Вирус.

Поцелуи. Имеют ли они хоть малейшую ценность? Имеет ли в нашем мире хоть что-то цену и выгоду? Валя не знал, он не понимал ни самого себя, ни свои ощущения в сердце. Он желал сбежать, убежать так далеко, как только будет возможно и логично. Всё будет хорошо, если ощущать ветер в волосах, ветер в лицо. Всё станет хорошо, если отодвинуть каждую мысль на задний план, если перестать обращать внимание на навязчивые мысли в голове, так сильно заставляющие хотеть умереть. Забыть, забыть, забыть. Каждого мимолётного знакомого из прошлого. 9 лет назад. Уже не первый раз ловит себя на этом. На взглядах, что задерживаются дольше положенного. «Посмотри на него! У него, блять, встал». На мыслях, что не должны вообще появляться. «Это неправильно, им должно быть противно, всё логично». Семнадцать лет — возраст, когда у всех всё просто: девчонки, шутки, какие-то дурацкие разговоры в раздевалке, смешки, локти в бок, фотографии на телефонах. Всё прямолинейно, понятно, нормально. А у него — нет. У него всё идёт криво, будто с самого начала что-то сломалось и теперь не чинится. Он стоит на кухне, упёршись бедром в стол, и смотрит на чайник, что начинает шуметь, едва заметно подрагивая на плите. Внутри — вода, доведённая до предела, как и он сам, и это сравнение приходит слишком легко и очевидно, чтобы его игнорировать. «Может, вылить всё на руки?». На те самые, что совершали непотребства в туалете, запиравшись, как какая-то крыса. Потому что невыносимо смотреть на лучшего друга, на то, как тот переодевается, как смеётся и шутит с остальными. Двигать ладонью по всей длине, доводить себя до пика снова и снова, а потом сходить с ума. Не буквально, конечно. Такое нельзя передать одним простым ощущением, оно сохраняется в каждой мысли, в повышенном сердцебиении, в треморе. Всё доводит. «Может, всё-таки вылить?». Ведь так станет намного проще, удастся переключиться с моральной боли на физическую. Перед глазами всплывает школьный коридор. Как тот смеётся, запрокидывая голову, как проводит рукой по волосам, случайно касается плечом. Случайно. Конечно, иначе нельзя, было бы неправильным. И Валя тоже делает вид, что это просто дружба, дружеская близость, просто… нормально. Только потом остаётся один и не может перестать думать. Не может перестать прокручивать, дорисовывать, додумывать то, что даже в голове звучит неправильно. Грязно, отвратительно, непристойно. Его тошнит не от самих мыслей — от себя. От того, что именно он так думает, что именно ему это нужно. Чайник шипит громче. Пар поднимается вверх, расплывается, заполняет пространство, делает воздух влажным и, кажется, чуток тяжёлым. Дышать становится сложнее, или это просто мерещится. «Все мужчины — потребители». Голос матери звучит устало, с каким-то привычным разочарованием, как если бы она давно всё поняла и просто смирилась. «Все одинаковые». Тогда он кивал, соглашался, не задумываясь. Так проще, всегда будет проще соглашаться, но испытывать тягу до последнего. А потом отец. Жёстче, чётче, без грани сомнений. «Такие — мусор, грязь под ногтем. Их надо истреблять». Тогда это звучало как истина, как что-то неоспоримое. Как правило, по которому живут и раньше тоже жили. И если соединить одно с другим — получается он. Идеально, прямо по формуле. Ошибка. Пальцы сжимаются сами, ногти впиваются в кожу, словно это может хоть как-то вернуть контроль. Не получается. Мысли всё равно лезут. Образы — тоже. Он закрывает глаза — и становится только хуже. Друг бы посмеялся, в очередной раз потянулся обнять или шутя хлопнуть по плечу, а Валя бы улыбался, как последняя девчонка, получившая комплимент. Как будто всё это происходит на самом деле, а не только в голове. Чайник начинает свистеть. Резко, пронзительно, почти истерично. Этот звук давит, режет, не даёт сосредоточиться, но и не отпускает. Валя смотрит на него, не моргая, и вдруг ловит себя на странной мысли: внутри сейчас так же. Так же кипит, давит, ищет выход. Он тянет руку вперёд не сразу, сначала просто ближе. Чувствует тепло, потом жар. Кожа реагирует мгновенно, но он не отдёргивает. Смотрит, наблюдает. Как будто проверяет, где