, — сказала Алекса, словно прочитав его мысли. — Не сейчас. Потом. Когда вернёмся. Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у него внутри что-то переворачивалось. — А теперь вези меня в штаб, Кеннеди, — сказала она. — И постарайся не превышать скорость. Мне ещё хочется пожить хотя бы до Лондона. — Есть, мэм, — он завёл двигатель и выехал на дорогу. Алекса смотрела в окно на проплывающие фонари, на мокрые улицы, на город, который снова становился просто городом — местом, которое нужно защищать, а не местом, где можно гулять под руку. — Жаль, — сказала она. — Что? — спросил Леон. Она усмехнулась. — Что выходной был только один. — Будут другие, — ответил он. — Когда это кончится. — Когда это кончится, — повторила она. И положила руку ему на колено. Леон накрыл её ладонь своей. Они ехали молча. Держались за руки. И знали, что это не прощание с выходным. Это просто пауза. До следующего раза. Лондон. Старый порт. 23:00. Склад был огромным — старым, кирпичным, с ржавой крышей. Внутри горел свет — тусклый, жёлтый. Охраны снаружи не было. — Слишком тихо, — сказал Гранит. — Слишком, — согласился Леон. Они вошли через боковой вход — Леон первым, Алекса за ним, Гранит прикрывал тыл. Внутри пахло химикатами и смертью. Знакомый запах. Лаборатория была небольшой — несколько столов, колбы, пробирки. И один человек. Не Блэквуд. Дрейк. Вирусолог. Бледный, дрожащий, с перевязанной рукой. — Не стреляйте, — сказал он. — Я сдаюсь. — Где Блэквуд? — спросил Леон. — Его здесь нет, — Дрейк покачал головой. — Он послал меня. Сказал передать сообщение. — Какое? Дрейк посмотрел на Алексу. Потом на Леона. — Он сказал: «Вы победили в Праге. Вы победили на вышке. Но это была только прелюдия. Настоящая игра начинается сейчас». — Дрейк сглотнул. — И он сказал, что у вас есть шесть месяцев. Потом он активирует всё. Всех носителей. Всех заражённых. Все города. — Зачем он сказал это тебе? — спросила Алекса. — Чтобы вы знали, — ответил Дрейк. — Чтобы вы ждали. Чтобы вы боялись. Леон опустил пистолет. — Передай ему, — сказал он. — Мы не боимся. — Он знает, — Дрейк усмехнулся. — Он знает всё. Алекса шагнула вперёд. — Ты можешь помочь нам? — спросила она. — Ты работал на него. Ты знаешь, где его настоящее тело. — Никто не знает, — Дрейк покачал головой. — Даже я. Он никому не доверяет. Даже себе. — Тогда зачем ты здесь? — спросил Леон. — Чтобы предупредить, — ответил Дрейк. — И чтобы сделать вам предложение. — Какое? — Я знаю, как создать вакцину, — сказал Дрейк. — Настоящую. Которая не просто блокирует нанороботов, а уничтожает их. Но мне нужна лаборатория. И время. — Сколько времени? — спросила Алекса. — Шесть месяцев, — ответил Дрейк. — Как раз к его сроку. Леон и Алекса переглянулись. — Если ты врёшь… — начал Леон. — Я не вру, — перебил Дрейк. — Я видел, что он делает. Я видел, кем становятся люди. Я не хочу умирать. И не хочу, чтобы умер кто-то ещё. — Приведите его, — сказала Алекса Граниту. — В DSO. В самую защищённую лабораторию. — А если он сбежит? — спросил Гранит. — Тогда мы его найдём, — ответил Леон. — И убьём. Медленно. Дрейк побледнел ещё сильнее. — Я никуда не сбегу, — сказал он. — Мне некуда бежать. Блэквуд убьёт меня, как только узнает, что я говорил с вами. — Тогда работай быстро, — сказал Леон. — И может быть, мы успеем спасти не только мир. Но и тебя. Они вышли со склада. Дрейка увели в машину. Алекса и Леон остались на улице под дождём. — Шесть месяцев, — сказала Алекса. — Это много. — Или мало, — он посмотрел на неё. — Зависит от того, как смотреть. — А ты как смотришь? — Как на последний шанс, — ответил он. — У нас есть полгода, чтобы найти его. Или чтобы вакцина сработала. Или чтобы… — Чтобы что? — Чтобы попрощаться, — он взял её за руку. — На всякий случай. — Не надо прощаться, — сказала Алекса. — Мы ещё повоюем. — Знаю, — он усмехнулся. — Но я люблю готовиться к худшему. — А я люблю надеяться на лучшее. — Тогда мы дополняем друг друга, — он сжал её руку. — Идём. Нас ждёт самолёт.