Вирус.

На сутки удалось забыть о том, что из себя представляет атмосфера вокруг. Мир крутился вокруг них двоих, а они были тому только рады. Забыться, отпустить. Иногда, если честно, даже хорошо думать об одних мелочах. Ночью прижиматься друг к другу, как к спасению и последней надежде. Да, уснуть нормально не удавалось, но, честно говоря, Серафим готов быть благодарным даже за подобные мелочи. — Ты у меня всегда красивый, серьёзно, — озвучил себе под нос, как некий факт, в котором не будет важно то, услышит Валя или нет. Он, к удивлению, почти сразу привстал на локтях, всматриваясь в чужое лицо. Улыбка. Боже, эта улыбка кажется самой важной и необходимой. Светлые волосы, голубые глаза, виднеющиеся скулы и заострённые черты лица. Пусть тот плох в готовке, в уборке, не может адекватно справляться с угрозой, но… Валентин навсегда останется лучиком внутри, что светит ярче звёзд и луны. — Спасибо.. ты тоже, — взгляд опустил, а рука рефлекторно потянулась поправить чистую прядь волос за ухо. Прижаться губами так мягко, со всем внутренним трепетом. Не нужно тревожиться, что кто-то убьёт, что утром пить и есть будет нечего. Лёгкие прелести жизни позволяли ощущать устойчивость, твёрдость почвы под ногами. Всегда можно положиться на этот комок, не в сфере силы, но морально. Касаться кончиком языка сжатой полосы губ, приоткрыть рот. Один воздух на двоих, один шанс отдаться в то, что некогда было забыто. Пальцами медленно подниматься ближе к затылку, проникать ими вглубь волос. Не отпускать, нет, никогда и ни за что. Лишь прижимать к себе ближе. Дышать одним воздухом на двоих, смешивать слюну. И что с того, раз руки уже давно в порезах, шрамах и потеряли прежнюю бархатность? Неважно. Важно только то, как Валентин сладко мычит в поцелуй, как глаза жмурит. Губы отдавали привкусом недавно съеденной лапши быстрого приготовления, что контрастировало со свежим ароматом тела. Блондин действовать начал первым, явно тосковал по тактильной близости. Не разрывая прикосновения губами, придвинулся ближе, усаживаясь бёдрами поверх чужих. Руками сжимал напряжённые плечи, касался спины. Каждой выпуклости, каждого синяка. Его пальцы всегда казались чем-то райским, что действовали получше обезболивающего. Поддаваться навстречу друг другу, отдаваться без остатка. Прыгнуть выше головы, испытать давно забытое, потерянное. Как тонкие нити в швейной машинке, что творят чудесные узоры на ткани. Вырисовывать на телах художества, проникать холодом вглубь футболки. Желание приоткрыть глаза, почти одновременно, посмотреть напротив. Голубое небо, чистое от облаков. Лучезарное, похожее на зимнюю атмосферу. На мороз. Коричневая кора дерева, включающая в себя оттенки черноты и весьма необычных янтарных дополнений. Глубокое, ассоциирующееся с цветом шерсти у породистых питомцев. Притягивало к себе всем своим нутром. Оставаться обнажёнными, когда грудная клетка заметно увеличивается при частых вдохах. Лицезреть самое явное произведение искусства, высшей степени прекрасного. Небритые от волос телеса, искромсанные временем, но всё равно кажутся превосходными. Влажными прикосновениями по шее, выпирающему кадыку. Плавно к ключицам, слегка укусить, отчего кожа приобрела розоватый цвет на бледной плоти. Солнце всегда светит ярче всех остальных звёзд, слепит глаза и не позволяет смотреть в небо. Космос же, думается, многогранен настолько, что становится