Вирус.

Если узнают меня настоящего — уничтожат. Человек, который любил меня настоящего, перестаёт меня узнавать. Наверное, отрицание ощущается именно так. Крайне странным и многим непонятным чувством, что, в большинстве своём, несёт нечто подобное. Страх, что близкий человек, который видел его и пьяным, и трезвым — перестаёт воспринимать схожее как нечто цельное. Не громкими истериками, не криками и даже не попытками сбежать куда подальше. Оно приходит тише, и оттого более невыносимо. Садится где-то между рёбрами, забивается под кожу и начинает медленно шептать, что всё ещё можно исправить. Что заражение не обязано заканчиваться одинаково. Что, возможно, организм Серафима просто борется. Температура, воспаление, жар — обычная реакция тела, верно? Рука ведь не почернела полностью, вены не стали чёрными, как у тех, кого они встречали раньше. Он всё ещё разговаривает, всё ещё смотрит, всё ещё… его Фима. Тем более, болезнь же не изучена до конца! Возможно, иммунитет, нужно дождаться, терпеливо ждать и быть рядом. Мужчина цеплялся за это с каким-то почти болезненным упорством, за каждую мелочь. За голос, пусть и хриплый. За привычку проводить ладонью по лицу, когда нервничает. За раздражённое «не начинай». За всё человеческое, что ещё оставалось в нём. Потому что иначе пришлось бы признать правду, а правда убивала быстрее любой инфекции. Дом вновь погрузился в привычную тишину, только навечно она ощущалась иначе. Не пустой — выжидающей. Валя сидел у стены, подтянув колени ближе к груди, и слушал плеск воды за тонкой дверью ванной комнаты. Уже минут двадцать, не меньше. Раньше они мылись вместе чаще, чем по отдельности. Даже в холодной воде, даже уставшие, грязные после вылазок — всё равно рядом, лишний раз прикоснуться, обнять и поцеловать. Смеялись с того, как дрожат от холода, тёрлись плечами, целовались украдкой, пока один пытался отобрать у другого кусок мыла. Сейчас Серафим закрылся, даже всю дорогу до дома упёрто молчал. Щёлкнул замком сразу, как только зашёл внутрь. И это ощущалось неправильным сильнее, чем хотелось признавать. Валя поднялся не мгновенно, какое-то время просто сидел, уставившись в пол. Затем всё-таки подошёл ближе, остановился у двери. Не вплотную, на небольшом расстоянии. Будто боялся услышать внутри нечто такое, после чего уже не сможет притворяться. Вода шумела тихо, с перебоями, ведь… её лучше экономить, рано или поздно даже здесь она закончится и исчерпает свои остатки. Иногда прекращалась вовсе на несколько секунд, потом заново издавала характерный шум. — Фим? — голос прозвучал как можно более бережно, хоть и отдавал лёгкой хрипотцой. Только спустя время послышалось глухое: — Чего? Живой, ничего с собой не сделал. Наверное, от подобного можно было смело выдохнуть, но, увы, почему-то не стало легче с душевной точки зрения. — Ты долго, я тоже мыться хочу. — И что? — резко, чересчур резко для простого вопроса. Валя прикрыл глаза на короткое мгновение, пальцами сжал край собственной кофты. — Да ничего, я просто спросил. Внутри максимально неприятно кольнуло, поскольку ранее подобные разговоры заканчивались совсем иначе. «Иди ко мне», «замёрзнешь», «сейчас выйду». Что угодно. Не это напряжение, повисающее между стен. По ту сторону снова послышался шум воды, далее тихий стук, видимо что-то уронили. — Фим? На этот раз ответа не последовало вовсе. Тревога дискомфортно сдавила грудную клетку. Понамаренко уже хотел постучать сильнее, дёрнуть ручку, проверить, всё ли нормально, но дверь резко открылась раньше. Серафим вышел почти сразу, влажные волосы липли ко лбу и вискам. На плечах — чёрная кофта с длинными рукавами, полностью скрывающими руки. Даже ладони частично прятались в ткани. Стало жарче буквально от одного взгляда на него, на улице холодало с каждым днём, в доме тоже, но не настолько. — Ты чего вырядился? — попытался усмехнуться Валя, хотя голос всё равно прозвучал натянуто. — Нормально