Вирус.

Ветер бьёт в лицо, заставляя рефлекторно прикрыть глаза и вдохнуть чистый воздух полной грудью. Всё считается максимально нежным и необходимым, чувственная рука бережно касается щёк, лба. Рядом лежит любимый человек, чьи глаза навсегда останутся самыми лучшими. Тёмные, как бескрайняя чёрная дыра. Глубокие, как настоящее небо. В них желалось утонуть, окунуться навсегда. Не видеть ничего лучше и ничего важнее. Солнце мягко ложилось на траву несуразными пятнами, путалось в кудрях Серафима и оставалось бликами на его ресницах. Ветер гулял где-то совсем рядом, лениво перебирая высокие стебли полевых цветов, принося запах нагретой земли, зелени и чего-то по-летнему живого. Мир вокруг казался удивительно тихим. Не пустым, что уже хорошо, только бесконечно спокойным. Валя лежал рядом, повернувшись к нему вполоборота, и не мог перестать улыбаться. Так глупо, так искренне, словно сердце впервые за долгое время научилось дышать свободно, а возлюбленный щурился от солнца, смотрел в ответ с этой своей ленивой, наверное сонной теплотой, от которой внутри моментально становилось мягче. Пальцы медленно скользили по чужим рукам, переплетались, гладили кожу без спешки, без страха, если бы впереди у них была целая вечность. Понамаренко крайне осторожно убрал прядь волос с его лица, провёл большим пальцем по щеке, наслаждаясь тем, насколько шатен живой, тёплый. Самый добрый и, конечно, любимый. А тот только тихо усмехнулся, накрывая чужую ладонь своей. — Чего смотришь так? — голос у него был хрипловатый после долгого молчания. — Красивый потому что. Фимка закатил глаза, но улыбка всё равно дрогнула в уголках губ. Настоящая, светлая. Без привычного напряжения и попытки спрятаться за сарказмом или колкостью. Валя смотрел на неё, как на что-то драгоценное. Это всё кажется чересчур идеальным для того, чтобы быть реальностью, но почему бы не окунуться в сон с головой? Почему бы не оставить любые предрассудки на задний план? Трава приятно щекотала кожу, солнечный свет грел плечи, в то время чужая ладонь лениво гладила его спину под тонкой тканью футболки. Медленно, наравне с невесомостью. Так, подобно прикосновения сами по себе были способом сказать «я рядом». И Валя вдруг понял — вот оно. Не громкие признания, не красивые слова, не обещания, а это. Тёплый ветер, бьющий в лицо. Солнечные блики на чужом лице, что заставляли рефлекторно прищуриться. Тихий смех, отражающий заметные ямочки на щеках. Ладони, продолжающие искать друг друга даже в полном молчании. Шатен притянул его ближе за талию, ткнулся носом куда-то в висок и довольно выдохнул, прикрывая глаза, а партнёру оставалось лишь прижаться сильнее, чувствуя, как сердце внутри становится до невозможности спокойным. Весь мир наконец перестал быть страшным, оставляя их одних на всей планете, на всей Земле. Солнце неторопливо клонилось ниже, окрашивая небо в мягкие оттенки золота, молока и светло-розового. Поляна тянулась вперёд бесконечным живым ковром, трава колыхалась от тёплого ветра, а где-то в глубине леса шумели деревья — спокойно, размеренно, якобы сама вселенная дышала рядом с ними. Фимка шёл поблизости, но вечно отвлекаясь на мелочи, лениво водил ладонью по высоким стеблям цветов. Свет цеплялся за его кудри коричневого оттенка, превращая их в чуть-чуть желтоватые. Валя неосознанно засматривался снова и снова, будто до сих пор не мог привыкнуть к тому, насколько тот красивый. Не внешне даже — целиком, всем своим существованием. Рядом, совсем близко, из травы выскочил заяц, быстро перебежал тропинку и исчез в зарослях. Через пару секунд второй мелькнул дальше, а Белов тихо усмехнулся, оборачиваясь через плечо. — Видел? — Угу, — мужчина улыбнулся, подходя ближе. — Они тебя не боятся, прикинь. — Может, я выгляжу добрым. — Не льсти себе, прошу. Любимый тихо фыркнул, ладонь всё равно сама нашла чужую руку. Переплелись пальцами сразу, обыденно, для них двоих иначе уже невозможно. И правда невозможно. Валентин давно