Точка невозврата

Вашингтон, квартира в Джорджтауне. Неделя спустя после Варшавы. Осень вступала в свои права — листья за окном давно облетели, небо висело низко и серо, как бетонная плита, и воздух пах дождём, который никак не мог решиться. Леон сидел на диване, смотрел в стену и крутил в руках старую монету — песета, времен Франко, безделушка, которая за четыре месяца стала талисманом. Или якорем. Он не знал. Рюкзак стоял у двери. Через два часа вылет в Бангкок. Очередная лаборатория, очередной учёный, очередная попытка остановить вдову, прежде чем она нанесёт удар. Он должен был радоваться — работа, ради которой его наняли в АНБ. Но вместо радости — пустота. Потому что Алекса тоже уезжала. Сегодня. Через час. В Баку. Они снова разъезжались в разные стороны, и это было правильно — так безопаснее, так умнее, так велела логика. Но логика не грела. Логика не обнимала по ночам. Логика не смотрела на него так, как смотрела Алекса — когда-то, до ссоры, до записной книжки, до того, как между ними выросла стена. — Ты готов? — голос Алексы раздался из спальни. — Почти, — ответил он, не оборачиваясь. Она вышла в гостиную — в джинсах, в толстовке с капюшоном, с рюкзаком за плечами. Волосы были заплетены в две аккуратные косички, косметика мягко подчёркивала её красоту, но под глазами залегла тень — она не спала этой ночью. Сейчас она выглядела скорее как студентка перед первой парой, чем как специальный агент. Но он-то знал, что под этой маскировкой — сталь. Просто сегодня сталь устала. Он знал, потому что тоже не спал. Они лежали рядом, в темноте, каждый со своими мыслями, и между ними было расстояние — не физическое, а другое. Хуже. — Рейс в Баку через час, — сказала она, проверяя телефон. — DSO отправляет меня на неделю. Операция по захвату торговца оружием. — Я знаю, — ответил Леон. — Ты говорила. — А ты в Бангкок? — В Бангкок, — кивнул он. — Лаборатория вдовы. — Убьёшь ещё одного учёного? Вопрос прозвучал резче, чем она, наверное, хотела. Леон почувствовал, как внутри что-то кольнуло. — Постараюсь взять живым, — ответил он спокойно. — Но если не получится... — Если не получится — ты его убьёшь, — закончила Алекса. — Как Петренко. Как Хоффмана? Хотя Хоффман жив. Пока. — Алекса, — Леон встал, подошёл к ней. — Что происходит? — Ничего, — она не смотрела на него. — Всё нормально. — Ты врёшь. Ты врёшь уже неделю. С тех пор как поссорились из-за дурацкой записной книжки. — Это не из-за записной книжки, — она наконец подняла глаза. — Это из-за тебя. Из-за нас. Из-за того, что мы делаем. — А что мы делаем? — Делаем вид, — ответила Алекса. — Делаем вид, что мы пара. Делаем вид, что у нас есть будущее. Делаем вид, что мы можем быть счастливы, когда каждый день рискуем жизнью и видимся раз в две недели. — Это не «делаем вид», — Леон почувствовал, как внутри закипает злость. — Это реальность. Наша реальность. Мы оба знали, на что идём. — Знали, — согласилась она. — Но я не знала, что это будет так... тяжело. — Тяжело? — Тяжело, — повторила Алекса. — Тяжело, когда ты уезжаешь, а я остаюсь. Тяжело, когда я уезжаю, а ты остаёшься. Тяжело, когда мы оба уезжаем в разные стороны и не знаем, вернёмся ли. — Это всегда было тяжело, — сказал Леон. — Разница только в том, что раньше мы не боялись это признавать. — Раньше мы не знали о вдове, — возразила Алекса. — Раньше мы думали, что Блэквуд — это конец. А оказалось — только начало. Она подошла к окну, посмотрела на серое небо. — Я боюсь, Леон, — сказала она тихо. — Не за себя. За тебя. За нас. За то, что однажды мы разбежимся так далеко, что не сможем найти дорогу назад. — Мы не разбежимся, — он подошёл к ней, встал