боязно от всех неизученных планет. Серафим нависал над Валей, всё ещё не горел желанием отстраняться от его тела, метить каждую излюбленную зону поцелуями. Ничего не считается важным, ничего не двигает тревогу. Лишь прижимать твёрдость к чужой твёрдости, двигать в рваном темпе вверх-вниз. Чувствовать каждую венку, каждую дрожь. Момент, когда телесные выделения смешиваются воедино, редкими каплями касаются впалого живота. Фактически каждую секунду тянуться к губам, целовать со всей бушующей страстью, со всем желанием быть не единственным вариантом для спасения, а тем, с кем желалось бы существовать и в обычной среде. Такая вообще будет однажды? Пение птиц за окном, их величественные оперные выступления в шесть утра. То, как по улицам бегали бы кошки да собаки, здоровые, а не израненные болезнью. Тихие стоны, заглушаемые прижатыми губами, что, казалось бы, звучали громче очередных истошных возгласов за пределами квартиры. Повысить скорость движения руки, не отстраняться ни на одно мгновение. Ловить каждый вздох, каждое волнение тела. То, как Понамаренко стал приподнимать таз, дабы шевелиться навстречу всем касаниям. То, как подрагивал конечностями и прикрывал глаза в блаженстве. — Фима, погоди.. — шёпотом, с дрожащими нотками. В такие мгновения, как известно, лучшим решением было бы сохранять тот же резкий темп. Сам находился на пике, всё ближе к высшей степени наслаждения. Довести и себя, и партнёра до грани одновременно. Испачканный живот, сбитое дыхание. Ощущения такие, будто по голове кувалдой ударили. Хотя по времени-то заняло не особо много, всё из-за длительного перерыва. В глазах темнело, а в мыслях единороги с тремя рогами прыгали из стороны в сторону. Даже мир, к сожалению, принял некие яркие отливы. Уткнуться лбом в вспотевшее плечо, втягивать в себя воздух крупными глотками, пока руки Валентина поглаживали спину. Обнажёнными на кровати, молча смотреть в глаза и лежать на боку. И тишина комфортная, далёкая от тревожной и липкой. Просто быть наедине, не бежать, не стремиться уйти неизвестно куда. Зачем что-то другое? Кудрявый готов отдать всё на свете ради того, чтобы вернуться в мирное прошлое. Блондин готов отдать все годы своей жизни ради того, чтобы вернуться в беззаботное детство. Но сейчас оба понимали, что помимо других… поддержки больше нигде не найти. Потянуться поцеловать одновременно, вжаться одними губами, прикрывая глаза. Сон… сон был крепким, что ещё вчера могло показаться чем-то нереальным.

***

Покинуть маленький рай пришлось, как бы не желалось верить в обратное. Они ушли на третий день, причиной тому послужило не то, что стало хуже или пропитание совсем закончилось, а потому, что стало… спокойно. Это и пугало. Привыкшие к режиму бежать — не смогут долго находиться в покое, ожидая чёрной полосы. Любая тишина в этом мире рано или поздно ломалась, и лучше было уйти раньше, чем оказаться внутри этого слома. Квартира осталась за спиной так же просто, как и все предыдущие: закрытая дверь, пустая кухня, запах, уже не казавшийся мёртвым, не отдавал гнилью. Одна лапша быстрого приготовления, хозяйственное мыло. Валентин задержался на секунду, глядя на стол, где ещё лежала смятая упаковка из-под съеденной еды, но ничего не сказал, только поправил рюкзак и вышел следом. Не то положение, чтобы спорить. Если нужно идти — значит будут идти, не за счёт фотосинтеза ведь существовать. Улица встретила