Вирус.

Дом встретил их тишиной, такой привычной, что от неё начинало подташнивать. Не той, что успокаивает, а той, что давит изнутри, в ней что-то пряталось, просто пока не решалось выйти наружу. Дверь закрылась за спиной с глухим стуком — Валя сам проверил, дёрнул ручку дважды, потом ещё раз, в душе от этого зависело нечто большее, чем просто безопасность. Щель у окна осталась прежней, свет всё так же просачивался внутрь узкими полосами, ложился на пол, на стены, на их лица. Ничего не изменилось. Абсолютно ничего. И всё же — изменилось всё. Странное чувство: не понимать причину всех тех изменений и, вместе с этим, догадываться, но бояться узреть истину. Они разошлись по комнате почти сразу, не сговариваясь. Не было ни привычного касания плечами, ни короткого взгляда, ни даже раздражённого вздоха. Просто… каждый занял своё место, как если бы так и должно быть. Как если бы так было всегда. Расстояние увеличивалось, не физическое, а именно моральное, всё больше давящее, разрушающее изнутри. Как мечтается прыгнуть выше, как хочется узреть нечто высшее, не дозволенное всем людям. Валентин всегда испытывал нечто подобное с партнёром — прыгать выше головы, испытывать свою необходимость. Да, возможно, имеет минусы в форме регулярной неспособности брать ответственность или мыть полы до идеала, но всё же… он понимал, что в нём нуждаются — и это грело изнутри. Серафим прошёл к столу, остановился у него, опёрся ладонями о поверхность. Постоял так пару секунд, глядя куда-то вниз, не фокусируясь ни на чём конкретном. Пальцы медленно сжались, разжались. Потом он потянулся к одной из банок, взял, покрутил в руках, поставил обратно. Взял другую. Замер. Постоянно одни и те же действия, всего лишь с разницей во времени. Это нормально, когда заняться больше нечем. Хочется разговоров, смеха, музыки. Хочется заткнуть уши наушниками и слушать идеальные для самого себя ноты, аж мурашки бы по телу пошли. Музыка ведь, в конце концов, раньше окружала повсюду. Взять те же самые концерты в центре города, построенные на громких хлопках, криках, толкающих друг друга плечами людях. Всё всегда было идеально, всё притягивало. А сейчас этого нет. И остаётся лишь крутить банки в руках, вчитываться в стёртый состав, что, кажись, выучен наизусть. Валя наблюдал краем глаза, не позволяя себе смотреть в упор. Не сейчас, не после всего. Почему вовсе решил выйти из спальной комнаты? Не было ответа, только некое подсознательное желание проконтролировать ещё раз. Вдруг партнёр покончит с собой? Вдруг он уйдёт? Любая гордость отодвигается на задний план, если это связано с возлюбленным. С самым близким, необходимым. И, одновременно, он не мог позволить себе подойти ближе. Не после того, как страх успел укорениться где-то глубже, чем разум. Он снял куртку, аккуратно повесил её на спинку стула, хотя раньше мог бросить куда попало. Руки двигались механически, почти правильно. Слишком правильно для человека, что, чаще всего, просто забивает хер на расположение вещей в доме. Как будто блондин подсознательно цеплялся за простые действия, чтобы не думать о сложном. Потому что сложное — это мыслительные процессы, а они, увы, до хорошего доводят не всегда. Иногда лучше сосредоточиться на мелочах и дать себе время остыть, нежели бежать за быстрыми эмоциями. Маленький рай. Так желается вернуться в него, окунуться с головой раз и навсегда. Воздух в доме был тяжёлым. Тепло от вчерашнего огня, регулярно горящего ежедневного, дабы не замёрзнуть насмерть и не отдаться в заболевания. Без медикаментов даже простая простуда станет мучительной, потому что хочется спать, пить больше жидкости и мечты о парацетамоле становятся излишне болезненными, хотя, казалось бы, это простые мелочи. Так