Точка невозврата

Вашингтон, округ Колумбия. DSO. Две недели спустя. Они работали в новой нормальности. Блэквуд молчал. Спутники не фиксировали аномальной активности. Информаторы молчали. Даже Дрейк — перебежчик, которого они привезли из Лондона — не мог сказать ничего полезного. Он работал над вакциной в подземной лаборатории DSO, окружённый охраной и камерами, но прогресс был медленным. — Вирус мутирует быстрее, чем мы создаём антитела, — сказал он на очередном брифинге. — Каждый раз, когда я нахожу уязвимость, Блэквуд меняет код. Это гонка. И мы проигрываем. — Сколько у нас времени? — спросил Уилсон. — Четыре месяца, — ответил Дрейк. — Потом даже вакцина не поможет. Вирус станет неузнаваемым. — Четыре месяца, — повторил Леон. Он сидел в углу, скрестив руки на груди. — Значит, мы не ждём. Мы ищем Блэквуда. — Где? — Уилсон повернулся к нему. — Он исчез. Полностью. — Никто не исчезает полностью, — ответил Леон. — Он где-то. Он питается. Он дышит. Он использует ресурсы. Нужно просто найти ниточку. — Какую ниточку? — спросила Алекса. — Ту, за которую он не думает, что мы дёрнем, — Леон посмотрел на неё. — Его прошлое. Она поняла. — Ты хочешь копать в архивы? В его биографию? — Он бессмертен, — сказал Леон. — Или почти. Значит, у него была жизнь до «Триселл». Были связи. Были слабости. Были люди, которых он любил. Или ненавидел. — Если он бессмертен, тех людей уже нет в живых, — заметил Гранит. — Но их могилы есть, — ответил Леон. — Их документы. Их письма. Их фотографии. Блэквуд не мог уничтожить всё. Он не всесильный. Уилсон задумался. Потом кивнул. — Работайте, — сказал он. — У вас есть доступ ко всем архивам. К историческим базам. К рассекреченным досье. Найдите что-нибудь. — А если не найдём? — спросила Алекса. — Тогда через четыре месяца будем молиться, чтобы вакцина Дрейка сработала, — ответил Уилсон. — А если не сработает — будем умирать. Квартира Алексы. Ночь. Они вернулись домой в час ночи. Опять. Леон рухнул на диван, даже не сняв куртку. Алекса села рядом, положила голову ему на плечо. — Устал? — спросила она. — Не то слово, — ответил он. — Я забыл, каково это — не уставать. — Ты помнишь, каково это — спать? — Смутно, — он закрыл глаза. — Это когда закрываешь глаза и не видишь лиц. — Чьих лиц? — Всех, — он помолчал. — Эмиля. Ворона. Когтя. Марии. Джейка. И тех, кого я убил. Они тоже приходят. Иногда. — Они приходят и ко мне, — сказала Алекса. — Но я научилась с ними разговаривать. — О чём? — Извиняюсь, — ответила она. — За то, что не спасла. За то, что выжила. За то, что живу дальше. — И они прощают? — Нет, — она покачала головой. — Но перестают кричать. Леон открыл глаза. Посмотрел на неё. — Ты странная, — сказал он. — Знаю, — она усмехнулась. — Но ты тоже. — Я не странный. Я сломанный. — Это одно и то же, — ответила Алекса. — Просто разные слова. Он повернулся к ней. Взял за подбородок. Поцеловал — грубо, почти больно. Она ответила — не нежностью, а такой же голодной тоской. Они любили друг друга на диване, не раздеваясь до конца, тяжело дыша, иногда останавливаясь, чтобы просто посмотреть друг другу в глаза. Это не было красиво. В кино так не снимают. Слишком много резких движений, слишком мало света, слишком громко стучит сердце. Но это было честно. Честнее, чем любые слова, которые они так и не научились говорить друг другу. Потом они