мне. Снова быстро, снова с этим раздражением, возникающим в ответ на малейшие мелочи. От него пахло влажностью, мылом и чем-то ещё. Чем-то тяжёлым, скрытым под личинкой. Неуловимым, но оседающим в районе глубины горла. Блондин машинально потянулся ближе, пальцами коснулся рукава у запястья. Просто привычно, даже не думая, а партнёр дёрнулся мгновенно. С ноткой грубости перехватил чужую руку быстрее, прикосновение не успело стать полноценным. Пальцы сжались крепко, практически болезненно. — Не трогай меня, днём уже хватило. Валя замер, не сама фраза ударила сильнее всего. То, как именно она прозвучала. Не зло даже — испуганно, истинный внутренний страх. Словно прикосновение напрямую могло что-то разрушить. Тонкие нити острых игл, сковывающих нутро. Несколько секунд они всего-навсего смотрели друг на друга, потом Фимка медленно разжал пальцы и отвёл взгляд первым. — Прости. Я… не хотел, — не хотел пугать, делать больно, забывать. Он и сам испуган, но не мог себе даже позволить показывать такое в открытую. И Валентин сознательно ухватился за это «прости» так, словно оно ещё могло что-то спасти. Он хотел верить, надеяться до последнего. В то время как кудрявый, казалось бы, принял ситуацию. Убивал себя этим знанием внутренне, не позволял себе проявлять даже малейшие ошибки. Всё равно проявлял, а потом ругал, ругал, ругал. Становиться тем, кого ненавидишь. Кем никогда быть не желал. Враньё всегда начинается с малого. Не с громких ударов входной двери, не с эмоциональной измены и даже не с отрицания вслух. С простых вещей: попытки не смотреть лишний раз, мысли «показалось», желание поверить хоть во что-нибудь, лишь бы не в правду. Понамаренко сидел у стены, подтянув колени ближе к груди, и смотрел в одну точку уже непонятно сколько времени. Дом вокруг дышал своей привычной гнилью: сырость в углах, затхлый запах одежды, оставленной сохнуть безмерно долго, тихое потрескивание досок под ветром за окном. Всё знакомое, всё прежнее. Только внутри что-то безумно скручивалось, время идёт, никого не ждёт. Оно не даёт разрешения забыть, лишь помогает затмить воспоминания новыми ощущениями. «Ты заражён?» Даже собственный голос тогда звучал чужим. По-настоящему тихим, сломанным. Возлюбленный в тот момент не ответил сразу. Конечно нет. Он вообще в последнее время делал всё «не сразу». Паузы между словами становились длиннее, взгляд — мутнее, а движения повторно собирались по частям. Сначала мысль, дальше попытка понять её, в конце телесное ощущение. Фима импульсивно выдернул руку обратно, натянул рукав ниже, скрывая почерневшую кожу. — Не неси хуйню, прошу тебя. Грубо, быстро, наравне с явной агрессией. И именно это пугало сильнее всего. Потому что раньше он бы начал объяснять, спорить, доказывать различную точку зрения. Сейчас предпочитал прятать до последнего. Понамаренко помнил ту руку больно уж хорошо. Узкую царапину от ножа, совсем небольшую. Неделю назад ещё посмеялись даже, пока перевязывали. Ничего серьёзного, обычная мелочь. В их мире каждый второй ходил с порезами, ожогами, синяками. Если реагировать на всё — можно сойти с ума. Только теперь кожа вокруг раны выглядела неправильно. Тёмной, влажной. Она будто проживала свою собственную жизнь, дышала и тянула чем-то паранормальным к остальным похожим остаткам людей. И всё равно мозг предпочитал цепляться за остатки нормальности, отчаянно, почти жалко. Может, воспаление. Может, заражение крови. Может, температура. Может, организм просто не справляется. Может, иммунитет всё-таки существует. Может… Может… Может. А убивало конкретно то, что внутри уже всё знало правду. Каждый миллиметр тела Вали кричал о том, что нельзя надеяться. Нельзя верить в благоприятный исход, когда он, вроде как, ожидаем. Сколько раз такое проходили? Видели то, каким именно образом люди постепенно теряют грань с реальностью. Замечали, как они поначалу медленно сходили с ума, а вскоре