за спиной. — Я не позволю. — Ты не сможешь это контролировать, — она обернулась. — Никто не может. — Алекса, посмотри на меня. Она подняла глаза. В них была боль. Не злость, не обида — именно боль. От осознания, что они оба зашли в тупик, из которого нет выхода. — Я люблю тебя, — сказал Леон. — Это не изменится. Ни из-за командировок. Ни из-за вдовы. Ни из-за дурацких ссор. — Я знаю, — она коснулась его щеки. — Я тоже тебя люблю. Но любви недостаточно. Нужно ещё... что-то. Время. Пространство. Возможность быть вместе. — У нас будет всё это, — сказал он. — Когда закончится война. — А если она никогда не закончится? — спросила Алекса. — Если вдова Блэквуда будет охотиться на нас годами? Если лаборатории не кончатся? Если мы будем разъезжаться в разные стороны, пока один из нас не погибнет? Леон молчал. Потому что не знал ответа. — Вот видишь, — она убрала руку. — Ты не знаешь. Я не знаю. Никто не знает. — И что ты предлагаешь? — спросил он. — Расстаться? Пока не поздно? — Я предлагаю... — она замолчала, подбирая слова. — Я предлагаю не врать себе. Не делать вид, что всё хорошо, когда это не так. Быть честными. Даже если эта честность причиняет боль. — Ты хочешь, чтобы мы расстались, — сказал Леон. Это был не вопрос. Утверждение. — Я хочу, чтобы мы подумали, — ответила Алекса. — Не сейчас. Не сегодня. Но когда-нибудь. О том, что для нас важнее — работа или друг друг. — Это нечестный выбор, — Леон покачал головой. — Работа — это часть меня. Часть тебя. Мы не можем от неё отказаться. — Тогда, может, нам не стоило начинать? — прошептала Алекса. Этот вопрос повис в воздухе, как нож, готовый упасть. Леон смотрел на неё. На её лицо, на котором не было ни тени той улыбки, которую он полюбил. На её глаза, в которых вместо тепла — лёд. — Ты серьёзно? — спросил он. — Не знаю, — ответила она. — Может, да. Может, нет. Я запуталась. — Тогда давай не будем принимать решений на эмоциях, — сказал Леон. — Ты улетаешь в Баку. Я — в Бангкок. У нас будет время подумать. Неделя. Может, две. — А если за это время ничего не изменится? — Тогда мы поговорим снова, — ответил он. — Но не сейчас. Сейчас у нас есть работа. И мы оба знаем, что работа не ждёт. Алекса кивнула. Взяла рюкзак. Направилась к двери. — Алекса, — окликнул Леон. Она обернулась. — Береги себя, — сказал он. — Ты первый, — ответила она. Дверь закрылась. Леон остался один. С рюкзаком у двери, с монетой в руке и с чувством, что между ними не просто стена — целый океан. И он не знал, как его переплыть. Бангкок, Таиланд. Следующий вечер. 21:00 по местному времени. Жара была липкой, влажной, удушающей. Леон стоял у окна в съёмной квартире на окраине города, смотрел на огни ночного Бангкока и пытался не думать об Алексе. Не получалось. Она была везде. В каждом звуке, в каждом запахе, в каждом воспоминании. Её лицо, когда она сказала «может, нам не стоило начинать». Её глаза, когда она смотрела на него с болью. Её голос, когда она говорила «я запуталась». Он знал, что она права. В каком-то смысле. Они оба были неправы. Слишком много работы. Слишком мало времени. Слишком много страха, который они прятали за иронией и сарказмом. Но он не хотел её отпускать. Не мог. Даже если это было правильно. Телефон завибрировал. Сообщение от Алексы: «Я в Баку. Операция завтра утром. Ты где?» «Бангкок. Завтра вечером штурм лаборатории». «Будь осторожен». «Всегда». «Не ври мне». «Постараюсь». Она не ответила. Леон убрал телефон. — Кеннеди, — голос Коула из наушника вырвал его из мыслей. — Команда готова. Вылет через тридцать минут. — Понял, — ответил Леон. — Координаты цели? — Промышленный район на окраине. Лаборатория под видом