Вирус.

Утро пришло не сразу — оно будто просочилось в дом через щели в досках, легло серыми полосами на пол, на стены, на лица, не разбудив, а просто вытеснив ночь на задний план. Лучи солнца били в глаза, заставляя открыть их рано. Куда нужно торопиться? Воздух остался тем же: тёплым от угасшего огня, чуток влажным, с остатками дыма и чего-то домашнего, фактически забытого. Валентин проснулся раньше, чем головной мозг. Это ощущение пришло первым, но было не звуком или движением, а странным, едва уловимым напряжением, что не имело материальной формы, но уже заняло место внутри, как заноза, о которой не помнишь, пока не шевельнёшься. Он лежал, не двигаясь. Всматривался в грязный потолок, не позволял себе отвести взор на спящего поблизости Фимку. Снаружи — тишина, такая привычная и обыденная. Рядом — дыхание, ровное, спокойное и напрямую умиротворённое. Почему он спит? Всё как обычно. Всё… не так. Он повернул голову чуть позже, когда позволил себе всё же посмотреть на постепенно просыпающегося возлюбленного. Серафим лежал на спине, взгляд устремлён в потолок, не моргая чересчур долго. Может, не проснулся до конца или, наоборот, проснулся раньше и теперь застрял где-то между двумя состояниями одновременно. Это длилось всего минуту — или чуть дольше, — но Валя уловил. Не понял, не оформил некую цельную мысль, просто почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Потом Фима моргнул, перевёл взгляд, заметил его и, как ни в чём не бывало, приподнялся на локтях. — Встал уже? Голос звучал без хрипоты, без лишнего. За исключением мелочей. Валентин кивнул, подтянулся ближе, как делал всегда, упираясь плечом в его бок, проверяя телом — тёплый ли, живое ли туловище. Тот не отстранился, но и не потянулся навстречу сиюминутно, задержался на пол движения, словно что-то внутри требовало времени на простую реакцию. Потом всё встало на свои места: рука легла на затылок, пальцы прошлись по волосам, со всей нежностью, как будто иначе и быть не могло. Привычная ласка с утра, всё те же поцелуи, касания. То, как Белов прижимался ближе, всматривался в глаза и улыбался уголками губ. То, как Понамаренко двигался навстречу, позволял языкам слиться воедино. Они поднялись не спеша. Утро не требовало срочности, но всё равно жило где-то в подкорке: проверить, осмотреть и убедиться в том, что в помещении нет лишнего гостя. Серафим прошёл в коридор первым, остановился у двери, задержал конечность на ручке, якобы собирался что-то сделать, и… отпустил. Повернулся к окну, провёл взглядом по доскам, по всем щелям, через них в основе просачивался солнечный свет. Обычно он снимал одну, выглядывал, прислушивался дольше необходимого. Сейчас лишь посмотрел и отвернулся. Блондин стоял чуть позади, наблюдая. Не пристально, не в упор, чтобы странным не померещилось. Так, чисто краем глаза, как будто случайно. Но взгляд возвращался сам, снова и снова, цепляясь за каждое движение, за паузы между ними. Он не мог сказать, что именно не так. Всё происходило правильно. Последовательно. Только… с задержкой, с крошечным сдвигом, что невозможно объяснить словами. — Пойдём, — бросил партнёр, заставляя вырваться из всех размышлений, уже двигался куда-то дальше. Он не открыл дверь. Почему, блять, он не открыл дверь? Это было настолько мелко, что практически не существовало, но Валя остановился на несколько секунд времени, прежде чем последовать. Всё ведь хорошо, всё хорошо. Всего лишь, может, не выспался. Чего без причин загоняться? Всё нормально, всё как обычно. Обычно — сначала щель, взгляд, звук, потом шаг. Сейчас же простое движение вперёд, если бы мир за дверью перестал требовать проверки. Он сам потянулся к ручке, приоткрыл, выглянул наружу. Задержал дыхание, как всегда делал шатен, вслушиваясь. Пусто, так и должно быть. Всё нормально. Не нужно испытывать тревогу от такого. Наверное, поэтому любимый не открывал, тоже был уверен в том, что за пределами жилья будет тихо. Закрыл за собой