страдали физически. Их тела гнили заживо, оставляли отвратительный запах. Пропадало желание питаться, желание что-то делать или базово вставать с асфальта. Чем отныне Фима отличается от них? В голове блондина — всем. Белов не такой, как все те ходячие трупы, это его любимый человек. Тот, что примет любым, обнимет и утешит. Серафим сидел напротив, облокотившись о край дивана. Рукава толстовки опущены до самых пальцев, хотя в доме стояла духота от недавнего дождя на улице. Пот стекал по вискам, блестел на шее, ключицах. Он тяжело дышал, фактически незаметно, но Валя слышал. Теперь он слышал всё: каждый вдох, каждое сглатывание, задержку дыхания среди ночи. Особенно ночью. Сон превратился в издевательство, настоящее издевательство и игру с ножом. Стоило Фиме пошевелиться — просыпался мгновенно, проверял лоб ладонью, пульс, дыхание. Периодически просто сидел рядом и смотрел, как поднимается грудная клетка. Почему он это делал? Потому что боялся не увидеть этого движения однажды или увидеть совсем другое. Из всей кучи мыслительных процессов вывело очередное действие, любимый резко провёл ладонью по лицу, крайне раздражённо выдыхая. — Душно. На улице второй день подряд держался холодный ветер, за исключением лишь то, что Валентин предпочёл промолчать о данном факте. Только взглядом скользнул ниже — к влажной ткани толстовки под рёбрами. Ткань липла к телу, а запах… запах стал хуже. Пару недель назад от Фимы пахло дымом, пылью, улицей, время от времени кровью после драк или, допустим, потом, обычным человеческим потом. В последние периоды появился металлический привкус в воздухе, кислый, с нотками той самой копчёной курицы. Имело ассоциации с железом, якобы держали во рту долго. И от отвратительного запаха внутри всё скручивалось узлом. Испытывать рвотный рефлекс от возлюбленного человека — самое мерзкое, что только имеет право на существование. Белов заметил этот взгляд… жалости. Мгновенно напрягся, ему желалось тепла и защиты от близкого человека, а не… быть похороненным мысленно раньше времени. — Чего? — Ничего-ничего, всё хорошо. Ложь, ложь, ложь. Они оба врали постоянно, Фима — потому что боялся, Валя — потому что ещё надеялся на иной исход. Шатен поднялся с места довольно сомнительно, крохотные действия доставляли боль. Его качнуло в сторону, буквально на секунду, но Понамаренко заметил, не мог заставить себя забывать. Он до последнего вдоха будет следить за каждым движением с болезненной внимательностью, как за человеком на краю крыши. — Я в душ. — Тебе помочь?.. Чересчур быстро вырвалось, ведь тело вызывало отвращение, а показываться перед близким мужчиной в идентичном виде… не хотелось, правда. Серафим застыл спиной к нему, рука сжала ручку двери, ведущей к ванной. Дрогнула совсем слегка, подсознательно борясь с желанием позвать с собой, прижать Валентина к стене и со всей страстью целовать в губы. Раньше на подобное только ухмыльнулся бы, потянул на себя, сказал что-нибудь пошлое, тёплое. Сейчас плечи сиюминутно сильнее напряглись. Про то, что принимать душ дважды в день не имеет смысла… партнёр даже ничего говорить не решился. — Сам справлюсь, не нужно. И ушёл, закрыв дверь сильнее необходимого, а второй остался сидеть в тишине, слушал шум воды за стеной, смотрел в пол. Понимал одну простую, страшную вещь: Фима начал прятать от него собственное тело. Больше не переодевался рядом, не снимал кофту лишний раз, не давал касаться рук. Вздрагивал от прикосновений так, если бы они причиняли боль мучающую, а ведь раньше всё держалось именно на этом. На касаниях. На поцелуях. На привычке спать вплотную. На ладонях под одеждой. На чужом дыхании у шеи. Теперь же между ними медленно вырастало нечто другое, не расстояние даже — страх. И Валя ненавидел себя за то, что всё ещё хотел касаться его несмотря ни на что. Даже сейчас, после всего увиденного или когда от кудрявого начинало пахнуть мерзким мёртвым шлейфом.