проходит граница — между «терпимо» и «мучительно». Между тем, что можно вынести, и тем, что уже нельзя. Если больно — значит, это реально. Если реально — значит, это не просто «перерасту». Если не перерасту… тогда что? Губы сжимаются сильнее. В голове пусто и одновременно слишком шумно, хочется выдрать это из себя. Выжечь, убрать, стать нормальным. Как все. Чтобы не было этих мыслей, этих реакций, этого липкого, мерзкого ощущения внутри. Рука всё же дёргается назад — рефлекторно, резко, якобы тело решило за него. Он делает вдох, как можно более глубокий, почти болезненный, и на секунду закрывает глаза. Ничего не изменилось, с детства рождён некой ошибкой. Ни внутри, ни снаружи — не изменится со временем. Таких стоит истреблять, ведь они простая грязь под ногтём. Только стало чуть яснее: это не случайность. Не «просто период», не ошибка, которую можно исправить, если постараться сильнее. Это он. И от этого хочется вывернуться наизнанку. Сейчас. Так странно. Почему вспоминался именно тот вечер? Потому что на душе Вали нечто схожее. Он целовал того, к кому уже не понимал, что конкретно испытывает. Это ведь любовь, это их маленький рай. Да, с разрушениями, но рай, что должен притягивать к себе, а не отторгать. Ночью не мог нормально спать, пробуждался от малейших шорохов, ветра, очередных криков где-то вдалеке. Вечно наклонялся ближе к Фимке, дабы потрогать лоб, послушать дыхание. Он устал наблюдать, устал от своей паранойи. Её нельзя охарактеризовать чем-то конкретным, она просто есть. Она сводит с ума и не позволяет мыслить нормально. Да, температура повышенная. Да, чёрт его дери, снизилась концентрация внимания и появилась раздражительность. Это похоже на некий посттравматический синдром, на обычную лихорадку, которую можно всего-навсего перебороть, дать время. Тогда по какой причине на сердце будто кошки скребутся? Он не понимал и не желал понимать. Всегда выгоднее существовать в неведении, нежели страдать похлеще пущего. Лучше ощущать на себе его прикосновения и дальше, поддаваться навстречу, как ласковый котёнок. Самый верный, несомненно лучший и незаменимый. — Выспался? Выйдем сегодня за едой? — слышать столь бархатные нотки голоса на ухо, обвить тело руками и ногами. — Угу.. выспался, выйти тоже не против… Ну, иди сюда, а… Прижаться так близко, как только будет возможно. Когда Серафим наконец обнял в ответ и оставлял россыпь поцелуев по плечам, ключицам — Понамаренко поддавался навстречу каждым ласкам, каждому влажному следу на своём плече. Закинуть голову повыше, открывая доступ к эрогенным зонам. Прикрывать глаза от высшей грани наслаждения, тихо мычать. Это странно, наверное, но, признаться откровенно, блондин тоскует по полноценному сексу. Не прикосновения к паху, не прелюдии, а так… как было до начала апокалипсиса. Странно, возможно, что первой идеей возникло поискать в разграбленных магазинах лубрикант и презервативы. Они ведь вряд-ли кому-то нужны? Должно сохраниться хоть что-то, хотя бы одна упаковка — и славно. А пока довольствоваться малым. Укусам в зоне шеи, прижатой коленке к паху. Тереться о неё, позволять себе становиться развратным, готовым к любым быстрым удовольствиям. Так неряшливо тянуться снять с партнёра кофту, продолжать тереться и шептать различные непристойности. — Ты хочешь? — в ответ на подобный глупый вопрос от Белова начал только активно кивать головой в знак согласия. В очередной раз быть прижатым к кровати, постепенно раздеваться. Сначала футболку, за ней — нижнее бельё вместе с штанами. Лицезреть чудесный вид, нагое тело возлюбленного, череда нескончаемых касаний к каждому сантиметру. Вздыхать от шёпота на ухо, забываться в ощущениях. Вздрагивать каждый раз, когда рука проведёт по основанию полового органа, но продолжать. Даже если за пределами дома истошно кричат, даже если ничего никогда не будет иметь такого веса и ценности. Смыслом жизни является один Серафим, сутью бытия являются одни лишь эти отношения. Они важны, они идеальны. Резко шикнуть от чрезмерно сильного укуса в шею, от того, что прикосновения приобретали более грубый оттенок, неподходящий. Раньше бы принесло