вот, вернёмся к сути, тепло в помещении всё ещё держалось, но теперь оно не грело — липло к коже, вызывало желание отстраниться, вдохнуть глубже, но глубже не получалось. Горло пересохло. — Воды… — пробормотал Валя скорее для себя, чем для него. Ответа не последовало. Только лёгкое движение со стороны стола, как если бы звук дошёл мгновенно, но человек не мог досконально принять его вовремя, пропускал мимо ушей и сосредотачивался немногим позже. Серафим чуть повернул голову, но не до конца, не глядя, просто обозначая, что услышал. Или сделал вид. Как теперь подобное расценивать? Всё тяжело, как крутить кубик-рубик в руках, но не иметь возможности собрать его быстрыми движениями пальцев. Валя подошёл к канистре, открутил крышку. Плеснул немного в кружку божественной жидкости, поднёс к губам. Вода была тёплой, противной, но он сделал несколько глотков, не морщась. Проглотил. Ещё пару раз. Лишь бы занять рот, лишь бы не говорить. Сзади раздался тихий стук, металл о дерево. Он обернулся не сразу, ведь было страшно. Всё в шатене выводило на страх, а отвратительное ощущение в зоне шеи — добивало сильнее. Серафим стоял у стола всё в той же позе, только нож теперь лежал рядом, чуть сдвинутый в сторону. Как он оказался в руках — Валя не заметил. Не услышал, просто… появился. Ранее, во времена конфетно-букетного периода, лезвие проникало в плоть с особым рвением. Потому что шрамы… это следы любви. Их желается трогать спустя время, понимать, что они остались от близкого себе человека. От самого важного, неотъемлемо нужного. Как он бы проводил этим лезвием по внутренней стороне бедра, медленно выводя своё имя. Как слизывал бы кончиком языка мелкие капли крови, при этом томно всматриваясь в глаза. Глубокие, тёмные, словно бездна. Пауза не занимала много времени, всего-то пара секунд или чуть дольше. Фима смотрел на этот нож так странно, пытался вспомнить, зачем он вообще нужен. Пальцы зависли в нескольких сантиметрах от рукояти, не касаясь. Не двигаясь от слова совсем. Нож в нынешних реалиях требуется использовать по трём основным причинам: 1. Открыть железную банку; 2. Отковыривать от поверхностей следы грязи, если они особо плотные; 3. Использовать против заражённых или людей, относящихся с осторожностью. — Фим, — подошёл ближе, коснувшись пальцами напряжённых плеч. Какая ещё гордость? Её не может быть, если партнёр подвластен посттравматическому синдрому, если ему совсем в тягость. Валя понимает, всегда бы понимал и не мог обвинять. Да, ему страшно. Да, сами пальцы подрагивают, но всё равно… хотелось показать, что он рядом. Что он не обижен. Реакция пришла не сразу, сначала вдох — резкий, словно он вынырнул из глубокого океана. Потом моргание. И только далее взор, наконец зацепившийся за лицо, а рука накрыла чужую, поглаживая в ответ. Даже как-то… уголки губ приподнялись в эдакой улыбке. — А? — коротко, с той самой уловимой хрипотцой, идентичной раньше не было. — Ты… — Валя запнулся, слова напрямую расплылись и не получалось их правильно сформулировать в цельное предложение. — Ты что делаешь? Взгляд Фимки скользнул вниз, к ножу, потом обратно. Лицо на секунду стало пустым, совершенно. Как в истинные моменты бессмысленных вопросов, потому что смысла не было ни в чём. Он терялся в омуте идей, навязчивых мыслей и всех тревог, бушующих в сердце. — Ничего, — ответ прозвучал достаточно резко, чем-то напоминало маленьких детей. Оплошали и теперь прячут нечто важное от родителей, только бы те не заметили сломанную кружку или двойку в дневнике. — Просто… проверяю. Проверяю… Это слово повисло в воздухе, не находя себе места. Раньше «проверяю» означало действие, чёткое, выверенное, с результатом. Сейчас — просто звук, от которого не менялось-то