не представлял, как можно идти вот так — без него рядом. Без этого тепла, без мягкого голоса, без вечного ощущения чужого присутствия возле самого сердца. Ветер становился свежее ближе к лесу. Где-то пели птицы, трава касалась щиколоток, а небо над ними казалось таким огромным и светлым, что внутри становилось фактически больно от счастья. Фимка вдруг остановился, повернулся к нему полностью и несколько секунд просто смотрел. Со всем трепетом, внимательно, желал навсегда запомнить каждую черту лица. — Ты чего? — собеседник тихо засмеялся. — Думаю. — Это уже опасно. Забыл список правил? — усмехнуться самому себе под нос, ведь иного даже не хотелось. — Иди сюда. Он притянул его ближе за талию без малейшего усилия, ткнулся лбом в чужой висок и прикрыл глаза. От него пахло солнцем, свежим воздухом и чем-то до невозможности родным. Блондин сразу расслабился в этих руках, как расслаблялся всегда. — Знаешь, — тихо произнёс Серафим спустя время. — Мне больше ничего не надо. — В смысле? — аж взор молниеносно поднял на него, откровенно удивляясь таким неожиданным действиям. — Ну… ничего вообще, если ты рядом. Сердце сжалось так сильно, что стало тяжело дышать. Потому что он понимал такое чересчур хорошо. Все эти дома, люди, города, проблемы, прошлое — всё казалось бессмысленным рядом с простым ощущением чужих пальцев на коже. Рядом с этим человеком, с его кудряшками, мягкой хрипотцой голоса, привычкой улыбаться одним уголком губ и смотреть так, как лишь бы мужчина был чем-то самым важным в его жизни. Наверное, так и выглядела любовь: не громко и не досконально идеально. Осознание, что без этого человека ты уже не умеешь существовать. Партнёр томительно провёл ладонью по его щеке, ласково заправил кудри назад и улыбнулся — светло, возможно по-детски. — Я бы тоже без тебя не смог. Серафим ничего не ответил. Только прижал его к себе крепче, точно боялся однажды потерять даже в таком спокойном, солнечном мире, а вокруг шумел лес, бегали зайцы в высокой траве, и небо над ними переливалось столь светлыми оттенками, видимо сама жизнь наконец стала чем-то добрым. Смотрел на него чрезмерно долго, от этого внутри у Вали всё медленно таяло. Ветер лениво перебирал волосы обоих, трава тихо шелестела под ногами, а солнце ложилось на их лица мягкими не яркими полосами. Так спокойно, так правильно. Блондин первым не выдержал, тихо засмеялся себе под нос и уткнулся лбом ему в плечо, пряча смущённую улыбку. Фимка молниеносно обнял крепче, ладонью погладил по спине. Например, успокаивал не сердце даже, а саму душу. — Люблю тебя, — прозвучало совсем тихо. Не как признание, как что-то давно очевидное. Валя поднял голову, встречаясь с ним взглядом. И снова это ощущение… весь мир вокруг растворяется, оставляя только их двоих среди света, ветра и бесконечно живого лета. Любимый коснулся его щеки кончиками пальцев легонько, провёл большим пальцем под глазом, задержал ладонь у линии челюсти. Смотрел так ласково, что становилось тяжело дышать, а потом наклонился ближе. У них впереди действительно целая вечность, она существует здесь и всегда. Губы соприкоснулись мягко-мягко, почти робко в первые секунды. Тёплое дыхание смешалось сразу, Валя тихо выдохнул ему в губы и сам подался навстречу сильнее. Целовать Серафима всегда ощущалось чем-то родным до невозможности, как возвращение домой после долгой дороги. Никакой жадности, никакой боли, сплошная нежность. Одно единое солнце на закрытых веках, чужие ладони на талии и ощущение, что сердце рядом с этим человеком бьётся спокойнее. Белов коротко улыбнулся прямо в поцелуй, отчего блондин не сдержал тихий смешок. Их носы столкнулись, кудри защекотали щёки, а ветер тут же унёс этот смех куда-то в сторону леса. — Чего смеёшься? — шёпотом спросил собеседник, откровенно касаясь губ вновь. — Счастливый просто. В ответ его поцеловали ещё раз. Аккуратно, долго, с такой бережностью, словно Валя был самым драгоценным, что только существовало в этом мире.