удовлетворение, но сейчас ситуация досконально отличается. — П-подожди, Фим, погоди, — понимать, что любимый не слышит, только душит сильнее. И осознавать для себя где-то внутри, что становится далеко не приятно, а страшно. Пытаться отстраниться, толкаться ногами, но в ответ испытывать одну только ещё более сильную хватку к шее. Дышать совершенно нечем, на плече расползается синяк от недавнего укуса с характерным следом зубов. Паника плавно, мучительно медленно накрывает с головой, аж от твёрдости осталось одно воспоминание. Как можно испытывать возбуждение, если удушье приобретает именно жестокие нотки, а не эротические? Удар кулаком куда-то в зону живота ощутился не то, что неожиданно. Он уничтожил. Не физически, понятное дело, но морально. Волна боли заставляла глаза начать слезиться, аж рефлекторно пнул ногой со всей силы, дабы выиграть хоть немного времени и отползти в сторону. Вжаться в угол, прикрываясь одеялом и остатками разбросанной одежды. Стараться отдышаться, активно глотая крупные волны воздуха. Шея чуть ли не фиолетовая, ломит невыносимо. Живот побаливает и отдаёт ноющей болью во все внутренности. Думается, впервые за всё время Валя смотрел на шатена с таким страхом в глазах. Животным, как загнанный в угол зверёк. — Валь, блять… прости, я увлёкся. Я не хотел, не.. блять… Серафим будто потерял власть над собой, на короткий промежуток, что, по итогу, образовал пропасть намного более крупную, чем всё до этого. Руки тряслись, и взор падал на них, как на монстра, неосознанно совершившего ошибку.

***

День расползался по пространству вязко, будто его варили на медленном огне и забыли снять. Свет ложился неровными пятнами, цеплялся за стены, за разбитые окна, за их лица. Воздух стоял плотный, несвежий, с привкусом пыли и чего-то сладковато-прелого, от чего хотелось чаще сглатывать, но это не помогало. Мысли не отпускали, а тишина мерещилась всё более угнетающей. После всего произошедшего утром — так и не обменялись ни единым словом. Молча завтракали, молча собирали ножи и самодельные бомбы. Одевались, соответственно, в идентичной гробовой тишине. Выйти из дома-то решили только из-за того, что ранее договаривались. Валентин шёл позади, не потому что выбирал — просто так сложилось, так было всегда. И сегодня подобное сыграло на руку, ведь не было ни малейшего желания держать друг друга за руку или касаться плечами. Тело содрогалось тревогой от одного упоминания даже столь маленькой близости. Впереди — Серафим, ведущий, уверенный, читающий пространство быстрее, чем успевала оформиться мысль. Только сейчас в этом «всегда» регулярно существовала трещина. И ему тоже было легче идти впереди, не думать о Вале. Почему? Всё просто: совесть сгрызала сильнее, чем всё побочное. Ему было жутко от себя, от желания убить человека, что заставлял сердце биться быстрее, неминуемо ускоряться. Белов взял паузу у поворота между домами. Резко не остановился, всего перестал идти, наподобие кто-то выключил в нём движение. Не присел, не наклонился, не скользнул взглядом по тёмным проёмам. Стоял и смотрел в стену напротив, не моргая дольше, чем это выглядело естественно. «Он больше не хочет говорить со мной?», «теперь останется холод?». Валя замедлился следом, ведь брать на себя инициативу не желалось. Сердце сжалось не болью — предчувствием, липким и холодным. Зачем прожигать в стене дыру, если можно лучше взглянуть в глубину проёма? — Фим… — нарушить тишину первым, поскольку на подкорке сознания стали понятны планы партнёра. — Подожди. Ответа не последовало сразу, секунда, ещё одна. Только потом Серафим повернул голову. Медленно, как если бы звук дошёл до него с задержкой. Взгляд скользнул мимо лица, не зацепился, и лишь затем сфокусировался. Всё внутри свело от простого голоса Валентина, от ощущения своей неспособности доставить защиту. Он сам опасен? С ним плохо? Нельзя было знакомиться, от похожего всем хуже и менее безопасно. Свести друг друга с ума одним существованием, одним пониманием большинства граней сознания. — Чего? — голос ровный, но что-то в нём смазано, как испорченная запись. Например, пару месяцев назад находили