текстильной фабрики. Охрана — минимум восемь человек. Учёный внутри. — Кто на этот раз? — Доктор Сурин Чайя. Тайский вирусолог. Работал над синтезом геморрагических лихорадок. — Ещё один создатель смерти, — пробормотал Леон. — Ладно. Выходим. Он натянул бронежилет, проверил оружие, сунул в карман запасные обоймы. В зеркале напротив — уставшее лицо, седина на висках, которой не было год назад, и глаза человека, который слишком много видел. — Ты обещал вернуться, — сказал он своему отражению. — Так что не вздумай умирать. Отражение не ответило. Отражения вообще редко отвечают. Баку, Азербайджан. То же время. 22:00 по местному времени. Алекса стояла на балконе гостиничного номера, смотрела на огни города и курила. Она не курила уже два года — бросила после Праги, когда поняла, что хочет прожить дольше. Но сегодня ей было плевать. Операция завтра в шесть утра. Цель — торговец оружием, который поставлял оборудование для лабораторий вдовы. DSO вышла на него через перехваченные платежи. Если он заговорит — они узнают больше о сети. О финансировании. О заказчиках. Алекса должна была быть в форме. Готова. Собрана. Но мысли разбегались, как тараканы. Леон. Его лицо, когда она сказала «может, нам не стоило начинать». Его глаза, в которых она увидела не злость, а боль. Она ударила его. Не кулаком — словами. И это было больнее. Она знала, что была неправа. Не в том, что сказала, а в том, как сказала. Слишком резко. Слишком жестоко. Слишком честно для человека, который не спал ночами, боясь за неё. Но она устала. Устала притворяться, что всё хорошо. Устала улыбаться, когда внутри всё кипит. Устала от командировок, которые разрывают их на части. Устала от страха, который сидит в затылке и шепчет: «Он не вернётся. Ты не вернёшься. Вы не вернётесь вместе». Телефон завибрировал. Сообщение от Леона: «Команда готова. Через полчаса выезжаем. Ты как?» «Тоже готовлюсь. Завтра в шесть». «Не спишь?» «Нет. А ты?» «Тоже. Думаю». «О чём?» «О тебе. О нас. О том, что сказала». «Я была неправа». «Нет. Ты была честна. Это разные вещи». «Больно». «Знаю. Мне тоже больно. Но это не значит, что ты неправа». «Леон...» «Не сейчас. Сначала работа. Потом разберёмся. Хорошо?» «Хорошо. Береги себя». «Ты первая». Она убрала телефон. Затушила сигарету. Вернулась в номер. На столе лежал планшет с картой Баку. Отмеченные здания, маршруты отхода, схемы охраны. Работа. Она должна была думать о работе. Но думала о нём. — Дура, — прошептала она себе. — Какая же ты дура. Промышленный район Бангкока. Два часа спустя. Фабрика стояла в конце тупика — старое здание из бетона и стекла, с вывеской на тайском, которую Леон не мог прочитать. Внутри горел свет — тусклый, жёлтый, подозрительный. Охрана — двое у входа, ещё двое патрулируют периметр. По данным разведки, внутри ещё четверо. — Всем занять позиции, — скомандовал Леон в рацию. — Я иду через главный вход. Коул — через чёрный. Джейд — прикрытие. Остальные — на подстраховке. — Понял, — ответил Коул. — Принято, — Джейд. Леон двинулся вперёд — бесшумно, как тень. Первый охранник у входа заметил его слишком поздно — удар в челюсть, и тело оседает на землю. Второй успел открыть рот, но Леон уже закрыл его рукой, прижал к стене, прошептал на ухо: — Жить хочешь — не дёргайся. Охранник замер. Леон связал ему руки пластиковыми стяжками, заткнул рот кляпом. — Двое у входа — нейтрализованы, — доложил он в рацию. — Иду внутрь. Внутри пахло хлоркой, формальдегидом и чем-то сладковатым — тем же запахом, что и в Варшаве. Запахом смерти в процессе изготовления. Коридор был длинным, тускло освещённым, с несколькими дверями по бокам. Леон двинулся к той, за