фактически ничего, ведь проверять нечего, Понамаренко уже всё сделал ранее. И дверь, и щели, и работоспособность холодного оружия. Валя кивнул медленно, пытаясь сделать вид того, что принял ответ за искренность, хотя внутри всё сжалось. После чего отстранился, поставил кружку на стол и остался стоять поблизости. Не вплотную — на расстоянии вытянутой руки. Достаточно, чтобы чувствовать тепло чужого тела, но не касаться. Не сейчас, может, как-нибудь позже ещё разок погладит, прижмётся губами к желанному телу. Белов же… отвернулся первым, этого расстояния оказалось чересчур много. Провёл ладонью по лицу, задержался на щеках, сжал пальцы сильнее, чем нужно. Выглядело это, по большей части, сомнительно. Он ощущал собственный жар, а головокружение не поддавалось контролю. Невыносимо, всё окружающее невыносимо. Плечи на секунду напряглись, потом опали. — Надо… — начал он и замолчал, не мог верно подобрать важные реплики. Валя ждал минуту, две минуты, но продолжения не последовало. Такая неловкая тишина, крайне своеобразная и дискомфортная. — Что «надо»? — всё же спросил, стараясь, чтобы голос звучал ровно и менее навязчиво. — Да ничего, — короткий ответ на идентичный вопрос. — Потом. Это «потом» уже было утром, днём, вчера и позавчера. Теперь снова. Валя не стал продолжать, только кивнул, как если бы это имело смысл. Как если бы «потом» действительно существовало в реальности, но его не будет. Надоело. Надоело повторяться, совершать одинаковые действия. Надоело идти по кругу и не замечать его конца или края. Надоело стремиться к высшему, когда оно дальше вытянутой руки. Он потянулся к одной из банок, взял её в руки. Металл холодил пальцы, немного отрезвляя. Открыл без спроса, без взгляда на Фиму. Ложка звякнула о край, во время стресса всегда хочется есть. Заедать, заедать, заедать. Тратить малые ресурсы на то, чтобы добиться минимальной реакции, чтобы ощутить необходимую почву под ногами. Раньше бы подождал, сейчас — нет. — Поешь тоже. Сколько ты уже не ел, Фим? — будничным тоном, более тихим и спокойным. Действительно, когда кудрявый вообще в последний раз ел? Серафим не ответил, не сразу. Намеренно проигнорировал или в очередной раз залипает — пока непонятно. Он стоял рядом, максимально близко, но при этом как будто где-то в стороне. Взгляд его на секунду зацепился за открытую банку, потом ушёл дальше, в никуда. Блондин всё чаще чувствовал себя пустым местом, на которое никто даже малейшего внимания не обращает. Грязь под ногтём, грязь на стене. Чем он лучше или важнее? — Не хочу, — наконец, всё-таки не игнорирование. Ура! Ложь. Почему опять она? Сколько уже, господи, можно? Валя видел. Видел, как тот не ел ещё утром. Как ковырялся, как смотрел в стол. Как сейчас отводит взгляд. Он не стал спорить, не хотел тянуть ещё большие проблемы. Только зачерпнул немного сам, поднёс ко рту. Проглотил, не чувствуя вкуса. Горло сжалось, но он заставил себя сделать ещё глоток. Тишина снова заполнила пространство, она отвратительная. Валя желал музыки, голосов или косвенного шума за окном. Не криков, конечно. Да и, ранее молчание хоть казалось адекватным, ведь они могли в любой момент начать обсуждать мелочи жизни, отдаваться в воспоминания. Эта была плотнее, тяжелее. И в ней что-то уже не просто шевелилось, оно медленно поднимало голову. Ложное спокойствие трескается не сразу. Оно не разлетается вдребезги — сначала идёт тонкой паутиной, почти незаметной, как, например, в дневнике появилась одна негативная оценка, которую можно игнорировать. Если не приглядываться и замазать штрихом. Валя пытался не приглядываться. Напряжение ведь не всегда плохое? Может, просто накручивает себя. Он всегда виноват, всегда плохой. Плохой сын, партнёр, друг и человек.