***

Двое суток спустя. Вечер тянулся вязко, само время начинало гнить вместе с окружающим миром. За окном медленно темнело, серое небо уходило в грязно-синий оттенок, а дом наполнялся привычными звуками: редким скрипом досок, шумом ветра в щелях, бульканьем воды в старой кастрюле. Всё выглядело вполне нормально, даже комфортно. Серафим сидел на полу возле дивана, облокачиваясь затылком в край сидения. Голова слегка запрокинута назад, глаза прикрыты. Он дышал ртом, неглубоко, но часто, нелогично часто. Грудная клетка поднималась рвано, как после долгого бега, хотя весь день они почти не выходили наружу. Валя наблюдал молча, его самого пугала эта наблюдательность со своей стороны. Постоянно, не позволяя себе расслабиться или дать временную передышку. Раньше любовь ощущалась иначе — легче. Через поцелуи, укусы, привычку лежать друг на друге вечерами, пока за окном медленно умирал мир. Сейчас любовь превратилась в нечто болезненное, нервное, немного животное. Следить, проверять, убеждаться, что он ещё дышит. Серафим внезапно раскрыл глаза, медленно провёл ладонью по лицу, раздражённо цокнул языком. — Блять… опять. — Что опять? — тихо спросил Валя, уже заранее зная ответ. — Тошнит. Коротко, сухо. Для него речь шла о чём-то незначительном. Рядом стояла открытая банка консервированных овощей, фактически нетронутая. Белов ковырнул её минут двадцать назад и больше не притрагивался. Только запах еды теперь раздражал его — взгляд каждый раз становился тяжелее, челюсть напрягалась. Зато мясо, Валя заметил ещё вчера. Тушёнку милый ел молча, быстро, наравне с жадностью. Даже не морщился, словно организм цеплялся только за это. От остальных продуктов его воротило, и самое жуткое было в том, что он сам начал это понимать. Шатен резко поднялся на ноги, пошатнувшись сильнее обычного. Рука дёрнулась к стене, чтобы удержать равновесие. — Фим… — Всё нормально. — Фим, пожалуйста… Валя замолчал, увидев взгляд, брошенный с явным раздражением и уже ненавистью к повторам однотипных вопросов. Они вдвоём ненавидели эти слова. «Нормально». Ими можно было заклеить разваливающуюся реальность, сделать вид истинной не изменчивости. Серафим подошёл к окну, тяжело опираясь ладонью о подоконник. За стеклом было темно, сплошные редкие силуэты разрушенных домов и ветер, гоняющий мусор по пустой улице. Плечи под тонкой кофтой едва заметно дрожали, тремор усиливался. В какой-то степени, его невозможно скрывать, пальцы подрагивали постоянно — когда он держал нож, открывал банки, застёгивал куртку. В редкие эпизоды дрожь проходила волной по всей руке, короткой судорогой, после которой Фима рефлекторно стискивал кулак так сильно, будто хотел переломать себе пальцы. Ему противно от неспособности контролировать тело, все новшества. Эта вечная жажда, злость сама по себе. Валя медленно подошёл ближе, крайне осторожно. Чаще всего, именно так подходят к раненому животному. Рука сама потянулась к чужому лбу, дабы проверить температуру. Опять… в сотый раз за последние дни. Горячий. Хотя… нет, скорее обжигающий. Кожа влажная от пота, липкая. От него исходил этот запах, уже въевшийся в стены, одежду, постель. Нечто сладковатое, нездоровое. Кудрявый дёрнулся от прикосновения, не сильно, но крайне заметно. — Не надо. — У тебя температура. — И что? — он и сам понимал, ощущал вполне характерное головокружение, головную боль. Валя сглотнул. И что? Серьёзно? Будто температура больше ничего не значила, если бы всё это уже перестало иметь значение для одного из них. Партнёр медленно повернул голову, и второй замер. Глаза… опять. Зрачки заметно широкие даже в полумраке комнаты, фактически полностью затапливали радужку, оставляя вокруг одно лишь тонкое кольцо цвета. И взгляд… он фокусировался дольше. Сначала буквально проходил сквозь, потом цеплялся. Именно пристально и непозволительно глубоко. В редкие мгновения Фима смотрел так, словно пытался вспомнить, кто перед ним находится. И каждый такой раз внутри что-то умирало. — Чего ты опять смотришь?.. — с усталостью, непониманием. Не желается видеть нечто столь жалостливое к себе, не желается быть лишним. Валя не ответил сразу, потому что хотел сказать слишком многое. «Я боюсь», «я не узнаю тебя», «ты уходишь от меня». Вместо этого шагнул ближе и просто уткнулся лицом ему в шею, заветный