***

Проснуться в одиночестве оказалось наиболее жутким, чем если бы Фима лежал поблизости и мучался от головной боли. Впервые за столь долгий промежуток времени блондин смог выспаться, даже не хотелось вылезать из этого рая. Маленького рая, навечно запертого в одном подсознании. Появлялись весьма сомнительные мысли, связанные с тем, что, возможно, шатен куда-то ушёл, дабы не терзать возлюбленного своим видом. Лучше бы всё было именно так. Вскочить с кровати совсем резво, натягивать на тело футболку, брошенную перед сном в сторону едва живого стула. Причесать волосы пальцами, разрывая сформировавшиеся клочки из узлов. Жаль, что зеркала нет, оно бы помогло точно, но, увы и ах, приходится ориентироваться только на фантазию. Вроде… мылся недавно, по крайней мере, ничего не пахнет чем-то отвратительным. Просто мыло с элементами не самой чистой воды из крана. А вдруг Серафим ушёл мыться? Наверное, поэтому его нет рядом. Лучше бы всё было именно так. Дом, за пределами спальной комнаты, встретил его идентичной тишиной, за исключением только неких чавкающих звуков. Не привычно спокойное молчание, к которому Валя успел привязаться за последние месяцы, а другое. Истинно неправильное, словно сам дом затаил дыхание вместе с ним. Он медленно ходил по помещению, стараясь обратить внимание на любые признаки жизни и понять то, откуда именно исходит столь странный, тихий звук. Босыми ногами ступал по холодному полу, молиться где-то внутри, чтобы половицы не скрипнули. За окном только начинало светлеть, серое небо лениво затягивалось блеклым утренним светом. Дом вокруг молчал. Ни шагов, ни обыденного кашля из соседней комнаты, ни тихого недовольного ворчания себе под нос. Только странный звук, влажный, рваный. Обычно такое можно охарактеризовать тем, как кто-то жадно глотает воздух вперемешку с едой. Понамаренко нахмурился сиюминутно, направляясь на кухню. Может, любимый наконец захотел нормально поесть? Может, за окном заражённые нечто не поделили между собой? Вариантов много, безумное количество. Чем ближе подходил — тем сильнее внутри нарастало что-то липкое, животное. Инстинкт, требующий остановиться и не смотреть, но он всё равно открыл дверь. И мир в ту же секунду перестал двигаться вместе с ним. Почему? Потому что было бы намного лучше, если бы все догадки в голове вмиг стали реальными. Серафим сидел прямо на полу, без футболки. Согнувшись над чем-то, зажатым в руках настолько крепко, будто у него собирались это отнять. Волосы падали на лицо спутанными влажными кудрями, плечи тяжело поднимались от частого дыхания, а между пальцев сохранилась кровь. Тёмная, густая, уже подсохшая местами. Кролик. Вернее то, что от него осталось. Мёртвое заражённое животное, найденное где-то на улице. Фима жадно вгрызался в мясо, практически не пережёвывая. Резко, торопливо, с тихими утробными звуками в глубине горла. Кровь размазывалась по губам, подбородку, стекала на шею. Он держал тушу обеими руками так, словно находился не в доме рядом с любимым человеком, а посреди голодного леса, где за пищу придётся убивать. Как хищное животное. Нет, хуже. Валя застыл в дверях, не в силах даже вдохнуть нормально, во-первых, наверное, из-за того, что впервые увидел его полностью. Впервые без бесконечных кофт с длинными рукавами, попыток спрятаться или бессмысленной лжи про «всё нормально». И от увиденного внутри нечто массивное оборвалось окончательно. Тело его было изуродовано, мягко говоря. По коже тянулись вздутые чёрные вены — плотные, тёмные, уходящие от заражённой