деревяшки, и догнал. Серафим уже был на кухне, стоял у стола, перебирая что-то из найденного вчера. Пальцы двигались менее нервно, задерживались на предметах, кажется не сразу понимали, зачем к ним тянутся. Он взял банку, покрутил, поставил обратно, потом снова взял, уже другую. На секунд двадцать замер, глядя в одну точку, внезапно резко выдохнул, словно вспомнил, что делает. И Валя наблюдал, до последнего стоял в стороне и наблюдал, неосознанно внутренне анализировал каждое такое малейшее деяние. — Надо… — начал и замолчал. Понамаренко вырвался из размышлений и поднял взгляд, приближаясь. Пол под ногами издавал неприятный скрип, что резал уши. Как если бы когтями кошки пол скребли, нечто идентичное, смахивающее на хруст. — Что? — Да ничего, — коротко бросил следом. — Потом. Собеседник отвернулся, прошёлся по комнате, остановился у стены, провёл ладонью по поверхности, будто обследуя, хотя это уже делали вчера. Движения оставались верными, конечно, но в них не было прежней резкости, того раздражающего контроля, помогающего держать их на плаву всё это время. Как если бы механизм работал, но с явной невооружённым взором задержкой, в основе идентичное ощущают на подкорке сознания. Снаружи что-то звякнуло глухо, можно было бы даже не услышать. Если бы, например, года два назад похожее прозвучало, то можно было смахнуть на то, что во дворе ветер в забор ударил, но в настоящем времени любой звук имеет причину и факт. Позавчера или вчера на такое кудрявый реагировал сразу: замереть, прислушаться, оценить ситуацию. Сейчас Серафим даже не повернул голову. Валя повернул. Ничего не видно, всё вновь тихо. Может, ветер. Может, нет. Понамаренко снова посмотрел на него, дольше, чем требовалось, и поймал себя на том, что считает вдохи или малейшие моргания глаз. Не специально, просто так вышло. Один, второй, третий. Ровно, спокойно. Всё в порядке. — Ты чего? — голос Фимы вернул его, аж дёрнулся. — Ничего, задумался, — была ли заметна быстрота? Надежда остаётся на отрицательный ответ, пожалуйста. Только Белов всё равно задержал взгляд на мгновение, будто хотел спросить ещё, но не стал. Всего-навсего кивнул и опять отвернулся, возвращаясь к своим действиям. Отныне каждое из них растягивалось во времени чуть сильнее, чем должно было. Валентин подошёл ближе, встал рядом, плечом к плечу, вероятно так удобнее. На самом деле, просто хотелось быть ближе, проверить расстояние, сократить его до логичного минимума. Он протянул руку, взял одну из банок, открыл, не спрашивая, сделал это за них двоих. Раньше ждал бы, пока скажут. Сейчас уже нет, если Фима продолжит крутить банки бесконечное количество времени, то так и сойти с ума легко от голода. Серафим не возразил, даже не посмотрел сразу, через пару секунд перевёл взгляд, отметил действие и коротко кивнул, как будто это было решение, принятое под его надзором. Да-да, конечно, перфекционизм ведь хлещет в теле похлеще, чем тестостерон. Во время совместного завтрака долбаными консервами, вызывающими рвотный рефлекс, тишина в очередной раз заняла пространство, но не особо-то напрягала ни одного, ни второго. Она обыденно существовала, с малейшими изменения: внутри у Вали уже не чудилась пустой или лишённой смысла — в ней нечто настойчиво шевелилось, не оформляясь в конечную мысль. Не задавал вопросов, в коих однозначно уж мало смысла. Всё ведь… нормально. Обыкновенное совместное утро наедине. Как же… не хватает друзей. Хотя бы кого-то. Дураки или дуры — неважно. В интернете или в реальности — неважно. Блондин просто скучает по общению, по социуму. Да, с Беловым хорошо, но иногда безумно хочется поговорить с кем-то нейтральным, посоветоваться, подойти к умозаключению. Так было бы намного более просто, намного более легко. Или какие ещё синонимы подобрать? Никогда бы не подумал, что будет настолько сильно тосковать по крикам детей на детской площадке, по крикам соседей за стеной, по даже лёгким перепискам на сайтах знакомств.