покой. Понамаренко безумно тоскует по близости, по душевному покою рядом с кем-то столь необходимым. На автомате, как делал сотни раз до этого. Раньше там пахло домом, свежестью от костра и старой одеждой, кожей… как минимум. Им самим, возлюбленный был смыслом жизни и самым явным якорем. Теперь… вдох. И всё внутри сжалось, запах изменился досконально. Не резко, не настолько, чтобы оттолкнуть сразу, но чужое остервенело пробиралось сквозь привычное излишне отчётливо. Он влажный, сладковатый, металлический, как кровь на языке после разбитой губы, как сырость подвала, как нечто живое, начавшее портиться изнутри. Дыхание сбилось мгновенно. Нет. Нет-нет-нет, пожалуйста. Руки сами сжались на чужой кофте сильнее, наравне с жутким рвением хвататься за остатки. Он будто пытался удержать того Серафима, которого знал раньше, пока запах не стал окончательно чужим, пока тело окончательно не перестало быть человеческим. Фима в ответ напрягся, он ведь понимал причину, но, вместе с этим, не мог предоставить аргументы. — Валь?.. Тихо, с нотками растерянности, но Понамаренко уже не слышал толком. Паника поднималась медленно, липко, из самого нутра. Не истеричная — хуже. Холодная, потому что раньше запах означал безопасность, любовь, дом, а теперь от человека, коего он любил сильнее собственной жизни, начинало пахнуть чем-то умирающим. Ночь подкралась незаметно, мягко, с бережным прикосновением лёгкого ветра по щекам. Темнота расползлась по комнате, забралась в углы, легла на стены густыми тенями. Лампа у дивана светила тускло, изредка моргая. Она тоже искренне уставала существовать в этом доме, уставала замечать и упёрто моргать этими полосами. Воздух становился тяжелее с каждым часом, тепло больше не ощущалось уютным — оно давило, прижималось к коже, мешало нормально вдохнуть. Серафим лежал поверх одеяла спиной к Вале. Не спал, это чувствовалось сразу. Его сдавали напряжённые плечи, некое своеобразное рваное дыхание. Изредка по телу проходила короткая дрожь, напоминающая судорогу, после неё он сильнее стискивал челюсть. Валя тоже не спал, последние дни сон вообще перестал быть чем-то нормальным. Теперь это было ожидание, проверка, страх закрыть глаза и проснуться рядом уже не с ним. Он медленно приподнялся на локтях, вновь потянувшись ладонью ко лбу любимого человека. Горячий, всё такой же горячий… Пожалуйста, Господь бог, если ты существуешь, если только находишься где-то среди людей и их души… дай знак, дай помощь и протяни руку свою могущественную. Температура не спадала вовсе, наоборот, кажется, поднималась всё выше, прожигая его изнутри. Органы бы плавно прекращали собственную работоспособность, сердце бы прекратило деятельность. Волосы у висков влажные, шея мокрая от телесных выделений. Этот запах надоедливо въелся во всё пространство вокруг: в подушку, одежду, руки Валентина. Чужой, чужой, чужой. Понамаренко сглотнул и осторожно провёл пальцами ниже, к шее, потом к запястью. Проверить пульс, снова и снова… по нескончаемым кругам ада. В очередной раз быстрый, отталкивающий. Фимка дёрнулся во сне или полусне, тихо выдохнув сквозь зубы. — Тише… — почти шёпотом, пытаясь надеяться в самое лучшее. — Всё нормально, Фим… всё хорошо… Я люблю тебя, так сильно люблю. Я люблю тебя… Ложь, ложь, ложь… горечь во рту, глаза намокали сами по себе, и это было отвратительно. Страшно, очень страшно. Всё давно перестало быть нормальным, давно потеряло шанс быть решаемым. Валя сам не заметил, как придвинулся ближе, прижался грудью к его спине осторожно, очень боялся причинить боль. Хотел просто почувствовать знакомое тепло, убедиться, что это всё ещё он, всё ещё человек, всё ещё любимый. Милый не торопясь повернул голову через плечо. И снова этот взгляд… Сначала пустой, расфокусированный, дальше заведомо внимательный. Зрачки огромные в подобной темноте пространства, взгляд из раза в раз цеплялся за лицо блондина мучительно долго, собирал его заново по отдельным деталям. На минуту становилось невыносимо боязно, настолько, что захотелось отодвинуться. И, вместе с этим, прижаться ещё ближе. — Чего не спишь, котёнок?.. — хрипло, еле слышно, но с крайне истинной заботой. — Не хочу спать, бессонница. Фима слабо усмехнулся уголком губ, напомнило подобное старую привычку усмехаться по причинам и без, по-старому. — Опять