руки всё выше, под ключицы, вдоль рёбер. Они выглядели так, точно нечто чужое торопливо расползалось под кожей, пульсировало внутри него в такт сердцу. Ссадины, следы расчёсанной кожи, раны. Множество мелких порезов вдоль рук и живота, словно он сам раздирал себя ногтями в приступах раздражения или боли. Некоторые уже покрывались воспалённой коркой, другие оставались свежими, красными. На плечах весомые синяки, на шее плотные следы от собственных пальцев. Обычно так выглядит тело тех, кто намеренно пытался содрать с себя кожу. Он похудел, ощутимо сильно. Рёбра проступали чересчур отчётливо, отчего позвоночник выделялся под влажной от пота кожей. И при этом тело всё равно оставалось горячим, напряжённым, как натянутая до предела струна на музыкальном инструменте. Живым, и одновременно нет. Валя мог себе позволить исключительно почувствовать, как к горлу подступает тошнота. Не от крови, не от вида мёртвого кролика, а от осознания, что это всё реальность. И дело не в температуре, каком-то воспалении или малейшей случайности по стечениям обстоятельств. Страшно, искренне страшно. Морально, физически. На всех уровнях сознания. Это было конечным осознанием того, что Фима действительно поддавался заражению. Не существует ни иммунитета, ни света в конце туннеля. Партнёр наконец замер, объективно лишь сейчас почувствовал чужое присутствие. Повернул голову достаточно резко, дёргано, и Валентин невольно отшатнулся на полшага назад. Зрачки огромные, полностью затапливали радужку. На губах… всё та же кровь. Дыхание тяжёлое, рваное, не от мира сего. Несколько секунд они могли всего-навсего смотреть друг на друга, впервые за всё это время Валя по-настоящему испугался его. Не болезни или смерти. Его самого. А возлюбленный понял это мгновенно, взгляд рефлекторно изменился сразу же. Животное напряжение исчезло, сменяясь чем-то разбитым, фактически болезненно человеческим. Он внезапно выпустил тушу из рук, словно обжёгся. Кролик глухо шлёпнулся на пол, оставляя за собой след крови. — Валь… Голос хрипел, срывался. Белов дёрнулся подняться слишком быстро, но его качнуло в сторону. Ладонь упёрлась в пол, пальцы дрожали так сильно, что блондин заметил это даже издалека. — Я… я не знаю, почему… Подобное, как и следовало ожидать, оказалось хуже всего. Не агрессия с кровью от заражённого мяса, а ужас в его голосе. Серафим сам боялся себя сейчас, боялся конечного безрассудного поведения, не поддающегося лечению или контролю. Валя смотрел на него в ответ и чувствовал, как сердце буквально разрывается между двумя желаниями. Подойти и бежать, потому что перед ним всё ещё сидел его любимый человек, но это больше не он, не он, не он. Зараза забирала за собой всё больше крупиц необходимого мужчины, оставляла ужасающую кашу из смятения, испуга, нежности и любви. Пожалуйста, Господь Бог, если ты существуешь, если только наблюдаешь где-то свыше, то дай знак, дай помощь. Протяни руки свою столь могущественную. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Валь, Валь… скажи мне что-нибудь, умоляю, скажи хоть что-то. Склониться перед самими небесами в немой мольбе, в остервенелом желании быть услышанным, ощутить помощь. Как он может лишиться столь важного для себя человека? Почему судьба столь эгоистична и жестока? ПОЖАЛУЙСТА, ГОСПОДЬ БОГ, ЕСЛИ ТЫ СЛЫШИШЬ, ЕСЛИ ТОЛЬКО НАБЛЮДАЕШЬ. ПОЖАЛУЙСТА… Но его нет, любая вера — простая попытка отпустить реальность, отдаться в фантазию с головой, не позволять себе мыслить здраво. Любая вера — это глупость, нечто далёкое от