***

День тянулся мучительно медленно, как вязкая варёная сгущёнка, по крайней мере… подобными были именно ассоциации, не давая зацепиться ни за один конкретный момент. Снаружи всё оставалось прежним — тот же серый свет, те же звуки, редкие, буквально приглушённые чем-то отвратительным. Внутри дома — очередная гробовая тишина, доводящая до душевного омертвления, разбавленная лишь шагами да редким шорохом ткани. Казалось бы, ничего не изменилось. Только тело это не принимало, упрямо цепляясь за неуловимую разницу. Её нельзя было назвать, но невыносимо игнорировать. Партнёр двигался по комнате с привычной целью, кроме того, что в этих движениях появилось инородное. Не неуверенность — скорее постоянная пауза, между мыслью и действием возникал зазор, еле заметный. Достаточный, чтобы сбить внутренний ритм, к коему Валя успел свыкнуться. Это как жить по чёткому режиму, расписанному чуть ли не поминутно. Он подошёл к столу, потянулся к ножу, замер на какое-то время, глядя на него, возможно вспоминая, зачем тот вообще здесь лежит. Пальцы всё же сомкнулись на рукояти, но без той ужасной остервенелости, которая раньше читалась в каждом жесте. Валя мог себе позволить исключительно глазеть на него из угла, нельзя же в открытую пялиться на возлюбленного человека. Взгляд скользил, возвращался, опять уходил. По кругу, господи, нескончаемому кругу. Он поймал себя на том, что следит за дыханием Фимы, за тем, как поднимается грудная клетка, как тот иногда задерживает вдох чуть дольше, чем нужно. Как моргал либо излишне быстро, либо противоположно медлительно. И от этого внутри становилось не по себе, хотя причина ускользала, как сквозь пальцы раньше вода. В детстве частенько играл подобным образом: то пальцами круг создать, и наблюдать за течением жидкости, то двигать ладонью по струям — Ты ел? — озвучил между делом, что ранее могло бы вызвать у Фимы поднятую бровь и ироничный ответ, мол: «вместе же завтракали». Валя надеялся, правда. Он очень хотел, чтобы шатен снова нахмурился или усмехнулся, пусть он это сделает. Нет, кудрявый всего повернул голову медленно, как будто звук дошёл до него не сразу, и только потом озвучил вполне спокойный ответ: — Да. Это было неправдой. Валя видел, он всё видел. Банка так и осталась нетронутой, Фима лишь ложкой во время завтрака ковырял и втыкал взором в стол. Но он не стал поправлять, только кивнул, эдак принял ответ за истину, и подошёл ближе. Расстояние сокращалось само, без решения или лишних мыслительных процессов, просто потому что иначе становилось тревожно. Почему в голове продолжает крутиться одно единственное — «почему ты мне врёшь, солнце?». Он легко коснулся чужого запястья, с гранью невесомости, неосознанно проверял малейшие изменения. Искать причину всех действий, слов. Кожа под пальцами оказалась теплее, чем должна, какой и была ночью. Не критично, не так, чтобы сразу отдёрнуть руку. Но достаточно, чтобы сердце на секунду сбилось с ритма. Серафим заметил, что, по сути, прикосновение невозможно считать проявлением тактильности. Резче, чем всегда, перехватил его кисть, отстранил от себя. Почему нельзя обнять? Почему в голове продолжает крутиться одно единственное — «почему ты меня не погладил по голове, солнце?». — Не начинай. Голос стал жёстче, чем требовала ситуация. Не громче, в основе с тем самым оттенком, что ранее появлялся только в моменты реальной угрозы во время встреч с другими людьми или заражёнными. Блондин как-то замер, моргнул. Не сразу понял, что именно сделал не так. Потом медленно убрал руку, кивнул. — Я ничего… — Всё нормально, — договорить даже не дал, перебил, всё равно с некомфортным нажимом. — Серьёзно. Он отвернулся, прошёлся к окну, прислонившись ладонью о подоконник. На