привычной тяжестью воздуха, липкой и, в какой-то степени, родной, будто дышать приходилось через уже привычную силу. Гниль, запах копчёной курицы и разложения. Они двигались молча, выбирая путь по остаткам логики и инстинкта: где меньше открытых пространств, где есть укрытие, где можно исчезнуть ещё хотя бы на несколько минут. Шли долго, не считая шаги, не отмечая ориентиры — всё вокруг давно стало одинаковым: дома без лиц, машины без владельцев, улицы без смысла. Валька держался ближе, практически касаясь пальцами чужой руки, ловя движения Серафима в качестве единственной навигации по карте, самой необходимой и всегда верной. Днём намного более легко укрываться, больные предпочитали шум и тьму, а люди зачастую выбирались компаниями. Например, пшеничный цех. Туда дорога закрыта навечно, как и в любые другие бывшие заводы или масштабные постройки. Почему? Потому что в них во времена первых месяцев развития вируса укрывались семьи, бывшие работящие и просто обыкновенные школьники, ищущие спасения. Неумение дать отпор — означает подписать себе смертный приговор. Логично, во времена беззакония и разрухи — садистов меньше не станет. Пшеничный цех спустя короткий срок как раз превратился из спасения… в некое сборище уродов, держащих женщин, как собак, а детей — в качестве свежего мяса. Откуда Валя знает? Они там были. Идти вслед за Фимой не удалось, взгляд зацепился за какую-то бумажку. Плакат лежал прямо под ногами, вмятый в асфальт, наполовину стёртый грязью и чёрной жижей, она давно уже не вызывала вопросов. Блондин сначала даже не понял, за что зацепились глаза и почему решил остановиться. Просто стоял и смотрел, будто что-то внутри дёрнуло, заставило вернуться на шаг назад. Наклонился, провёл пальцами по влажной поверхности, стирая слой пыли, и замер. Лица в край размытые, но узнаваемые. Та самая музыкальная группа, некогда любимая матерью. Бумага хрустнула под пальцами, когда он попытался приподнять край, но она почти расползалась, как и, по сути, всё в этом мире. Когда-то яркие цвета теперь выцвели до серого, буквы едва читались, память дорисовала остальное сама, без прикладывания усилий. — Ты чего сел? Нормально всё, Валь? — отдалённый голос, звучавший как нечто фоновое. Толпа, шум, свет, бьющий в глаза. Гул, проходящий насквозь через грудную клетку, заставляя сердце биться быстрее. Он стоял тогда рядом с матерью, сжимал её руку, боялся потеряться и одновременно не хотел отпускать этот момент. Женщина смеялась чересчур громко, наклонялась ближе, чтобы перекричать музыку, спрашивала, нравится ли ему. Конечно нравилось, лишь бы только ощущать на себе её тепло и заботу. Казалось, что это и есть жизнь — громкая, яркая, насыщенная. Казалось, что так будет всегда. Пальцы дрогнули, а губа опять прикушена. Он опустил взгляд обратно на плакат. Сейчас — это сплошная тишина. Ни музыки, ни голосов. Только ветер, который шевелил обрывки бумаги, да редкий скрежет где-то вдалеке. Валя задержал руку на этом куске прошлого чуть дольше, чем нужно, будто пытался удержать ощущение, которое уже ускользало. Тёплое, и до безумия больное одновременно. Выдохнул, отпустил край — тот тут же упал обратно в грязь, напрямую сливаясь с дорогой. Как будто и не было ничего, оно не играет роли и смысла, оно не должно появляться в памяти. — Да, просто плакат знакомый, интересно стало, — выпрямился, бросил последний взгляд и пошёл дальше.