доказательств научных. Настоящее совсем поблизости, с изуродованным болезнью телом, с трупом кролика около ног и проблемами с движением тела. Контроль потерян, власть не имеет веса и права на существование. Ничего больше не имеет важности, всё потеряно, всё ушло. Понимание, что любимый человек не проживёт долго. Понимание того, что всё равно придётся остаться одному. Мы одни рождаемся и одинаково в кромешном одиночестве умираем на земле, в гробу. Тело просто перестало слушаться, перед глазами всё ещё стоял Серафим — с кровью на губах, дрожащими руками и этим взглядом, полным такого нечеловеческого ужаса, что внутри становилось физически больно. Он выглядел сломанным. Не монстром, не чудовищем, не кем-то чужим. Обыкновенным человеком, который медленно погибал внутри собственного тела. — Валь… — голос опять сорвался хрипло, наравне с мольбой. И этого оказалось достаточно, правда. Этого было вполне достаточно для того, чтобы Понамаренко резко выдохнул сквозь стиснутые зубы и шагнул вперёд раньше, чем разум успел остановить. Один шаг, второй. Сердце колотилось на подкорке в глубине горла так сильно, аж начинало мутить. На полу валялся мёртвый заражённый кролик, от Фимы противно пахло кровью, убивающей изнутри болезнью и этим сладковато-гнилым запахом, въевшимся под кожу. Чёрные вены уродливо тянулись вдоль его тела, повышенная темп… Хватит. Вале было плевать, абсолютно. Он опустился перед ним на колени и в ту же секунду притянул к себе как можно более крепко. Так крепко… однозначно боялся, что если отпустит сейчас — больше никогда не сможет коснуться. Партнёр от данного действия вздрогнул всем телом. — Не надо… — выдохнул судорожно. — Я грязный, я… — Замолчи, просто молчи, солнышко, — голос Вали дрожал не от отвращения, а от боли. Он уткнулся лицом примерно в район его шеи, обнимая ещё сильнее, несмотря на липкую кожу, несмотря на кровь на чужих руках, несмотря на собственный страх, некий всё ещё судорогой бился под рёбрами. Плевать. Если это последние дни — он проведёт их рядом. Если Фима умирает — Валя будет держать его до самого конца. Возлюбленный тяжело дышал прямо ему в висок. Напряжённый настолько, якобы ожидал, что его сейчас оттолкнут, ударят, испугаются окончательно, но вместо этого Валентин только гладил его спину дрожащими ладонями, заботливо перебирал спутанные кудри, прижимался ближе с каким-то отчаянным, болезненным рвением. — Мне всё равно, слышишь?.. — шёпотом, срываясь на слезах, так неконтролируемо выходящих наружу. — Мне вообще всё равно. Фима тихо зажмурился, пальцы судорожно вцепились в его одежду. Не отпускать ни за что и никогда, становиться раненным зверьком в любящих руках. — Я видел тебя разным, — продолжал Понамаренко, глотая слёзы. — Злым, пьяным, уставшим, избитым… любым. И сейчас тоже вижу. Это всё ещё ты. — Нет… — Ты. Твёрдо, с истинным надломом, ведь иначе он бы просто не выдержал. Фимка дрожал с каждой минутой всё сильнее. Блондин чувствовал это всем телом — мелкую, невыносимую дрожь, проходящую по мышцам, тяжёлое сердцебиение, излишне горячую кожу. И параллельно то, как отчаянно тот льнул в ответ, явно тоже держался из последних сил. — Я боюсь, — признался Фима с трудом слышно. — Господи… Валь, я так боюсь себя. Сердце окончательно разорвалось, Понамаренко поднял ладони к его лицу, заставляя посмотреть на себя. Даже сейчас — с расширенными зрачками, воспалёнными глазами, кровью на подбородке и этим больным, загнанным взглядом — он всё равно оставался самым родным человеком на свете. Милый инстинктивно стёр