короткий промежуток закрыл глаза, по-видимому прислушиваясь к чему-то внутри, а не снаружи. Плечи едва заметно напряглись, далее расслабились. Белов вдохнул глубже, поглощая воздух с особым желанием, и выдохнул через сжатые губы. Валя смотрел. Не пристально, нет, совсем не так. Всего лишь не мог отвести взор. Это было похоже на то, как наблюдают за чем-то, что ещё не стало проблемой, но уже перестало быть безопасным. Он сделал шаг ближе, остановился за спиной, не решаясь сразу коснуться. — Может, посидим? — попытка улыбнуться, попытка сделать голос мягче. — Я стою нормально, — ответ последовал быстрее, чем допустимо, как если бы человек говорил полностью по сценарию, по отработанным репликам в голове. Но через пару секунд Серафим всё же опустился на край стула, точно тело решило за него. Руки легли на колени, пальцы сжались сильнее, аж костяшки побелели. Он уставился в пол, и на минуту показалось, что взгляд не фокусируется ни на чём конкретном. Валентин никогда не пытался быть настолько аккуратным, словно с огнём играет. Почему так? Раньше чувствовал себя рядом с близким полностью спокойно, как за каменной стеной. Что не так? Что? Что? Что? Присел рядом, ближе, чем позволяла логика, но ровно настолько, насколько требовало ощущение внутри. Приобнял его за плечи, прижимая к себе. Только бы слышать это лёгкое дыхание и спокойное сердцебиение, пусть всё будет так, как было всегда. Тепло снова отозвалось под кожей, чуть значительнее, чем утром. Почему он становится всё более горячим? — Фим… — Валь, — опять не дал договорить, не поднимая головы. Перебивать становится привычкой? — Я сказал, всё нормально. И в этом «нормально» было излишне много усилия. Оно заметно, ощущается в том, как органы скручивало, а сердце билось всё более быстро. Где честность? Где хоть малость того тепла и их маленького рая? А как же предложения бежать и искать новый временный дом? Вода ведь может закончиться, как и консервы. «Пожалуйста, просто обними меня», «пожалуйста, начни параноить с какой-нибудь мелочи», «погладь меня по голове, ну же, погладь». Тишина, тишина, тишина… Скоро от неё можно будет свихнуться быстрее, чем от отсутствия малости лёгких прелестей жизни. Раньше молчать можно было в комфорте, потому что обязательно обнимал в ответ, целовал в губы. Эта казалась плотнее, более напряжённой, как перед чем-то, что ещё не случилось. Валя не отодвинулся. Наоборот, чуть наклонился, уткнулся лбом в его плечо, осторожно проверяя границы дозволенного. Белов сначала не отреагировал, вскоре рука всё же поднялась, легла на его затылок, пальцы скользнули по волосам. Движение было знакомым, по-родному важным, но в нём не хватало прежней точности — он делал это по памяти, а не по ощущению или порыву внутри. — Ты горячий, — пытался говорить шёпотом, без какого-либо обвинения. Просто факт, вырвавшийся наружу самопроизвольно. Пальцы на его затылке на секунду замерли, с болью хватаясь в светлые пряди. Зашипел тихо, ну, на автомате реакция. Почему? Нельзя заботиться? — Я сказал, хватит, — всё тем же шёпотом, но уже с явной раздражённостью в голосе. — Не накручивай себя. — Почему, Фим? Отстранился чрезмерно резко для обычного движения, поднялся со стула, прошёлся по комнате. Шаги стали чуть тяжелее, чем раньше, но Белов упёрто не замечал этого, продолжал двигаться, как привык, игнорируя то, как тело отзывается на каждое усилие. На секунду его повело в сторону, на что можно было бы не обратить ровным счётом никакого внимания, если не смотреть прямо. Кудрявый упёрся рукой в стену, задержался, вероятно просто остановился подумать, и тут же выпрямился, вроде ничего не произошло. Валентин видел, но имел ли каплю шанса на то, чтобы прокомментировать? Даже не