***

Дом нашёлся к вечеру, что тоже считается определённым везением. Частный, с покосившимся забором и закрытой дверью, нечто из грани невозможного, сомнительного. Кудрявый остановился, прислушался к малейшим скрипам половиц или лишним голосам, задержал дыхание, проверяя пространство вокруг. Ничего: ни шагов, ни скрежета, ни чужого дыхания. Только ветер, шуршащий в траве. Он подошёл первым, надавил на дверь — она поддалась сразу без сопротивления. Такие явления с выломанными дверьми уже стали привычным видом, да и, плюсов же больше. Нет смысла взламывать, напрягаться физически. Внутри пахло пылью, деревом, старостью в виде лекарственных растений, цветущих на подоконнике, но не гнилью. Уже облегчение. — Чисто, иди сюда. Валентин прошёл следом, остановился в прихожей, оглядываясь. Всё выглядело так, якобы помещение уже кем-то занято. Пустота не станет поливать растения, верно? Но, увы, озвучивать свои мысли блондин не стал. Если Белов уже сказал о том, что заходить можно, — спорить нет желания и как такового смысла. Лестница на второй этаж, ковёр, сбившийся в сторону, дверцы шкафов закрыты. Обычная жизнь, замершая в одном моменте. От этого становилось странно, почти неловко, словно они вторглись туда, где им не место. Здесь было чисто, именно чисто! Одежда старая, верно, но не в крови или грязи. Мебель стоит в более менее адекватном состоянии, а окна заколочены досками. Существуют два варианта: либо бывшие жители оставили помещение в хорошем виде, либо они ушли и скоро вернутся. На всякий случай, понятное дело, проверили дом по привычке: комнаты, углы, шкафы, дверцы. Серафим двигался уверенно, но в его жестах появилась усталость — не явная, а фоновая, как трещина, которая ещё не расползлась, но уже есть. Она проявлялась в отсутствии концентрации на одной точке, в сгорбленной осанке и… просто по нему видно, что чувствует себя дискомфортно. Как человек, склонный к контролю всех окружающих и самого себя, даже мелочи могут становиться звоночками. Даже тот факт, что он не проверил кран с водой! Как можно не проверить кран? Если это, объективно, может считаться одним из главных. Весь дом, по своей натуре, не был угнетающим. Здесь хорошо пахло, имелась одежда и мебель. Даже пара книг с зарубежным чтивом сохранилась, пускай пожелтевшие и влажные, всё можно восстановить при желании. Кухня оказалась нетронутой вовсе. Пустые банки, старые упаковки, но в одном из шкафов — коробка с консервами. Три банки. Немного, но вполне себе для того, дабы остаться на ночь и захватить с собой. Сейчас искать иное место для ночлега стало бы затруднительно, да и, на крайний случай, с собой прихватили воды из прошлой квартиры, из бритв вытащили лезвия, пытаясь вручную сделать хотя бы небольшое оружие для защиты. — Нам везёт, — слово прозвучало непривычно, но кудрявый не стал его исправлять. — Мы останемся? — тихо спросил собеседник, надеясь услышать отказ, потому что не может быть всё настолько хорошо. — Да, было бы неплохо. И в этих словах было что-то мягче, чем раньше. А как же поспорить лишний раз? Как же перепроверить всё ещё раз десять? Ладно, может, обычная паранойя. Если сказал, что останемся, следовательно останемся. Валя берёт свои слова обратно, не изменился этот перфекционист ни капли, сука! Серафим нашёл воду, тряпку. С набором героя метал в блондина многозначительные взгляды и начал вытирать стол, медленно, растирая каждый миллиметр, каждую грязюку. Тут теперь не просто сидеть можно и касаться, а прямо-таки слизывать маленьких таракашек, явно обрадованных качественной уборке у себя в жилище. Валентин сначала наблюдал, потом взялся за вторую тряпку, неловко размазывая грязь с противоположной стороны, но искренне стараясь. Он смотрел на свои руки, точно учился заново делать что-то простое. — Так нормально? — поднял уставший взор голубых глаз на Фимку, что над душой стоял. Как под присмотром преподавателя, серьёзно. — Да. Сего