кровь большим пальцем с его губ. Так бережно, так нежно, однозначно Серафим мог рассыпаться прямо у него в руках. — Я люблю тебя, — томно произнёс он, чувствуя, как голос ломается окончательно. — Слышишь? Люблю. Мне плевать, кем ты станешь. Плевать, что с тобой происходит. Я всё равно тебя люблю. У Фимы сорвался какой-то болезненный звук, похожий одновременно на всхлип и попытку вдохнуть. Он резко уткнулся лицом ему в плечо, стискивая Валю так сильно, подобно это единственное, что ещё удерживало его человеком. И, возможно, так оно и было, потому что пока его всё ещё обнимали, пока его всё ещё любили, пока кто-то произносил «ты» вместо «оно» — Фима желал всем сердцем продолжать бороться. Пальцы медленно скользнули выше к чужой шее, к влажным от пота волосам, к лицу. Осторожно, наравне с трепетом. Казалось, перед ним находилось не нечто пугающее, не человек, поедающий заражённое мясо несколько минут назад, а всё тот же желанный человек, которого он любил каждой частью собственного тела. Фима поднял взгляд, отчего особо стали заметны мутные глаза, кровь на губах и такое обилие боли внутри, что Валентин буквально почувствовал неистовый укор совести за то, что хотел сбежать. Лучше оставаться рядом, гнить вместе и умирать заживо. Один физически, а другой — морально. — Не смотри так… пожалуйста, — вымолвил возлюбленный, продолжая прижиматься. — Как? — Будто я всё ещё… «Человек». Он не договорил, не смог озвучить нечто настолько, думается, простое, но оттого не менее сложное. Валя сглотнул тяжело, ощущая, как сердце выворачивается наизнанку. Потому что… да. Именно так он и смотрел, несмотря ни на что. Несмотря на страх, запах крови, чёрные вены под кожей и то животное, всё чаще проглядывающееся в движениях Фимы. Любимый. Вот кем тот оставался. Понамаренко терпеливо провёл большим пальцем по его нижней губе, стирая остатки крови. На коже осталась тёмная влажная полоса, Белов дёрнулся заметно, будто хотел отвернуться от стыда, но партнёр не позволил. Всего лишь ближе притянул и поцеловал. Сначала мягко, почти осторожно, спрашивал разрешения остаться рядом даже сейчас. Фима весь замер мгновенно, похоже перестал дышать, а потом сорвано выдохнул прямо в губы и ответил — жадно, отчаянно, с таким количеством накопленного страха внутри, что у блондина уродливо сжалось всё под органами. Привкус крови почувствовался сразу, металлический такой, едко тёплый. Он остался на языке чем-то запрещённым, смешавшись с чужим дыханием, с жаром губ, с этим дискомфортным ощущением приближающейся катастрофы. Именно в этот момент мужчина понял, насколько далеко зашёл. Любой нормальный человек отстранился бы, испугался, оттолкнул, а он только сильнее прижал Серафима ближе. Желал раствориться в нём раньше, чем болезнь окончательно отберёт его. Это уже не было просто любовью, стало весомо больным и разрушительным. Наверное, в некотором роде безумным, но Вале оказалось мало. Он целовал его вновь и вновь, чувствуя этот металлический вкус на губах, ощущая, как чужие руки дрожат у него на спине. Серафим отвечал рвано, временами прикусывал язык и губы милого. Он одновременно хотел любви больше всего на свете и ненавидел себя за происходящее. — Валь… — сорвалось между поцелуями хриплым шёпотом. — Господи… Понамаренко оставалось качнуть головой, прижимаясь лбом к его лбу. — Мне плевать, слышишь? Самая страшная правда. Плевать на кровь, на заражение, на то, что перед ним человек, медленно теряющий рассудок. Если кудрявый тонет — Валя утонет вместе с ним без попытки спастись.