которой слышалось низкое гудение оборудования — лаборатория. — Коул, — прошептал он. — Где ты? — Внутри. Через чёрный ход. Вижу двух охранников. — Нейтрализуй. — Понял. Два глухих удара — и голос Коула в наушнике: «Чисто». Леон открыл дверь. Лаборатория была больше, чем в Варшаве. Профессиональнее. Стерильные боксы, холодильники с пробирками, ноутбуки, мониторы, схемы на стенах. И человек в белом халате — невысокий, седой, с дрожащими руками. Доктор Сурин Чайя. Он обернулся на звук открывшейся двери, увидел Леона, и лицо его стало белым, как его халат. — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста. — Мы из DSO, — сказал Леон, поднимая пистолет. — Вы арестованы. — DSO? — Чайя рассмеялся — нервно, истерично. — В Таиланде? У вас нет полномочий. — Есть, — ответил Леон. — Международный ордер. Подписан тремя странами. Вы никуда не денетесь. — Вы не понимаете, — Чайя покачал головой. — Она узнает. Она всегда узнаёт. И тогда... тогда она убьёт всех. Всех, кто мне дорог. — Мы защитим вас. — Вы не сможете, — прошептал Чайя. — Вы не знаете, кто она. Вы не знаете, на что способна. — Тогда расскажите, — Леон убрал пистолет. — Кто она? Как её имя? Где она? Чайя открыл рот — и в этот момент за окном лаборатории что-то взорвалось. Бангкок, фабрика-лаборатория. Тот же момент. Взрыв был сильнее, чем в Варшаве — здание содрогнулось, стены пошли трещинами, с потолка посыпалась штукатурка. — Они заминировали периметр! — крикнул Коул. — Уходим! — Образцы! — заорал Леон. — Забираем образцы! Он метнулся к холодильнику, схватил кейс с пробирками, сунул в рюкзак. Ноутбуки — не успеть. Схемы — не успеть. Учёный... — Чайя, бегом! — крикнул Леон. Учёный стоял как вкопанный, глядя на дверь, из которой уже вырывался дым. — Она нашла меня, — прошептал он. — Она всегда находит. — Бегом, я сказал! Леон схватил Чайю за шкирку, потащил к выходу. Сзади раздался ещё один взрыв — ближе, громче. Здание начало рушиться. — Коул! Джейд! — крикнул Леон в рацию. — Все живы? — Да! — ответил Коул. — Мы снаружи. Выходите! Леон выскочил из здания за секунду до того, как крыша обрушилась. Чайя споткнулся, упал, Леон подхватил его на плечо и побежал дальше. Позади — грохот, пыль, осколки. Впереди — чёрный фургон, открытые двери, руки агентов, которые тянутся, чтобы помочь. — Забирайтесь! — крикнула Джейд. Леон закинул Чайю в фургон, залез сам. Двери захлопнулись. Фургон рванул с места. — Все целы? — спросил Леон, тяжело дыша. — Целы, — ответил Коул. — Только вы, босс, как всегда, на грани. — Входишь в раж, — усмехнулась Джейд. — Не раж, — ответил Леон, глядя на Чайю. — Профессиональная деформация. Учёный сидел на полу, прижав руки к груди, и повторял как заклинание: — Она найдёт меня. Она найдёт меня. Она всегда находит. — Заткните его, — устало сказал Леон. — У меня нет сил на истерики. Коул дал Чайе успокоительное. Учёный замолчал, закрыл глаза. — Образцы у нас, — сказал Леон, проверяя кейс. — Ноутбуки — потеряны. Схемы — тоже. — Главное — учёный жив, — заметила Джейд. — Он может заговорить. — Может, — согласился Леон. — Если вдова не убьёт его раньше. Он достал телефон. Написал Алексе: «Жив. Бангкок готов. Учёный у нас. А ты?» Ответ пришёл через минуту: «Тоже жива. Операция в Баку прошла. Торговец взят. Завтра допрос». «Ты в порядке?» «Устала. Хочу домой». «Я тоже. Скоро увидимся». «Скоро. Обещаешь?» «Обещаю». Он убрал телефон. Посмотрел в окно. Огни Бангкока мелькали за стеклом — жёлтые, красные, зелёные. Он хотел домой. Не в квартиру в Джорджтауне — хотя и туда тоже. Домой — к Алексе. К её улыбке. К её теплу. К её рукам, которые обнимали его по ночам. Но сначала нужно было закончить