следишь за мной? Валя промолчал. Да, следит, слушает дыхание, считает вдохи, просыпается от каждого шороха, проверяет пульс так часто, будто способен удержать человека в жизни одним прикосновением. Наиболее пытливое включало в себя понимание, что он действительно начал верить в способы такой опекой предотвратить беду. Кудрявый отвернулся обратно, тяжело прикрыв глаза, а собеседник медленно опустил взгляд ниже — к руке, скрытой рукавом толстовки, той самой. Пальцы самопроизвольно потянулись вперёд, но с явным волнением, дабы не разбудить и не потревожить. Совсем слегка коснуться запястья через ткань. Проверить, убедиться. Может, стало лучше. Может, рана выглядит иначе. Может… всё хорошо. Реакция последовала мгновенно, чересчур быстро для человека, кто последние дни двигался с вечными задержками. Серафим резко развернулся, перехватывая его руку с силой, пытаясь сделать больно. Показать, что он всё ещё имеет власть, имеет силу для управления. Пальцы впились в запястье так значительно, что Валя не сдержал короткий вдох. Его буквально дёрнули ближе, буквально вжали в матрас. Фима смотрел прямо в глаза — широко раскрытые зрачки, тяжёлое дыхание, напряжённая челюсть. И этот звук… не голос даже. Низкое, сорвавшееся рычание где-то в горле. Инстинктивное, похожее на утробные возгласы заражённых мертвецов. Тело мужчины среагировало раньше сознания, а Валентин мог позволить себе единожды замереть от испуга. Сердце ударилось о рёбра так сильно, что стало невыносимо. На секунду всё внутри похолодело, потому что это был не Серафим. И одновременно — всё ещё он. Фима моргнул резко, раз, два, три, пять, десять. Он только сейчас понял, что происходит. Взгляд изменился мгновенно — вместо напряжения там вспыхнул ужас, настоящий ужас. Он быстро разжал пальцы, излишне резко отдёрнул руку назад, словно сам испугался собственного прикосновения. — Блять… Голос сорвался на слабую хрипотцу, проявляющую всю ту уязвимость хрупкого сознания. Белов уставился на свою ладонь так, если бы видел её впервые. Дрожь усилилась моментально, на этот раз по всей руке. — Валь… я… Запнулся, не смог продолжить. Понамаренко медленно сел, прижимая пострадавшее запястье к груди. Кожа уже начинала краснеть в местах, где остались следы пальцев, но страшно было не из-за боли. Совсем не из-за неё. Фимка смотрел теперь так потерянно, что внутри всё ломалось ещё сильнее. Он тяжело дышал, взгляд метался между Валей и собственной рукой, будто не понимал, кого из них боится больше, кому больше желает верить. Тому голосу, издающему истошные крики в голове. Или родному человеку, что прошёл с ним и огонь, и воду. — Прости меня. Прошептать одними губами, не знать того, что именно было бы правильнее выразить… что именно станет спасением или падением в тёмную, кромешную тьму. В этих двух словах сохранилось столько ужаса, что блондин почувствовал, как сердце сжимается окончательно. Потому что Фима тоже понял — тело начинало предавать его раньше, чем всё осознание ситуации, чем всё столь важное и такое желанное. Прижаться к Валентину в объятия, столь крепко, столь отчаянно. Да, возлюбленный дрожал. Да, он не мог мгновенно коснуться в ответ, но даже такое… даже такое дарило ложное спокойствие и умиротворение. Понимание, что он жив и Понамаренко сейчас тоже рядом, не убежит, не оставит на некий произвол судьбы. Руки сжимают партнёра с силой, пальцы напрямую впиваются в спину через чужую одежду, стараясь максимально сократить дистанцию. Ощущение, что они вдвоём пытаются стать единым целым, раствориться друг в друге. И что с того, раз становится трудно дышать? Что с того, раз слышно биение сердец? Тело может яростно дрожать от избытка чувств, но ничего из вышеперечисленного не помешает чувствовать друг друга до последнего. Отдавать гроши собственного покоя, всего самого наилучшего. — Я люблю тебя, правда… Валь, не уходи от меня, прошу тебя, — быть уязвимым, впервые настолько зависеть от кого-то. Быть не ведущим, не управляющим, а крохотным телом, что так сильно нуждается в покое, в близости духовной и физической. — Я тебя тоже. Тоже люблю, — Валя прижимался в ответ, упирался лицом в плечо возлюбленного. Позволял себе тихо пускать слёзы, ведь уже… ничего внутри не справлялось с этим давлением. Ничего не позволяло вырваться из пучины размышлений.