***

Утро выдалось тихим, непомерно тихим даже по их меркам, но это можно было списать на удачу — редкую, практически забытый привкус нормальности. Мятная жвачка, плавно теряющая вкус. Шатен сидел у стены, перебирая найденные вчера вещи. Пальцы скользили по упаковкам с антисептиком, ватными дисками, по лезвию ножа, по кускам ткани. Всё выглядело… правильно. За исключением этих повторяющихся мелочей. Только отныне медленно, с каждым днём всё медленнее. Так выглядит деградация, столь нежно касающаяся щёк, как шелест листьев и ветра за грязным окном. Задержка между касанием и осознанием. Между взглядом и действием. Как будто он не сразу понимал, что держит в руках, что именно проверяет и на чём искренне старается сконцентрироваться. Так выглядит потеря своей идентичности, своего характера. Валя стоял чуть поодаль, опираясь плечом о косяк, и наблюдал. Не в открытую — краем глаза, как всегда. Как будто случайно, как будто это не важно. Он устал, устал, устал. Сука! ОН УСТАЛ, ЕМУ НАДОЕЛО ХОДИТЬ ПО ЭТОМУ КРУГУ, НЕ СЛЫШАТЬ КРИКОВ ЗА ОКНОМ, НЕ СЛЫШАТЬ ГОЛОСОВ. Пальцы Фимы замерли на банке с антисептиком. Секунда, вторая, третья. Он смотрел на неё так, словно видел впервые. Лицезрел нечто чудесное, как явления из грани невозможного. — Фим… доброе утро, — тихо, с явной осторожностью. Никакой реакции, Понамаренко сделал шаг ближе. — Серафим, доброе утро. Тот вздрогнул. Резко, его выдернули из воды высокой температуры. Глаза моргали чаще, чем нужно, взгляд наконец сфокусировался. — А?.. — звонким голоском, вызванным запозданием. — Чего такое? Слишком поздно. Слишком пусто в этом «чего?». Валя почувствовал, как внутри нечто неприятно сжалось, пальцами деревянными сдавили сердце. Не больно, пока нет, но ощутимо. Как себя с ним вести? Как стоит выражаться? Это будто диалог в стену. Партнёр не слышит, не видит, не замечает и вечно задерживается в собственных реакциях. — Ты… завис, — попытался сказать более плавно и нежно. — Я тебя зову. — Да нормально всё, — тараторил одними губами, взглядом бегал от одних предметов к противоположным. — Задумался. Он отвёл взгляд, разговор уже закончен для Белова. Ведь эти малейшие диалоги не стоили даже секунды внимания. Раньше стоили. Раньше Серафим ловил такие вещи мгновенно — любые изменения, любые интонации. Сейчас… пропускал, словно часть его попросту не присутствовала. Намеренные попытки выстроить вокруг себя бетонные стены, сооружения. Валя кивнул, сделал вид веры. Не поверил, он не умеет верить на сто процентов, лишь на жалкие двадцать пять. Жара от тела ощущалась даже на расстоянии, сначала это тоже казалось мелочью. Ну, температура. Ну, стресс. Ну, организм сдал — бывает. Только пот стекал по вискам чаще, чем должен. Неограничено часто. И от него шёл запах, ещё более неприятный, нежели неделю назад. Всё можно было объяснить отсутствием воды, гигиены, но ведь здесь находилась вода, мыло для мытья тела. Зелёноглазка замечал, как партнёр моется. Так почему от него так пахнет? Это не лёгкие нотки пота, а нечто тошнотворное. Гниющее заживо. Стыдно признавать, но Белов подсознательно вызывал рвотный рефлекс. Возлюбленный сидел, упёршись локтями в колени, и медленно проводил ладонями по лицу. Снова и снова. Будто пытался стереть что-то невидимое. Кожа блестела от активного вырабатывания телесных выделений. Дыхание было тяжелее, напоминающее отдышку у собак. Пальцы… дрожали, как явный тремор, только на постоянной основе. Едва заметно, если не смотреть, но Валя смотрел. Он подошёл ближе, максимально бесшумно, и опустился рядом. Чересчур близко, именно вплотную, как раньше, когда просил близости или хотел ластиться. Проверить, убедиться, понять. Рука легла на запястье, сжала покрепче. И что с того, раз с такого расстояния рядом находиться невыносимо? Ничего, блондин готов потерпеть, пренебречь этим ароматом. Горячо, не просто тепло — жар, как от перегретого металла, желалось поскорее убрать руку. Пульс быстрый, излишне быстрый. При тахикардии даже, наверное, так не колотится. Фима поначалу послушно сидел смирно, спустя время уже, конечно, дёрнулся. Вырвался из охапки прикосновений к запястью, потирая его рукой — Не трогай, — сквозь зубы, с раздражением, не соответствующим ситуации. Валя замер. Потянулся поначалу ближе, чтобы потрогать снова. Доказать самому себе, что всё это всего лишь показалось. Он ведь не может быть настолько горячим, а сердце не может биться столь быстро. Такое невозможно, физически неоправданно. — Я просто… — Я сказал, не трогай, прошу тебя, — и последняя фраза сказана с явной дрожью. Серафим сам не понимал того, что с ним происходило. Это пугало. Остальные же фразы сказаны сильнее, жёстче. И это не легчайшее раздражение. Это было… защитное. Как если бы прикосновение причиняло дискомфорт или мешало. Понамаренко медленно убрал руку, начал потирать в ответ, как бы повторяя действия любимого. Кивнул. — Ладно, я не буду трогать. Тишина повисла между ними тяжёлой, липкой массой из нерешённых вопросов. Шатен снова провёл ладонью по лицу. Потом ещё раз, и ещё. Пальцы сжались в кулак, разжались, снова сжались. Дрожь стала заметнее. «— Прости меня» — но озвучить не мог, это было бы поражение. Подтверждение того, что ему нужна помощь, которую, вроде как, должен отдавать сам, а не просить.