хватило, хоть и неожиданно, раз не начал по второму кругу намывать не шибко чистую часть помещения. Ну, это даже приятно, не зря старался значит. Не зря пыхтел своей тощей задницей, пока вытирал поверхность. Найденный матрас только, к сожалению, перетащили на ту часть, которую Белов мыл. Сидеть на поверхности особо длительное время не пришлось, ведь вскоре любимый долго возился с влажными бумажками, щёлкал спичками одну за другой, тихо ругался сквозь зубы, когда пламя гасло почти сразу, не успев зацепиться за доски. Дым тянулся вверх, резал глаза, но в какой-то момент всё же получилось — тонкая жёлтая полоска огня дрогнула, прижилась, торопливо поползла по краю дерева. Тепло появилось не мгновенно, сам факт обоим казался чем-то важным. Гордость вспыхивала за выполненную цель. Валя сидел рядом, подтянув колени к груди, наблюдал за этим почти завороженно, с детским недоверием к ощущению домашнего уюта. В его руках лежала та самая книга — жёлтая, размокшая, края страниц слиплись, местами текст расплылся, но читать всё ещё было можно. Он аккуратно разлеплял листы, боясь порвать, проводил пальцами по строчкам, пытался проанализировать то, удастся ли читать нечто столь утратившее первоначальный вид. — Нашёл сегодня, когда шкафы смотрели, — вполголоса сказал он, чуть повернувшись. Фимка бросил взгляд, угол губ заметно дёрнулся. Он сел ближе, плечом касаясь чужого плеча, вытянул ноги к огню, грея стопы о данную прелесть жизни. — Читай. Понамаренко кивнул, поднёс книгу ближе к свету, начал медленно, иногда запинаясь, когда буквы расплывались. Голос звучал тише обычного, но ровно, спокойно, будто сам текст удерживал его в этом состоянии полной концентрации. Слова складывались в историю, простую, далёкую от того, что происходило вокруг, и именно поэтому — нужную. О том, как четырнадцати летний юноша встретил бывшего приспешника Гитлера, откапывал на нациста всю информацию, чтобы начать шантажировать. В чём интерес шантажа? В том, что мальчишке этому интересно узнать о бесчинствах, творящихся во времена второй мировой войны. Газовые камеры, пытки, смерти солдат в муках. Серафим слушал, не перебивая. Иногда смотрел на страницы, но чаще — на Валю. На то, как он сосредоточенно хмурится, как ведёт пальцем по строке, чтобы не потерять место. Волосы падали на лицо, закрывали глаза. Он потянулся, осторожно убрал прядь за ухо, задержал пальцы чуть дольше, чем нужно. Возлюбленный на секунду замолчал, не отстранился. Только чуть повернул голову, якобы подставляясь под это прикосновение, и продолжил читать. Мальчишка, в конце концов, стал медленно сходить с ума, что привело его к снижению оценок в учебном учреждении, конфликтам с родителями. Паранойя съедала изнутри, а действия становились всё более лишёнными сути и логики. Тепло от огня стало ощутимее. Не сильное, но достаточное, чтобы перестать чувствовать холод в пальцах. Пламя тихо потрескивало, отбрасывало неровные тени на стены, делая пространство меньше, чуточку уютным. — Подвинься, — тихо пробормотал Валентин, не отрываясь от книги. Шатен без слов сдвинулся, и тот сразу же прижался ближе, устроился так, чтобы было удобнее читать и одновременно чувствовать его рядом. Плечо к плечу, колено к колену. Просто тепло, быть вместе. Прижиматься к близкому человеку, как к последней надежде и свету. Слышать сердцебиение и то, как Фимка тянулся к голове. Поглаживал, проводил кончиками пальцев по прядкам волос, проникая глубже. Иногда парень останавливался, чтобы разобрать размазанные строки, тихо смеялся, если слово превращалось во что-то нелепое, и перечитывал снова. Серафим слушал, изредка коротко комментировал, но чаще молчал, позволяя голосу заполнять пространство. Ни в коем случае не нарушать атмосферу, наслаждаться до последнего. В какой-то момент он наклонился чуть ближе, коснулся губами щеки — легко, почти мимоходом. Без причины, без особого объяснения. Валя