такую. На ней были старые записи с короткометражным кино, посвящённым, кажется, какому-то мультфильму. Это так странно, раньше никогда не стали бы смотреть нечто со столь низким бюджетом и рейтингом, но, увы, из-за скуки пересматривали её до той поры, пока запись просто не перестала работать, а экран потух. Было в этом нечто интересное, лежать в обнимку внутри случайной полуразрушенной квартире, утыкаться друг другу в шею и целовать в щеку, пока малюсенький экран проигрывал сменяющиеся картинки. Даже все диалоги между персонажами выучили наизусть, прокручивали в голове, когда запись окончательно вышла из строя. — Поворот, ты не проверил. Обычно на этом месте было бы раздражённое «знаю», короткий кивок, движение. Любая реакция, вписанная в их ритм. Кудрявый неконтролируемо нахмурился, ему надоела чрезмерная опека. Всё не то, всё вечно не так. Пусть сам тогда всё смотрит, проверяет и анализирует, в чём проблема? Неужели настолько сложно хоть на короткий срок включить мозги и прекратить тыкать носом в несуществующую проблему? Провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть невидимую грязь. И сделал шаг вперёд, просто шаг к тому самому проходу. Не проверил? Не посмотрел? Хорошо, значит войдёт внутрь, потрогает каждую стену, разбудит всех заражённых, чтобы убедиться, что они там однозначно есть и только потом пойдут дальше. Сука, как же это всё уже надоело, абсолютно по горло. Валя перехватил его за запястье резко, сам не рассчитывая силу. Действовал на автоматизме, волнение, вне зависимости от обиды, брало вверх. Это его Серафим, его любимый и милый мужчина. Да, с качелями. Да, с тараканами. Но его же… — Стой, — кожа под пальцами обожгла. Не тепло, а некий перегрев, как у механизма, работающего на пределе. Понятно, придётся поискать медикаменты в ближайших аптеках, вдруг встретятся. Шатен вырвался так грубо, как только мог. Жёстко, быстро. Он не знал, что конкретно выводит из себя, что именно так злит — навязчивость или ощущение, что Валя прав. — Не начинай раньше времени, я схожу и проверю. — Я не начинаю, — голос у Понамаренко стал ниже, в некоторой степени строже. — Ты не смотришь по сторонам. Это опасно. Пауза повисла тяжёлым слоем, напоминающая подгоревшие блинчики. Странные сравнения, но и день… выходил сумбурным. Мужчина уставился на него, и на долю минуты бессодержательного пространства — пустота. Не злость, усталость, а кромешное отсутствие. Как если бы он не узнал, кто перед ним. Точно ли это тот человек, что некогда клялся в любви? В защите и верности духовной? Затем всё резко вернулось на прежние круги, незабытые всем второсортным. — Я знаю, что делаю, — искренне, с ноткой глубины. Взгляд куда-то в сторону отвёл, чтобы найти в себе силы собраться, продолжить говорить, глаголить некую истину. По крайней мере, таковым всё считал шатен. Несомненная правда, имеющая вес и значение. — Ты… — он запнулся, сжал челюсть. — Ты просто накручиваешь себя. «Ты» прозвучало странно. Например, появились догадки, что слово пришлось вытаскивать. Валя это услышал, заметил и, честно, мириться не планировал. Всё скопилось, скомковалось в один шар, собирающий в себе одно нескончаемое разочарование. В этот момент внутри щёлкнуло осознание окончательно, что Фима маловероятно будет его слушать хоть однажды. Он будет упёрто стоять на своём, верить в верность. А Понамаренко с этим что делать? Молчать? Сглатывать гордость вновь и вновь? Надоело. Ради чего? Просто… ради чего? С Фимой происходит что-то опасное, да и, если не физическое отклонение, то ментальное однозначно хранится. А оно, как нам известно, в некоторых случаях может быть страшнее физики тела. Обыкновенный вывод, складываемый внутри на протяжении уже длительного времени. Блондин замечал медленное гниение, начинающееся со смены питательных привычек, а заканчивая — этими вечными задержками в реакции. Хотя… наверное, правильнее будет сказать, что изменения начались ещё во времена знакомства. Они встретились неправильно, не оправились от травмы и лечили компанией друг друга душевные раны. Шорох слева разрезал тишину, вызволил наружу из каждой мысли, каждой эмоции, доходящей