вздохнул громче, ведь стало страшно. Раз малейшие вопросы вызывают раздражение, то к чему… себя накручивать? Просто внутри что-то сжалось сильнее, и уже не отпускало. «Поцелуй меня». Он поднялся следом, подошёл ближе, но не стал трогать. Всего-навсего встал рядом, на расстоянии одного шага, как будто этого было достаточно, чтобы удержать от очередного сдвига в ходьбе. Фимка в ответ мог повернуть голову, встретиться с ним взглядом. На секунду в глазах мелькнуло что-то странное. Усталость? Раздражение опять? Пустота? Не разобрать, в конце всегда всё снова встаёт на свои места. — Чего смотришь? — таким спокойным тоном, даже улыбнулся и потянулся рукой к волосам партнёра, дабы погладить. Провести ими между прядок, проявить всё своё тепло. Валентин чуть качнул головой, подставляясь под эти ласки. Столь желанные, самые лучшие. — Ничего, всё хорошо, солнце. И это тоже было неправдой. Он смотрел, потому что не мог не смотреть. Потому что тело уже поняло то, что разум отказывался принимать. Потому что рядом стоял тот же человек — тот же голос, те же руки, тот же взгляд, — и одновременно… не совсем тот. Но пока это можно было не называть, пока это оставалось где-то между страхом и вожделением, между движением вперёд и паузой во времени. Это ещё не стало реальностью.

***

В данный момент складывалось такое впечатление, словно Валя взял на себя немного иную роль, ближе к противоположной. Стоило выйти за пределы дома, мало того, что не ранним утром, а лишь в послеобеденное время, так ещё и Фима совершенно ничего не проверял, его будто заменили на другого человека, с отличающимися привычками. Он не проверил того, захлопнул ли дверь до конца, не посмотрел на улицу заранее. Понамаренко делал всё сам, чего совершать не шибко привык. Захлопнуть дверцу крепче, проверить взяли ли с собой нож и воду, всё самое нужное. Проверить каждую щель, узнать обстановку за пределами жилья. Безопасно ли выходить? Лишь в конце позволил себе идти вперёд, следовать за Серафимом, но полноценно контролировать каждое его движение или тонкий намёк на изменения. Двигались по двору осторожно, за исключением… без прежней выверенной точности. Кудрявый выбирал путь, обходя открытые участки, придерживаясь стен, но в его шагах появилась лишняя прямолинейность — не грубая ошибка, скорее упрощение системы, как если бы он перестал учитывать мелкие переменные, раньше считывающиеся на более тонком уровне. Он свернул в узкий проход между домами, не остановившись перед поворотом, не прислушавшись. Просто пошёл. Почему Белов не смотрит перед поворотом? Почему не прислушивается? Валя замедлился. Не из-за того, что услышал что-то конкретное — скорее потому, что тишина здесь ощущалась иначе, сжалась в одном месте. Он поднял взгляд, скользнул по окнам, по тёмным проёмам, по масштабному мусору у стен. Ничего. И всё равно… что-то цепляло, внутренний голос кричал мольбу об остановке. — Фим, — старался говорить только губами, переходить на язык жестов, но Белов не понял, что тот пытался объяснить. Даже остановился не сразу, сделал шаг и встал ровно, чуть нахмурив брови. — Что опять? — Погоди немного, пожалуйста. Раньше этого хватило бы для того, чтобы он замер, ушёл в тишину и разобрал пространство на части. Сейчас виднелось одно сплошное лёгкое раздражение во взгляде, как если бы его отвлекли от чего-то важного. — Там пусто, что ты хочешь? Я не понимаю. И сделал шаг вперёд. Шорох раздался не спереди, а сбоку. Резкий, срывающийся, чересчур сомнительный для общей картины событий. Фигура вывалилась из-за мусорного контейнера, только на последнем рывке сорвавшись на хрип. Серафим среагировал, но позже, чем должен был: рука дёрнулась к ножу, корпус сместился, жаль дистанция уже нарушена. И