вздрогнул едва заметно, но не отстранился, обыкновенно уголки губ дрогнули, и голос стал мягче. Ластиться начал, конечно, более явно. Книга скрипела страницами, огонь тихо дышал, и за пределами этого круга для них двоих ничего не существовало. Ни улиц, ни криков, ни запаха гнили. Только слова, тепло и чужое дыхание рядом. Понамаренко дочитал абзац, остановился, не спеша переворачивать страницу. Просто сидел, глядя на текст, но уже не читая. Серафим провёл пальцами по его руке, медленно, фактически рассеянно. Как короткая вспышка некой крохотной тактильности. — Продолжай, — сказать на ухо, оставляя прикосновение губами в районе мочки. Он кивнул и снова уткнулся в книгу. Тодд Боуден, окончательно потеряв рассудок после смерти Дюссандера, устраивает массовый расстрел на шоссе, убивая десятки людей, пока его не ликвидирует полиция. Он становится психопатом, сравнимым с дедом. Медленное моральное разложение подростка, который полностью перенял нацистскую идеологию и жестокость своего верного учителя. В момент, когда история из книги была дочитана до конца, мир действительно не двигался. Не рушился, не давил, не требовал. Он замер, позволяя им быть рядом живыми, испытывать теплоту, внутреннее умиротворение. Валя лёг на спину, глядя в потолок, следя за трещиной, уходящей к люстре, пока рядом не опустился Серафим. Тепло рядом казалось явным подарком судьбы, чем-то самым необходимым. Он повернул голову, уткнулся в плечо, как делал всегда, когда становилось либо спокойнее, либо страшнее. Рука легла на затылок, пальцы прошлись по волосам, чуть сжали. — Я рад быть с тобой. — Угу, я тоже… Ночь прошла тише, чем обычно. Сон был рваным, но глубже. Серафим несколько раз открывал глаза, прислушивался, только всё равно ничего не происходило. Тело позволило себе расслабиться, и именно это стало ошибкой. Нельзя расслабляться без предварительной подготовки, нельзя верить в лучшее и закрывать глаза более крепко. Утром они вышли ненадолго осмотреть окрестности, проверить остальные частные дома поблизости, отыскать что-нибудь полезное. Всё лучше, нежели гнить в четырёх стенах. Продуктивность имеет полное право на существование, даже в подобных обстоятельствах. Фимка шёл более быстро, поскольку всегда легче быть ведущим, нежели ведомым, но в этот раз не остановился у поворота, не прислушался дольше необходимого. Просто сделал шаг, второй, свернул во двор. Летал в мыслях, окунался с головой в непривычное душевное умиротворение. — Эй. Голос был человеческий. Они замерли, навыки общения с другими давно были потеряны, а безвозвратно или нет — пока непонятно. Трое. Измождённые, грязные, но живые — и потому могут быть опасными. Не накаченные или двухметровые с ружьём, и то хорошо. Один держал нож, другой смотрел чересчур внимательно, третий стоял чуть в стороне, оценивая. — Куда торопимся? Белов напрягся, взгляд быстро скользнул по ним, в реакции появилось напряжение, ведь состояние далёкое от желания тех или иных разборок, — едва ощутимое, какового не было бы, если бы ночью не выспался. Валентин почувствовал это сразу, как провал под ногами, чрезмерно долго. Аналогичное спровоцировало действие, один из них рванул вперёд. Тот самый, что стоял с ножом. Серафим успел отшатнуться, выставил руку, но лезвие всё равно задело кожу. Коротко и быстро, даже не сразу понял, что произошло. Порезы в подобных условиях стали считаться классикой, заживёт. В то время, на уровне инстинктов, тело Вали среагировало раньше головы. Переживание в комбинации с заботой о близком. Он схватил обломок трубы, шагнул вперёд и ударил со всей силы, пытаясь не испытывать эмпатии или сожаления. Руки, конечно, тряслись, но это не помешало удару. Не точно, не красиво, но весьма грубо, дабы сбить одного с ног. Второй бросился ближе, кудрявый перехватил его, толкнул, однако движения стали чуть жёстче. Всё шло не так чётко, не так привычно для себя. Не мог объяснить