лежали в темноте. — У нас четыре месяца, — сказал Леон. — У нас есть сегодня, — ответила Алекса. — И завтра. И послезавтра. Это всё, что мы можем гарантировать. — Ты права, — он обнял её. — Но я всё равно боюсь. — Чего? — Что не успею, — сказал он. — Что-то сделать. Что-то сказать. Что-то исправить. — Тогда делай сейчас, — ответила она. — Говори сейчас. Исправляй сейчас. Он молчал. Долго. — Я не умею, — признался он. — Говорить. — Учись, — она погладила его по щеке. — Я буду слушать. Он сжал её руку. Не сказал ничего. Но она и так поняла. DSO. Два месяца спустя. Архивная работа принесла плоды. Гранит нашёл запись — старую, полустёртую, из восточногерманских архивов. 1968 год. Научная конференция в Лейпциге. Среди участников — молодой человек с холодными глазами. Маркус Блэквуд. — Ему тогда было около тридцати, — сказал Гранит, показывая фото. — Если верить документам. Но мы знаем, что он был старше. — Что ещё? — спросил Леон. — У него была сестра, — ответил Гранит. — Анна Блэквуд. Тоже учёная. Исчезла в 1972 году. — Исчезла? — Пропала без вести, — Гранит перелистнул страницу. — Последний раз её видели в Берлине. Она работала над чем-то… неофициальным. — Над чем? — спросила Алекса. — Не указано, — Гранит покачал головой. — Но есть догадка. — Какая? — Первые эксперименты с нанороботами, — ответил Гранит. — Анна была пионером в этой области. А потом она исчезла. И Блэквуд продолжил её работу. — Он убил её? — спросил Леон. — Или она стала его первым экспериментом, — тихо сказал Гранит. — Мы не знаем. Но могилы Анны Блэквуд нет нигде. Ни в Германии. Ни в Европе. Ни в мире. — Значит, она может быть жива, — сказала Алекса. — Или превращена в нечто, что не умирает, — ответил Леон. — Как он. Тишина повисла в комнате. — Нужно найти её, — сказал Леон. — Любые следы. Любые документы. Любых людей, кто её знал. — Ей было бы под сто лет, — заметил Гранит. — Блэквуду — под двести, — ответил Леон. — Возраст — не помеха, когда у тебя нанороботы. — Я начну поиски, — кивнул Гранит. — Но это займёт время. — У нас есть два месяца, — напомнила Алекса. — Тогда работаем быстрее. Квартира Алексы. Три месяца спустя. Они почти не разговаривали. Не потому, что поссорились. А потому, что устали. Усталость въелась в кожу, в кости, в мысли. Они жили в режиме «выжить до завтра». И этот режим убивал всё, что было между ними. Алекса готовила ужин — пельмени из пачки, самую равнодушную еду, которую можно было закинуть в кипяток, а потом глотать, не чувствуя вкуса. Леон сидел за столом, смотрел в планшет, но не видел ни одной строчки. — Ты сегодня был в штабе? — спросила она. — Был, — ответил он. — И? — Ничего, — он отложил планшет. — Блэквуд молчит. Дрейк топчется на месте. Гранит ищет призраков. — Ты злой. — Я всегда злой, — он посмотрел на неё. — Просто раньше я это скрывал. — А теперь нет? — А теперь нет сил скрывать, — ответил он. Она поставила тарелку перед ним. Он не притронулся. — Леон, — сказала она. — Ты должен есть. — Не должен ничего, — он отодвинул тарелку. — Я устал. Устал ждать. Устал надеяться. Устал делать вид, что мы что-то контролируем. — Мы не контролируем, — согласилась Алекса. — Но мы пытаемся. — Пытаемся, — он усмехнулся. — А толку? — Толк в том, что мы ещё живы, — она села напротив. — Что мы ещё вместе. Что у нас есть этот вечер. И, может быть, завтрашнее утро. — А послезавтра? — Послезавтра посмотрим, — ответила она. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом взял вилку. Начал есть. — Ты меня достала, — сказал он между глотками. — Чем? — Оптимизмом, — он усмехнулся. — Бесят твои оптимизм. — Это не оптимизм, — ответила Алекса. — Это упрямство. — Ещё хуже. — Зато я живучая. Он доел пельмени. Поставил тарелку в раковину. Вернулся к столу. — Спасибо, — сказал он. — За что? — Что не ушла, — ответил он. — Хотя должна была. — Я никуда не ухожу, — сказала Алекса. — Я же сказала. — Знаю, — он взял её за руку. — Поэтому и достала. Она улыбнулась. Впервые за неделю. — Идём спать, — сказала она. — Рано. — Неважно, — она потянула его за собой. — Мы можем просто лежать. — И говорить? — Или молчать. Они легли в постель. Леон обнял её, положил голову ей на плечо. — Я боюсь, — сказал он. — Чего? — Что если мы победим Блэквуда… я не смогу быть нормальным. Что я останусь таким — сломанным, злым, усталым. И ты меня возненавидишь. — Я не возненавижу, — ответила Алекса. — Я тоже сломана. Мы будем сломаны вместе. — Это не лечение. — Это не лечение, — согласилась она. — Это жизнь. Он закрыл глаза. Не заснул — просто лежал, чувствуя её тепло. — Я люблю тебя, — сказал он. Тихо. В темноту. Она не ответила. Но сжала его руку. Этого было достаточно. DSO. Четыре месяца спустя. Дрейк выглядел плохо. За четыре месяца в подземной лаборатории он похудел, оброс щетиной, и под глазами у него залегли такие же тени, как у Леона и Алексы. — У меня есть кое-что, — сказал он, выходя на брифинг с планшетом в руке. — Не вакцина. Но близко. — Что именно? — спросил Уилсон. — Подавитель, — ответил Дрейк. — Он не уничтожает нанороботов, но замораживает их. На время. На несколько часов. Достаточно, чтобы… — Чтобы что? — Чтобы ввести реальную вакцину, — Дрейк поднял глаза. — Если мы найдём способ её создать. — Ты сказал, что вирус мутирует быстрее, чем ты создаёшь антитела, — напомнил Леон. — Да, — кивнул Дрейк. — Но если заморозить его — он перестанет мутировать. У меня появится окно. Небольшое. Но достаточное. — Какое окно? — спросила Алекса. — Час, — ответил Дрейк. — Максимум два. Потом нанороботы адаптируются. И подавитель перестанет работать. — Час, — Леон усмехнулся. — Чтобы спасти мир. — Или чтобы умереть, пытаясь, — добавил Дрейк. Уилсон посмотрел на карту. Сибирь. Заброшенный научный городок. Красная точка пульсировала на экране. — Мы нашли базу Блэквуда, — сказал он. — Не оригинал. Но лаборатория. Охрана — сотня человек плюс заражённые. — Когда вылет? — спросил Леон. — Через двенадцать часов, — ответил Уилсон. — Кеннеди, вы возглавляете группу. Гранит, Новак и четверо солдат — с вами. — А Рейд? — спросил Леон. Спокойно. Без интонации. — Рейд остаётся здесь, — ответил Уилсон. — Мне нужен кто-то в оперативном центре. Кто-то, кто знает эту операцию изнутри. Кто будет держать связь. Алекса замерла. Леон не повернул головы. — Принято, — сказал он. Никто не удивился. Никто не задал вопросов. Для всех это был просто приказ. — Все свободны, — сказал Уилсон. — Кеннеди, готовьте людей. Рейд, зайдите ко мне через час — получите протокол связи. Алекса кивнула. Леон вышел, даже не взглянув на неё. Коридор DSO. Два часа спустя. Она нашла его в пустом конце коридора, у запасного выхода. Там, где не было камер. Там, где никто не ходил. Он ждал. Знал, что