в каждом действии считывалась определённая боль в теле, нельзя напрямую указывать на недостатки без аргументации, блондин просто как-то ловил в себе, что движения возлюбленного пропитаны мучением. Почему? Любит. Валя не думал, не мог отдаться в размышления. Он схватил первое, что заметил на асфальте — обломок доски с торчащим гвоздём, и шагнул вперёд, вклиниваясь между ними, ударил наотмашь, не рассчитывая силу, исключительно примерное направление. Попал не сказать, что идеально ровно, задел одну только зону в районе живота и продолжал бить до последнего, пока заражённый не дёрнулся, пошатнулся, и этой переменной хватило. — Назад, Фим! Сука, послушай меня хотя бы один раз! — замечал ли он ранее в себе подобные командные нотки? Нет, но ощущение некого управления процессом доставило удовлетворение. Поэтому столь многие тянутся к контролю? Серафим на мгновение опешил, ведь услышать подобную интонацию голоса у любимого человека было чем-то из грани в край неожиданного. Всё внутри сводило от своей никчёмности, он не понимал, что именно происходило. Не понимал, почему же всё так сильно выводит из себя, а по-настоящему важные вещи потеряли свою ценность и канули в лету. Всё стало… иным. И мужчине подобное чересчур не нравилось, правда. Он отступил, послушавшись Валю, но не мог не проявить себя. Ударил заражённого ножом в шею, отчего струя чёрной крови хлынула наружу, поливая собой всё вокруг. Дорогу, более менее чистую одежду и сохраняла отвратительный запах. Было бы невыносимо тяжело отмыть большим количеством воды, да и, жалко тратить ресурсы. Валя же, в какой-то степени, добил мертвеца. Оставил след деревянной конструкции на голове зомби, окончательно лишая возможности двигаться. У обоих сердце колотилось, как бешеное, руки непривычно дрожали. Фимка хотел поблагодарить, озвучить хоть что-то, но мог лишь поджать нижнюю губу. Кошки на душе скребли, ощущение своей неспособности верно действовать — выводило на негативные эмоции. Он желает быть спасением, а не утяжелителем. Повисшая тишина регулярно возникала как ни в чём не бывало, одно рваное дыхание нарушало всю идиллию. Валентин судорожно смотрел на свои руки, что впервые за долгое время дрожали, ещё и были так изуродованы кровью мертвеца. Сердце билось одновременно в горле, висках, ладонях. Везде и сразу. Не мог принять того, что смог… убить? Своими собственными ладонями. Это страшно, необычно и будоражаще. Несколько эмоций, сотканных из противоположностей. Но побольше тремора и тахикардии, тревожил взгляд шатена, прикованный к нему одному. Не на заражённого, не на все следы плоти вокруг. Взгляд тёмных глаз задержался дольше разумного. Тот пытался понять и принять все те новшества, появившиеся в Понамаренко, нечто новое и незнакомое. Чуть после короткой паузы перевёл взор на тело и расстояние между ними, теперь оно было не только физическим, но и душевным. Излишне много анализа, шевелящихся извилин в чужой голове для пары минут времени и, самое интригующее, ни одного слова. — Я думал, там пусто, — напряжение, сквозящее в столь лёгких словах, не могло уложиться в голову. Фима думал, ему казалось, что всё хорошо, честно. — Он был сбоку, впереди действительно никого нет, — разве у Валентина был шанс сказать нечто другое? Нет, он бы не посмел обвинить Белова в невнимательности. — Я видел… видел, — и уверенности нет ни малейшей, нет больше твёрдой почвы под ногами Чистой воды обман, однозначно вдвоём же осознавали. Пауза затянулась, повисла между ними, как тонкая нить, что никто не решался оборвать. Валентин опустил доску, откинул в сторону, вытер ладони о штаны, хотя от этого частично ничего не изменилось. Чище не стали. Взгляд всё ещё держался на Серафиме, но уже иначе — не