войну. Или хотя бы выиграть битву. Баку, отель. Та же ночь. 3:00. Алекса не спала. Сидела на кровати, смотрела в потолок и перебирала в голове события дня. Операция прошла успешно. Торговец оружием — невысокий, лысеющий мужчина с испуганными глазами — сдался без боя. Его допросят завтра. Может быть, он расскажет что-то полезное. Может быть, они узнают больше о вдове. Может быть, это приблизит их к разгадке. Но сейчас она не думала о работе. Она думала о Леоне. О его голосе, когда он сказал «я люблю тебя». О его глазах, когда она ударила его словами. О его руках, которые сжимали её ладонь, когда она уходила. Она хотела домой. Не в квартиру в Джорджтауне — хотя и туда тоже. Домой — к Леону. К его иронии, к его сарказму, к его странной способности делать её счастливой даже в самые тёмные времена. Но сначала нужно было закончить войну. Или хотя бы выиграть битву. Телефон завибрировал. Сообщение от Леона: «Не спишь?» «Нет. А ты?» «Тоже. Думаю». «О чём?» «О тебе. О нас. О том, что ты сказала в Вашингтоне». «Я была неправа». «Ты была честна. Я уже говорил. Это разные вещи». «Мне всё равно больно». «Мне тоже. Но боль проходит. А любовь — нет». «Ты уверен?» «В любви — да. В остальном — нет». «Этого достаточно». «Значит, будем жить дальше. Вместе. Когда получается». «А когда не получается?» «Будем скучать. И ждать следующего раза». «Ты повторяешься». «Это называется традиция. У нас теперь есть традиции». «Какие?» «Например, ссориться перед командировками. А потом мириться, когда возвращаемся». «Звучит утомительно». «Зато честно». «Ладно. Давай спать. Завтра трудный день». «Спокойной ночи, Алекса». «Спокойной ночи, Леон. И береги себя». «Всегда». «Не ври мне». «Постараюсь». Она улыбнулась — впервые за несколько дней. Убрала телефон. Закрыла глаза. За окном шумел Баку. Где-то в Бангкоке Леон смотрел на огни города и думал о том же. Они были далеко друг от друга, но между ними не было стены. Только расстояние. А расстояние — это не навсегда. Тихий океан, частный остров. То же время. Женщина сидела на террасе, смотрела на закат. В руке — бокал с мартини. На лице — лёгкая, почти мечтательная улыбка. — Бангкок уничтожен, — сказал голос в телефоне. — Образцы забрала команда DSO. Чайя жив. Его увезли в безопасное место. — Это плохо, — ответила женщина. — Он может заговорить. — Он не заговорит. Мы позаботимся об этом. — Учёный в Баку? — спросила женщина. — Арестован. DSO взяло его сегодня утром. — Торговец оружием? — Да, миссис Блэквуд. Тот, который поставлял оборудование для лабораторий. — Он знает слишком много, — женщина сделала глоток. — Уберите его. — Будет сделано. — А Кеннеди? — Вернулся в Вашингтон. Его девушка — в Баку. Они снова разъехались. — Ссорятся? — женщина усмехнулась. — По нашим данным — да. Между ними напряжённость. Возможно, кризис отношений. — Идеально, — она поставила бокал. — Когда люди ссорятся, они совершают ошибки. Когда они совершают ошибки, мы их находим. — Она помолчала. — Продолжайте следить. И подготовьте следующий удар. — Какой? — Мы ударим по ним, когда они будут вместе. И когда будут порознь. Мы ударим так, чтобы они не могли защитить друг друга. — Она улыбнулась. — Пусть думают, что у них есть время. Пусть думают, что они в безопасности. А мы... мы подождём. — Чего? — Идеального момента, — ответила женщина. — Он скоро настанет. Волны набегали на берег — мерно, бесконечно, равнодушно. Война продолжалась. Но теперь у Леона и Алексы было нечто большее, чем страх и неуверенность. У них была любовь, которая выдерживала всё — пули, взрывы, командировки и даже дурацкие ссоры из-за записных книжек. Оставалось только не потерять её.