***

Они вышли позже, чем планировали. Даже не знали того, ради чего выходить каждый день, для чего бросать взгляды на разрушенные здания и на всех мертвецов, брошенных посреди дорожных путей. Идти рядом стало… сложнее. Не физически, нет. Иначе. Серафим шёл впереди, как всегда. Чуть быстрее, сбегая от всех факторов разом. Заметно прямолинейнее, не проверяя углы так тщательно, по большей части даже не проверял ничего, упёрто проходя мимо всех магазинов, углов, переулков. Но главным оставался единственный его ледяной взор, что не цеплялся ни за что конкретное. Он скользил мимо, не мог сконцентрироваться и сосредоточиться на важных объектах, на том, куда стоило бы зайти, дабы поискать еды. Мир вокруг потерял чёткость, ценность, необходимость исследовать. Сотни раз всё пройдено, проверено. Ещё столько же — повторялось изо дня в день, до головокружения, до омрачения внутреннего. В какой-то момент, он остановился. Резко. Просто замер посреди двора, глядя на стену дома. Не на окно, не на проём. На пустую, облупившуюся стену. Валя остановился позади. Подождал минуту, две, пять, десять. Серафим не двигался, даже не моргал толком. Он внимательно смотрел на неё, на пустоту. — Фим… Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Ти-ши-на. ТИШИНА. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина… — Серафим. Он повернул голову медленно, по-привычному медленно. Взгляд прошёлся по лицу Вали… и остановился, но не сразу. Как будто собирал картинку по частям, по маленьким кусочкам пазла, что никак не хотел собираться в единый портрет. Как будто… не узнал. Это длилось не мгновение, а очередные несколько минут. Крошечные, если сравнивать с часом времени, верно? Почти незаметные, если сравнивать с воистину важными событиями, верно? Но этого хватило. Парнишка почувствовал, как внутри что-то холодное расползается по рёбрам. Как всё просто… теряется вновь и вновь, приобретает отголоски животного страха. Почему он его не узнаёт? Почему? — Ты чего, В-валь? — не имело смысла, всё ведь уже произошло. Голос нормальный, с уже существующими запинками, но это «ты чего»… не было тем же самым. Валя смотрел на него, а Фимка сквозил через. Один глядел дольше, чем нужно. Другой не всматривался вовсе, даже малость. — Ничего… — с разочарованием, с явным волнением. — Пойдём. Серафим кивнул, для него ничего не произошло. Он не смотрел на него секунду назад, не понимая, кто перед ним. Дрожь усиливалась, теперь уже не скрыть, когда он держал нож — лезвие едва заметно подрагивало, когда тянулся к двери — пальцы не сразу слушались. И пот, чёртов пот. Он стекал по шее, по вискам, пропитывал ворот. Серафим раздражённо вытер лицо тыльной стороной ладони. От него пахло всё сильнее, всё более невозможно. — Жарко, блять. На улице было прохладно, ветер холодный. Валя это чувствовал, потому что ему желалось укутаться в нечто тёплое, а не стягивать куртку и отдышиваться. — Угу, — только и ответил. Смотрел, считал каждое движение, каждую паузу, мимолётный момент, когда тот залипал. На нож, на стену, на собственные руки. И самое страшное… на него. На того, кому клялся в любви. Эти короткие провалы, когда в глазах не было узнавания. Только пустота, и потом — резкий возврат. Для мужчины ничего не случилось, для него это вечно нормально. — Не смотри так, — вдруг грубо прозвучало впереди. Валя моргнул, не сразу успел осознать очередную проблему в себе. — Как? — Вот так, — импульсивно, с