в мыслях, просто подмечал тонкости сегодняшнего дня. — Бежим, блять! — вырвалось у Вали, что тоже показалось очень уж удивительным. Он схватил его за руку и потянул, впервые потянул за собой в неизвестное направление, а Фимка не стал спорить. Следовал за ним, за тянущей рукой. Они бежали, не разбирая дороги. Замечали, как дома сменяют один за другим, как какой-то заражённый лбом бился о столб. Они ведь ночью только выходят, нет? Бежали, пока дыхание не стало рваным, а ноги не начали подкашиваться. Остановились через время у знакомого дома, захлопнули дверь и замерли, слушая тишину. Такую приятную сейчас, самую лучшую. Серафим прислонился к стене, выдохнул, посмотрел на руку. Тонкий порез, кровь уже подсохла. Блондин уже хотел было предложить обработать остатками спиртовых салфеток в рюкзаке, но партнёр остановил его намного раньше. — Ерунда, всё норм. Валя смотрел дольше, ничего не сказал. Не видел значения, ему-то и спасателем быть не хотелось, просто обстоятельства роль сыграли. Ничего другого, точно. Прихватив с собой воды, вернулись в комнату, сели рядом. Как и в большинстве случаев близко, примерно дотрагиваясь коленями. Серафим провёл рукой по лицу, на секунду закрыл глаза, потом посмотрел на него. — Ты молодец, вовремя успел. Я в облаках как-то летал немного, не успел придумать. Любимый в ответ растерянно моргнул, глаза по пять копеек стали. Смутился-то как, боже! — Я просто… — Я знаю, ты умница. Быть рядом именно в те часы времени, когда это особенно необходимо. Приобнять за плечи, прижимая к себе ближе, вдохнуть столь желанный запах. Главное, что Валя в порядке, что они успешно добрались до дома и теперь могут втягивать друг друга в объятия. Целовать коротко в районе щёк, плеч.

***

Вечером сидели на кухне, между ними пустая банка, на которую буквально залипали, как на что-то крайне интересное, желанное. Руки устало лежали на столе, периодически отстукивали по деревянной поверхности далёкий ритм, сотканный из определённых песен, звучавших раньше в голове. Понамаренко заговорил первым, неторопливо, словно вытаскивая слова из глубины или стараясь разрушить тишину. Желание поговорить. Может, рассказать нечто неважное, но необходимое для доступа к иной атмосфере, не такой одинокой. — У нас дома мама банки в ряд ставила по цвету. Говорила, так красивее, — тихо усмехнулся себе под нос. — Глупо, да? — Нет. У нас тоже порядок на даче, — сказал в ответ кудрявый, наконец отводя взор чуткий с банок. — Всегда. Он посмотрел на свои руки, на грязь под ногтями, на трещины на коже. — Был. Очередная тишина повисла между ними, но она давила. Это как возможность беседовать по душам, только явно не желая окунаться в прошлое. Потому что прошлого больше нет, его не вернуть, не пережить заново. Валентин придвинулся ближе, осторожно опустил голову, укладываясь поближе. И пусть неудобно, положение совсем не то, чтобы жаловаться на такие мелочи. — Мы всё равно… — он не договорил, не подобрал подходящее слово. Серафим понял без объяснений или ненужных вопросов. Рука легла на затылок, поглаживала прядки волос. — Да.

***

Посреди ночи Валя проснулся один, раньше всегда раскрывал очи из-за того, что Фимка будил от малейшего шороха за окном, а теперь… спит. Он дышал рядом ровно, но что-то было не так. Просто это странно, Белов чаще предпочитал спать пару часов, но быть уверенным в безопасности, чем вырубаться в долгий крепкий сон. Блондин не мог сложить пазл, не понимал как таковой проблемы. Всё равно долго лежал, слушая, пытаясь понять, что именно изменилось. Потом осторожно коснулся его руки, нащупать пульс. Тёплая. Чуть теплее обыденного. Он замер, ничего не сказал, не пытался разбудить. Что это изменит? Даже звучало бы странно, будить любимого лишь из-за собственной паранойи. Единожды придвинулся ближе, уткнулся в плечо лицом, сжал пальцы сильнее, по традиции, якобы это могло что-то удержать. Всё ведь в порядке?