до дискомфорта. Валя повернул голову раньше, чем понял это. Движение в тени, слишком близко и быстро, становится наиболее громким. Тот самый истошный крик, всепоглощающий, наполненный хрипотцой. Заражённые чем-то схожи с животными тем, что издают звуки для привлечения «сородичей». Может, даже умеют переговариваться между собой за счёт этих криков? Было бы иронично, поскольку гортанный шум преследует регулярно. Толкнул Серафима в грудь скорее на уровне инстинктов, отбрасывая назад. Бесспорно, какими бы не были обиды — он ему дорог. — Назад, говорил же тебе! Я говорил! Фигура вывалилась из-за угла — резкая, ломаная, с хрипом, что ударил по ушам. Белов дёрнулся к ножу излишне поздно, рука сорвалась, движение вышло кривым, лезвие только чиркнуло воздух. Он промахнулся. Сука, промахнулся. И от подобного на душе становилось более отвратительно, промахнуться в условиях потенциальной опасности, когда с минуты на минуту может появиться толпа мертвецов — дело ужасное. Сейчас, по-хорошему, надо бы бежать как можно дальше, в противоположное направление, а не переминаться с ноги на ногу. Не думать, не допускать мыслей. Только холодный разум может добиться желаемого результата, эффекта и, в некоторой мере, успеха. Валя не думал, с горем пополам переборол себя, поставив первостепенным устранение проблемы и образовавшейся опасности. Схватил с земли кусок арматуры, шагнул вперёд, вклиниваясь между ними. Удар в плечо, и брызги чёрной жижи стремительно пробирались наружу. Ещё в шею, вспоминая то, как именно Серафим душил его днём, только теперь оставлять удары, не щадить. Чем быстрее, тем более безболезненно, если мертвецы сохраняют хоть каплю чувствительности людской. Металл глухо ударялся о плоть, вибрация уходила в ладони, руки дрожали, но он не останавливался. Заражённый дёргался, шипел со злостью, но не падал. — Фим! Голос сорвался, потому что становилось страшно за себя и за возлюбленного, за то, что может не успеть. В такие моменты каждая секунда может сыграть роль, может стать решающей, но Серафим… стоял вроде близко, в каком-то полушаге, но смотрел не туда. Взгляд его не цеплялся за происходящее, не цеплялся за всё то, что имеет важность. Как будто он выпал, исчез с лица земли, и находился далеко не здесь, далеко не в этом необходимом мгновении. — Серафим! Резче, как можно более жёстче, чтобы сработало. И эффект всё-таки пошёл, это помогло. Он резко вдохнул, словно наконец вынырнул из воды, рванулся вперёд. Нож вошёл точно в шею, резанул плоть глубоко, образуя кашу из мертвечины, отвратительной вони гниения, постепенно пропитывающей собой всё окружающее и затмевая остальные запахи. Тело наконец обмякло, а тишина рухнула обратно, та самая тяжёлая, оглушающая, нарушенная одним единым учащённым дыханием и биением сердца, слышимым в ушах. Валя стоял, тяжело дыша, пытаясь всеми силами исключить дрожь в теле, во внутренностях. Пальцы сжимали арматуру так, что сводило кисти. Сердце било в висках, в горле, в груди — одновременно, не давая собрать мысль. Он медленно повернул голову, вглядываясь в умиротворённое лицо шатена. Оно было наполнено… наслаждением? Это нечто из грани пугающего, наравне с заражённым. Как если бы он чувствовал его на эмоциональном уровне, на чём-то глубже, что не было исследовано или поймано с корнем. Серафим смотрел на тело, не моргая и только приподнимая уголки губ в улыбке, потом на него. Долго, бессмысленно долго. И снова. По кругу, по длительному кругу этот короткий провал. — Ты… — начал Фима, но замолчал, нахмурился. Не понимал, с чего стоит начать. Давить? Спросить про состояние? Уточнить про все внутренние ощущения? А может, пора о бедствие подумать? — Я… что? — тихо, с явной осторожностью. — Ты… — повторил он, за исключением того, что каждое слово ускользало, не получалось сформулировать насущное. — Ты зачем… Валентин оборвал, резко выдохнул. Зачем? Серьёзно? Может, действительно пора о себе немного подумать? Ни благодарности, ни объяснений. Какого чёрта он бесконечный период молчит? Почему душил утром, почему ведёт себя так необъяснимо в последнее время? Много вопросов, не собирались они в