Стеклянная стена

Первая неделя с Чонгуком была похожа на попытку подружиться с диким котёнком. Тэхён подходил — Чонгук отступал. Тэхён улыбался — Чонгук отворачивался. Тэхён протягивал руку — Чонгук сжимался в комок и смотрел так, будто его собирались ударить. Родители говорили: «Дай ему время». И Тэхён давал. Но время не помогало. --- Попытка первая. Прогулка. Через три дня после того, как Чонгук переехал, Тэхён подошёл к нему после завтрака. — Пойдём гулять? — спросил он, стараясь говорить как можно мягче. — Во дворе есть качели. И горка. Я тебя научу лазать. Чонгук сидел на стуле, сжавшись в комок такой маленький, что Тэхён почти забывал — этот мальчик был альфой. Потенциальным альфой. Ещё нет, ещё маленьким, ещё не пахнущим той тяжестью, которая заставляла омег опускать глаза. Но уже альфой. — Нам мама печенье даст, — добавил Тэхён для убедительности. — Я попрошу два. Чонгук поднял глаза. Тэхён на секунду обрадовался. А потом Чонгук встал и медленно пошёл к выходу. Тэхён побежал за ним, натягивая куртку на ходу. Но Чонгук вышел во двор и… остановился. Посмотрел на качели. Посмотрел на горку. Посмотрел на небо. И побежал. Не к качелям. К калитке. — Чонгук! — крикнул Тэхён. — Стой! Туда нельзя! Чонгук дёрнул калитку, но та была заперта. Он дёрнул ещё раз, заплакал от злости и бессилия и заколотил по ней кулаками — маленькими, красными, теперь уже сбитыми в кровь. Тэхён подбежал, не зная, что делать. Хотел взять за руку — Чонгук отшатнулся, как от огня. — Не трогай меня! — закричал он. Впервые за всё время. Голос был хриплым и совсем не детским. Альфа-нотки прорывались даже сквозь детский крик. — Пусти! Я не хочу здесь! Из дома выбежала мама, забрала Чонгука на руках, а Тэхён остался стоять посреди двора с печеньем в кармане, которое так и не успел отдать. Вечером он положил печенье на тумбочку у Чонгуковой комнаты. Утром печенье лежало в мусорном ведре. Нетронутое. --- Попытка вторая. Портрет. Тэхён любил рисовать. Всегда любил. Краски, карандаши, фломастеры — это был его язык, когда слов не хватало. Через неделю он нарисовал портрет. Их двоих. Тэхёна и Чонгука. Держащихся за руки. Он старался очень долго — целый вечер. Сначала нарисовал Чонгука слишком большим, потом слишком маленьким, потом стёр и нарисовал заново. Волосы получились как у ёжика — потому что у Чонгука и правда были волосы как у ёжика. Глаза — большие и грустные, такие же, как в тот первый день. — Смотри, — сказал Тэхён, протягивая рисунок, когда Чонгук проходил мимо. — Это мы. Я и ты. Братья. Чонгук взял рисунок. Посмотрел. И медленно, глядя Тэхёну прямо в глаза, разорвал его пополам. Потом ещё раз пополам. Потом ещё. Клочки бумаги упали на пол как крупные белые снежинки. Чонгук развернулся и ушёл в свою комнату, не сказав ни слова. Тэхён смотрел на обрывки. На свою руку, которая всё ещё была нарисована на одном из клочков. На Чонгукову руку — на другом. Он подобрал их, унёс в свою комнату и склеил прозрачным скотчем. Трещина прошла ровно между ними. Он повесил рисунок над кроватью, чтобы видеть каждое утро. --- Попытка третья. Завтрак. Мама готовила завтраки для обоих, но Чонгук часто не ел. Тэхён заметил это и начал оставлять часть своей порции у Чонгуковой двери. Сначала просто тарелку с хлебом и маслом. Потом — яблоко. Потом — кусочек омлета, который мама готовила особенно вкусным. Каждое утро Тэхён тихонько ставил одноразовую тарелку к двери (чтобы мама не заметила пропажи нормальной), стучал два раза и убегал, чтобы Чонгук не подумал, что он подглядывает. Каждый вечер тарелка оказывалась в мусорке. Иногда с едой. Иногда пустая — но в мусорке, так что Тэхён не знал, съел Чонгук что-то или просто выкинул. Однажды он не выдержал и проверил рано утром, до того как Чонгук проснулся. Тарелка стояла у двери, нетронутая. Хлеб засох и покрылся корочкой. Тэхён унёс её на кухню, выбросил сам и заплакал так, чтобы никто не слышал. На следующий день снова поставил свежую. --- Ночь. Чужой плач. Тэхён проснулся от того, что его разбудил звук. Тихий. Сдавленный. Будто кто-то плакал в подушку, чтобы не услышали. Это доносилось из комнаты Чонгука. Тэхён сидел в кровати, прижимая к груди Горошка. Сердце колотилось. Он знал, что не должен идти. Знал, что Чонгук его прогонит. Но он не мог не идти. Он тихонько выскользнул из своей комнаты, прошёл по тёмному коридору и остановился перед дверью Чонгука. Плач был отчётливее. Там, внутри, рыдал ребёнок. Альфа-ребёнок, который не хотел, чтобы его видели слабым. Тэхён постучал. Тихо. Один раз. Плач затих. — Чонгук? — позвал Тэхён шёпотом. — Ты как? Я слышал… я хотел убедиться, что ты в порядке. Молчание. Такое долгое, что Тэхён решил — не ответит. А потом из-за двери донёсся голос. Не плачущий. Нет. Злой. Хриплый. Чувствовалось, что этот маленький альфа учится защищаться единственным доступным ему способом. — Отвали. Одно слово. Но Тэхёну показалось, что его ударили. Он отступил на шаг. Потом на другой. — Ладно, — сказал он, и в голосе дрожали слёзы, которых он не хотел показывать. — Ладно. Спокойной ночи. Он вернулся в свою комнату, лёг в кровать, прижал Горошка к груди и заплакал. Тихо-тихо, как тот, другой мальчик за стеной. Они плакали в эту ночь оба. Каждый в своей комнате. Каждый в одиночку. --- Утро. Тэхён проснулся с опухшими глазами. Посмотрел в зеркало — там был мальчик, который снова хотел заплакать, но сдержался. Он умылся холодной водой, расчесал волосы, взял Горошка и вышел в коридор. Чонгук уже сидел на кухне. Пил молоко из кружки, глядя в одну точку. Под глазами — тени. Он тоже не спал. Тэхён вошёл, сел напротив и улыбнулся. Не кривой вымученной улыбкой. Настоящей. Солнечной. Той самой, которая делала Тэхёна Тэхёном, даже когда внутри всё болело. — Доброе утро, — сказал он, как будто ничего не случилось. — Мама, можно мне тоже молока? Чонгук не поднял глаз. Но когда Тэхён потянулся за сахарницей, их пальцы почти коснулись. Чонгук отдёрнул руку. Но Тэхён заметил: на секунду дольше, чем нужно. Он ещё не знал, что эти секунды будут единственным, чем Чонгук сможет ответить на его любовь. Долгие годы. Но пока он цеплялся за них, как за соломинку. Стеклянная стена между ними становилась всё толще. Но Тэхён продолжал в неё стучаться. Вдруг однажды она треснет?