она придёт. — Ты знал? — спросила она. — Догадывался, — ответил он. — Уилсон не дурак. Он не пошлёт нас обоих в одно место. Слишком много потеряет, если мы оба не вернёмся. — Я должна быть там. — Нет, — он покачал головой. — Ты должна быть здесь. Держать связь. Встречать меня. — Он усмехнулся. — Или хоронить. — Не смей шутить про это. — Я не шучу, — он взял её за руку. Сжал. Крепко. Почти до боли. — Я никогда не шучу про смерть. Она посмотрела на него. В полумраке аварийного освещения его лицо казалось вырезанным из камня. Усталым камнем. — Когда вылет? — спросила она. — Через десять часов, — ответил он. — Я хотел сказать тебе на брифинге. Но не мог. — Знаю, — она кивнула. — Никто не должен знать. — Никто, — повторил он. Они стояли молча. Руки не разжимали. — Что ты хочешь, чтобы я сказала тебе перед вылетом? — спросила Алекса. — Ничего, — ответил Леон. — Просто смотри на меня. Запомни моё лицо. На случай, если я… — Не говори, — перебила она. — Не говори «если». — Хорошо, — он кивнул. — Не буду. Она смотрела на него. Долго. Так, будто видела в последний раз. Потом поцеловала. Не нежно. Не быстро. Так, как целуют, когда слова закончились. Он ответил. Они стояли в пустом коридоре, прижавшись друг к другу, и никто не видел. Никто не знал. Никто никогда не узнает. — Возвращайся, — сказала она. — Постараюсь, — он отпустил её. — Ты тоже держись. — Я всегда держусь. Он ушёл первым. Не оглянулся. Не мог. Она осталась стоять в темноте. Аэропорт. 13:00. Она не поехала провожать. Не могла. Если бы она увидела, как он поднимается по трапу — с этой его проклятой прямой спиной, с этой его способностью не оборачиваться — она бы сломалась. Или устроила бы сцену. Алекса Рейд не устраивает сцен. Алекса Рейд сжигает себя изнутри, чтобы снаружи оставался только лёд. Она сидела в оперативном центре, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, и смотрела на экран. Зелёная точка самолёта замерла на взлётной полосе. Казалось, время остановилось, и эта пауза длилась ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы не разрыдаться в голос. Точка двинулась. Медленно, мучительно, неумолимо. Потом оторвалась от земли. Потом полезла вверх, к облакам, унося с собой все, что у неё было живого. Он улетел. Она осталась. И только в этот момент она поняла — окончательно, ясно, почти равнодушно от осознания собственной обреченности — что так будет всегда. Весь их сценарий на двоих. Она остаётся среди холодных ламп и мигающих датчиков, глядя в экран, пока он улетает в неизвестность. И кто-то из них всегда будет вот так стоять, вцепившись в стол, пока другого уносит в небо. Никто в центре не обернулся. Никто не знал, что у неё внутри всё кричит. Вернее, знали только они вдвоём — она здесь, и он там, в набирающем высоту самолёте, где так же, глядя в иллюминатор на удаляющийся город, он чувствовал, как у него из груди вырывают корни. DSO. Оперативный центр. Восемь часов спустя. Она сидела перед десятком мониторов, слушала переговоры команды. Леон, Гранит, Новак и ещё четверо солдат. Их голоса были спокойными — тренированными, профессиональными. — Входим в зону, — сказал Гранит. — Вижу охрану. Двенадцать человек. У них тепловизоры. — Обходим, — ответил Леон. — Идём через северный склон. Там мёртвая зона. — Принято. Алекса сжимала наушники так, что болели уши. — Рейд, вы в порядке? — спросил Уилсон, заходя в центр. — В полном, — ответила она. Голос не дрогнул. — Они справится. — Знаю. Она не знала. Она верила. Это было единственное, что у неё оставалось. Сибирь. База Блэквуда. 