в поиске опоры, а в попытке понять, как теперь стоять рядом. — Пошли уже, — сказал он более тихим голосом, но без прежней мягкости, скорее… буднично? Или с попыткой проконтролировать? Сложно. И развернулся первым. Шёл впереди, пытаясь вкладывать даже в шаги некую уверенность, не оглядывался на Серафима, хотя… дал возможность догнать, снизив скорость ходьбы. Осознал это, когда ощутил тепло чужого присутствия, он шёл рядом. И то хорошо. Раньше мужчина бы как можно скорее перевернул ситуацию в свою пользу, в выгодное положение власти. Например, перехватил бы и остановил, попутно корректируя маршрут. Его тело всегда знало на уровне чутья то, куда идти было бы безопаснее, все действия доведены до идеала. Но… нет. Он дал шанс вести, не комментировал лишний раз и не вмешивался сиюминутно. Только через несколько метров подровнялся, чуть впереди, как было роднее, без вот этого жгучего желания навести прежний порядок. — В следующий раз не лезь вперёд, хорошо? — бросил он как бы невзначай. Не резко, наверное… для себя самого. Валентин не ответил поначалу, глаза скользнули по дороге, по разбитым окнам, теням от сухих веток деревьев, такие незначительные детали могли скрывать что угодно, даже мелочь может стать критической точкой невозврата. — Если бы не полез… тебя бы задели. Или уже поздно об этом думать? — слова прозвучали ровно, в них не мерещилось прежней мягкой уступчивости, простой факт. Его нужно было принять? Или как? Серафим сжал губы, на секунду отвёл взор в сторону, хотел возразить, но не нашёл, за что зацепиться. Внутри дёрнулось раздражение, такое традиционное желание вернуть контроль, расставить всё по местам, — но оно не оформилось в действие, осталось где-то на уровне мысли, что не дошла до конца. Последний же вопрос… напугал. Нет, он не заражён, всё хорошо. Он бы понял, заметил сразу. Раны обрабатывают всем, чем только могут, проверяют тела друг друга ежедневно, пытаются правильно подходить к выводу. Фима твёрдо уверен в том, что вся проблема только в скопленном стрессе. — Я бы справился. — Знаю, но я же тоже могу помочь тогда, когда того требует ситуация. Шли дальше уже иначе, расстояние между ними осталось тем же — плечо к плечу, переплетая изредка пальцы воедино, — но внутри что-то сместилось, как изменение центра тяжести. Валя чаще смотрел вперёд, а не на него, первым реагировал на звуки, чуть раньше замедлялся перед поворотами. Не демонстративно, не нарочно… нет. Так получилось, сложилось. А Серафиму приходилось замечать, но молчать. Каждое движение, каждую паузу. Он запоминал, как тот берёт на себя больше, не ждёт короткого «стой» или «сюда», действует быстрее. Раньше это раздражало бы, вызвало бы жёсткую корректировку. Сейчас… внутри поднималось что-то тёплое и неприятное одновременно — смесь усталости, ускользающего контроля и странной отрешённости. Например, часть него просто не успевала включиться вовремя. Провёл рукой по лицу, задержался на переносице, сжал пальцы сильнее нужного, и опустил руку. — Не торопись, — всё же произнёс, больше для себя, чем для него. Валентин кивнул, не оборачиваясь. — Угу, не торопл-ю-юсь, — улыбнулся ещё так мягко, своей фирменной улыбкой. Ямочки на щеках, светящиеся глаза. Позволить пальцам сплетаться вновь, касаться друг друга плечами и ставить подножки. Нечто лёгкое для, допустим, всех разрушений вокруг, но такое необходимое, словно кислород. Тихо смеяться с мертвеца на асфальте, которого, по всей видимости, после убийства поставили раком прямо на дороге. Всё лучше, чем лицезреть гниющее анальное отверстие. — Это ужас, Валь, — и всё равно смех сдержать не сумел, как по-другому? — Бля, впервые так жалею, что телефоны все сломаны, я бы хотел сфоткаться рядом с таким чудом.