один конкретный. — Блять, — Валя сделал шаг ближе, медленно и с прежней осмотрительностью. Как к чему-то, что может сломаться в считанные мгновения. — Ты меня не узнал. Не вопрос, не уточнение. Факт, что убивал и разочаровывал, бил в само сердце, в душу. Как удар лезвием ножа в спину, как нечто… отвратительно липкое. Фимка поднял взгляд, на этот раз сразу и с первого раза. — Что за хуйня? Конечно узнал, — так быстро, тем самым подтверждая наиболее жуткие опасения. — Не неси бред. — Ты завис, постоянно зависаешь, Фим. Я же вижу, всё нахуй вижу, — голос спокойный, почти пустой. — Прямо сейчас. И до этого. Ты не проверил поворот, ты не услышал звук. Пауза вышла такой напряжённой, что даже смотрели друг на друга с неприкрытой злобой, с желанием защищать свою точку зрения, не имеющую ни подтверждений, ни опровержений. — Ты промахнулся, даже дверь не проверяешь утром и ночью. Тишина со стороны любимого натянулась до предела, как оголённый заряженный провод. Серафим шагнул ближе к Валентину, вставая с ним рядом довольно резко, даже непомерно. Пальцы впились в его плечи и сжали до боли, особо неприятно скорее было от того, что именно в это место укусил, отчего надавливал прямиком в зону синяка. Необходимо делать больно? Зачем? Валя любит нежность. — Хватит, — с давлением, заметным невооружённым глазом. Оно проявлялось в тембре голоса, в горящих глазах. — Я сказал, всё нормально. — Это не нормально, — спокойно, без повышения голоса. Понамаренко понял для себя, что сейчас двоим одновременно переходить на повышенные тона будет рискованно, лучше отдать все силы на успокоение поверхностное. Они стояли фактически вплотную, вблизи это ощущалось сильнее: жар от его тела, напряжение, сбитое дыхание. И под этим — чуждое. Серафим смотрел, пытался удержать что-то внутри, собрать себя обратно по кусочку. Не получалось, ведь на какой-то момент его снова повело в сторону. Белов неосознанно стремился туда, в глубину прохода, ближе к темноте. Всем нутром желалось домой. Как нечто паранормальное тянет туда, но только не оставаться стоять рядом. Валя увидел, всегда видел. — Фим… — стараться быть мягче, быть его ласковым котёнком, самым лучшим. Пусть погладит по голове, похвалит, прижмёт к себе ближе. — Скажи честно. Тебе плохо? Тишина долгая, он отвёл взгляд, сжал челюсть настолько, что аж жевалки зашевелились. — Я… — запнулся. — Я справлюсь. Это не ответ, а косвенная попытка перевести внимание. И оба это понимали. Валя медленно поднял руку, коснулся его щеки. Не в качестве проявления ласки, а как проверка. На улице прохладно, дует ветер, отчего, по сути, щека должна быть прохладной, но кожа оказалась горячей. Далёкой от нужной температуры. Серафим на данное действие замер, не понимал, как реагировать. Потом стремительно перехватил его запястье, сжал всё с той же силой. — Не смотри так. — Как? Что опять тебя не устраивает? Я не понимаю, Фим… я не понимаю тебя, как мне относиться… что мне делать? Пауза оказалась не короткой, не обычным фрагментом, который в скором времени перекроется. Он не ответил, только пальцы разжались, но спустя время. Валя не убрал руку мгновенно, задержался на пару секунд, далее всё же опустил. Внутри стало… холодно, как огромная дыра, вызванная не страхом, нет. Пониманием того, как всё стремительно падает ниже и ниже, если ничего не менять — будет хуже с каждым разом. — Пойдём, — произнёс кудрявый уже спокойно, собранно. Однако это «спокойно» досконально не было прежним, для Вали означало лишь очередную короткую пропасть. Он развернулся первым и пошёл, даже не оглядываясь на блондина. Шаги стали чётче, увереннее, словно тело само пыталось всеми силами доказать, что всё как прежде, всё нормально. Без обсуждения, разрешения. Валька остался стоять на месте. На долю распада дольше, только осознав свою пассивность… двинулся следом. Каждое действие, грубое слово, задержка, простые редкие фразы или отсутствие малой благодарности — били сильнее, чем вся мрачность окружающего города. Как точка кипения, что терпит, терпит, терпит… но рано или поздно не выдержит. И взрыв нельзя будет потушить простыми объятиями и поцелуем в лоб.