нажимом. — Как будто я… Он замолчал, не договорил. Не смог, потому что сам не понимал. Валя сделал шаг ближе аккуратно, осторожно, как к зверю, который может укусить. Рука поднялась неконтролируемо сама к щеке, дабы проверить, подтвердить или успокоить себя внутри. Жар. Ужас в том, что он становился сильнее, чем утром в сравнении. Серафим замер на лёгкое мгновение, как и… всегда, всегда, всегда. Потом резко перехватил его запястье, сжал сильно. И это тоже ожидаемо, выучено. Плавно сходить с ума, медленно тонуть ниже, ниже, ниже, ниже. — Хватит. Тишина, Валя не вырывался. Смотрел прямо в глаза. Что именно «хватит»? Хватит накручивать себя? Хватит бояться? Хватит не понимать? Что именно? Усталость… как же хочется закрыть глаза и исчезнуть. Задержать дыхание и стать невидимым, бежать дальше, дальше, дальше. Забывать его голос, руки, дыхание, запах. Забывать себя. — Ты меня не узнаёшь иногда. Не вопрос, а истинный факт, после которого последует очередная длинная пауза. Так и произошло. Далее Серафим посмотрит в ответ, в его взгляде мелькнёт нечто несвязное. Наверное, напоминающее страх, злость и пустоту одновременно. Он попробует отрицать, искать доводы, подтверждающие лишь его собственную позицию. Серафим смотрел в ответ, и в этом взгляде мелькнуло что-то… неоформленное. Страх? Злость? Пустота? — Чушь, — ответил тот. — Нормально всё. Обыкновенно быстро, привычно с ноткой грубости. Пальцы разжались, но не сиюминутно. Валя опустил руку, и внутри окончательно что-то встало на место. Не надежда, не отрицание. Отвратительное понимание, что сковывает все конечности. Это уже не «устал», не «перегорел», не «просто стресс». Это лезло наружу физически, необратимо. И самое страшное — оно уже добралось до головы. Он смотрел на Серафима, на того же человека, которого любил и хотел. С тем же голосом, с теми же руками. И одновременно — уже не совсем того. И это «не совсем» росло излишне быстро, быстро, быстро, быстро. — Прекрати, прошу тебя. Я уже не могу так, Фима. Я не могу больше что-то себе надумывать, не могу бояться находиться рядом. Мне страшно, понимаешь? Я тебя раздражаю, мешаю, тебе вечно всё не нравится. Вечно! — голос срывался на истеричные нотки, на нечто чересчур долго сдерживаемое. И Фима вновь молчал. Молчал, молчал, молчал, молчал. — Покажи мне руку, Фим. Просто покажи мне, блять, свою руку. Был ли Валентин хоть однажды настолько эмоционален? Нет, он чаще промолчит, чем сделает нечто в открытое. Он чаще скроет, лишний раз подстроится, но заметив ещё одну паузу, ещё одно игнорирование в пару минут… Не выдержал. Схватил Белова за ту самую руку, что поцарапали ножом несколько дней назад. Не спрашивал ни разрешения, ни одобрения. Он действовал именно так, как чувствовал, как считал истинно правильным. И от этого стало хуже. Лучше бы не смотрел, лучше бы забил и пустил на самотёк. Сорванный лейкопластырь, брошенный куда-то на землю. Зрачки расширились, были готовы… забыть эту картину. Оно гноилось. Вокруг кожа приобрела тёмные оттенки и вены стали более выпуклыми, яркими. Не такими, какими бывали у здоровых людей. Не такими, какими должны быть. Отсюда все те эмоции, раздражение, деградация. Отсюда вся тревога, все страхи. Это означало конец. Это означало, что не будет домика в лесу с фермой. Это смерть. — Ты зара… заражён? — ему не верилось, он не хотел осознавать для себя подобную правду. Хотел жить в иллюзиях их маленького рая.