23:00 по местному. — Мы внутри, — голос Леона в наушниках был прерывистым, глухим. — Вентиляция найдена. Гранит устанавливает подавитель. — Время? — спросила Алекса. — Три минуты до активации. — Поняла. Я здесь. — Я знаю, — он помолчал. — Спасибо. — Не благодари, — ответила она. — Работай. Она слышала его дыхание. Выстрелы. Крики — не человеческие. Заражённые. — Они знают, что мы здесь, — сказал Гранит. — Их слишком много. — Держите оборону, — скомандовал Леон. — Подавитель активируется через минуту. — У нас нет минуты! — крикнул кто-то из солдат. — Они прорываются! — Тогда умрём как герои, — ответил Леон. — Или не умрём. Посмотрим. Алекса затаила дыхание. — Пятнадцать секунд, — сказал Гранит. Выстрелы. Крики. Чьё-то тяжёлое дыхание. — Десять. — Леон, — прошептала Алекса так тихо, что никто не услышал. — Пять. Тишина. Не в наушниках — в эфире. Просто щёлкнуло что-то, и все звуки исчезли. — Кеннеди? — позвала она. — Кеннеди, ответьте. Ничего. — Гранит? Новак? Кто-нибудь? Тишина. Она сняла наушники. Посмотрела на Уилсона. Тот стоял бледный, сжав кулаки. — Ждём, — сказал он. — Это всё, что мы можем. — Я ненавижу ждать, — ответила Алекса. — Я знаю. Час спустя. — Рейд, — голос Леона вернулся внезапно, хриплый, усталый. — Приём. — Вы живы, — она выдохнула. Официально. Сухо. Как и требовал протокол. — Живы, — ответил он. — Подавитель сработал. Заражённые отключились. Блэквуда нет — только клон. Уничтожен. — Потери? — Потеряли двоих, — голос Леона стал тише. — Джексон и Ли. Но мы сделали это. База уничтожена. — Возвращайтесь, — сказала Алекса. — Уже в пути, — он помолчал. — Рейд… спасибо, что держали связь. — Работа такая, — ответила она. Она отключила микрофон. Выдохнула. Спрятала лицо в ладонях. Аэропорт. Два дня спустя. Она встречала его на парковке в его же машине. Не в ангаре — туда теперь не пускали. Не в здании — там везде камеры. Они договорились заранее. Обычным СМС: «Встретимся у машины. В 06:00». Она приехала на его машине в 05:30. Села за руль. Ждала. В 05:58 открылась пассажирская дверь. Леон. Грязный. Усталый. В чужой куртке — свою, наверное, порвал. Ссадина на скуле. Синяк под глазом. Они посмотрели друг на друга. Она потянулась к нему через рычаг КПП и обняла. Крепко. Молча. Он обнял в ответ, притянув её за плечи. — Ты живой, — сказала она ему в шею. — Живой, — ответил он. — Я боялась, что ты… — Знаю, — перебил он. — Я тоже боялся. Она отстранилась, но руки не убрала. Посмотрела на него. — Никто не знает? — спросил он. — Никто, — ответила она. — Доклад я уже написала. Всё чисто. — Ты всегда была хороша в отчётах. — Пришлось научиться, — она криво усмехнулась. — Два года этой грёбаной бумажной работы. Терпеть её не могу. Но ради тебя… — она не договорила. — Знаю, — тихо сказал он. — А ты, — она посмотрела на него, — хорош в том, чтобы возвращаться. Даже когда не должен. Он усмехнулся. Криво. Устало. — Проклятие. — Или дар, — ответила она. Она снова села прямо за руль. Он остался на пассажирском. Парковка была пуста. Никто не видел. Никто никогда не узнает. Но это было неважно. Важно было то, что он вернулся. А всё остальное — только работа.