Стеклянная стена

Это случилось обычным вечером. Без дождя, без грозы, без знамений. Тэхён сидел у себя в комнате, перебирал старые рисунки и вдруг понял — он устал. Не сегодня. Не вчера. Он устал десять лет назад, просто не замечал этого, потому что надежда была слишком яркой. А теперь она потухла. Не резко, не со вспышкой. Просто однажды вечером он поднял голову и обнаружил, что внутри — темно. Он встал. Вышел в коридор. Остановился перед дверью Чонгука. Постучал. — Чего? — донёсся глухой голос. Тэхён открыл дверь и вошёл. --- Комната Чонгука была почти пустой. Ни плакатов на стенах, ни безделушек на полках. Только кровать, стол, шкаф и запах — тяжёлый, хвойный, альфа-запах, от которого у Тэхёна начинали дрожать колени, если он задерживался слишком долго. Чонгук сидел на кровати, опершись спиной о стену, и смотрел в телефон. При появлении Тэхёна он не поднял головы. — Я сказал «чего»? — повторил он. Тэхён не ответил. Он подошёл к стене, медленно опустился на пол, скрестив ноги. Сесть на кровать Чонгука было бы слишком смело. Слишком близко. Слишком похоже на надежду. Он сел на пол и посмотрел на брата снизу вверх. — Я не знаю, что я сделал не так, — сказал он тихо. Чонгук замер. Палец застыл над экраном. Он не поднял головы, но Тэхён видел, как напряглись его плечи. — Ничего, — глухо ответил Чонгук. — Ты ничего не делал. Просто отстань. — Я не про это, — Тэхён покачал головой. — Я про всё. Про десять лет, Чонгук. Я пытался. Каждый день. Каждый чёртов день я просыпался и думал: «Может быть, сегодня он позволит мне быть рядом». Ты даже не представляешь, сколько раз я подходил к твоей двери и слушал, плачешь ты или нет. Потому что ты никогда не давал мне войти, но я всё равно хотел быть там, если тебе плохо. Чонгук молчал. Телефон погас, экран стал чёрным, но он всё ещё смотрел в него, только ничего там не видел. — Я устал, — сказал Тэхён, и голос дрогнул. — Я правда устал, Чонгук. Он замолчал. В комнате было тихо — только ветер шуршал за окном и где-то вдалеке лаяла собака. — Скажи мне прямо, — Тэхён поднял глаза. — Я тебе нужен? Чонгук медленно поднял голову и посмотрел на него. Взгляд был тяжёлым — альфа смотрит на омегу, который посмел задать прямой вопрос. Тэхён не опустил глаза. Не отвёл взгляд. Он сидел на полу, маленький и уязвимый, и смотрел на Чонгука так, будто от ответа зависела вся его жизнь. Наверное, так и было. Чонгук открыл рот. Закрыл. Сжал челюсть. — Ты мне никто, — выдавил он. Голос сел, прозвучал глухо и зло. — Оставь меня в покое. Три слова. Десять лет ожиданий. Один ответ. Тэхён сидел неподвижно. Внутри что-то оборвалось и упало в пустоту — без звука, без боли. Просто исчезло. Он медленно поднялся. Поправил край свитера, который задрался, пока он сидел на полу. — Хорошо, — сказал он. Не зло. Не обиженно. Просто — хорошо. Как будто принял к сведению, что завтра будет дождь, и вышел из дома без зонта. Чонгук смотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — страх? Удивление? Тэхён не стал разбираться. Он кивнул — один раз, коротко — и вышел из комнаты. Дверь закрылась с тихим щелчком. --- Чонгук остался сидеть на кровати. Он смотрел на закрытую дверь. Слышал шаги Тэхёна по коридору — они не замедлились, не остановились. Просто постепенно отдалялись. Он ждал, что Тэхён вернётся. Как всегда. Через час, через день, через неделю — с улыбкой, с рисунком, с завтраком у двери, как тогда, в детстве. Но Тэхён не вернулся. --- С этого дня всё изменилось. Тэхён не грубил. Не игнорировал. Не демонстрировал обиду. Он просто — перестал быть рядом. За завтраком он сидел напротив, но не поднимал глаз. Раньше он всегда искал взглядом глаза Чонгука, ловил каждую секунду, когда их взгляды встречались. Теперь он смотрел в окно. Или в тарелку. Или куда угодно, только не на Чонгука. По вечерам Тэхён сидел у себя в комнате с закрытой дверью. Раньше она всегда была приоткрыта — на случай, если Чонгуку понадобится помощь. Теперь щелкнул замок. Впервые за десять лет. Чонгук проходил мимо по коридору и слышал музыку. Тэхён слушал что-то спокойное, грустное. Раньше он включал своё на всю квартиру и подпевал так громко, что мама просила убавить. Теперь звук был едва слышным — как будто Тэхён не хотел, чтобы его слышали. Он начал исчезать. Не физически — он был дома, ходил в школу, ужинал с родителями. Но та его часть, которая всегда была направлена на Чонгука, — светлая, тёплая, настойчивая — просто погасла. Чонгук впервые почувствовал пустоту. Сначала он не понял, что это. Он привык к холоду, привык к тишине, привык, что его оставляют. Но это было другое. Раньше, когда Тэхён звал его гулять, Чонгук говорил «нет» — и внутри кипело удовлетворение: «Я контролирую ситуацию, я не даю ему сблизиться». Теперь Тэхён не звал. И не от чего было отказываться. Раньше Тэхён оставлял на его тумбочке маленькие рисунки — смешные рожицы, цветы, иногда просто сердечки. Чонгук закатывал глаза и выбрасывал их. Но перед этим — всегда, каждый раз — он смотрел на них несколько секунд. Запоминал. Теперь тумбочка была пуста. Раньше Тэхён проверял, поел ли он, надел ли шапку, закрыл ли окно на ночь. Теперь Чонгук мог ходить голодным, замёрзшим, с открытой форточкой в мороз — и Тэхён проходил мимо. Не потому что не замечал. Потому что больше не считал это своим делом. --- На третью ночь Чонгук не спал. Сидел на кровати, сжимая в руке старый клочок бумаги — обрывок рисунка, который он когда-то порвал и случайно прихватил с собой. На клочке была нарисована улыбка. Та самая, Тэхёнова улыбка — слишком широкая, слишком добрая, слишком настоящая. Он провёл пальцем по линии рта. — Ты сказал «ничего не делал», — прошептал Чонгук в пустоту. — Ты делал. Всё. И я… я просто не умею иначе. В соседней комнате было тихо. Чонгук прижал клочок к груди и лёг, свернувшись калачиком. Большой, широкоплечий альфа, который мог одним взглядом заставить людей отступить, сейчас лежал свернувшись в клубок, как напуганный ребёнок. «Ты мне никто», — сказал он. Ему хотелось выть от того, какой глупой была эта ложь. Тэхён был всем. Всем, что у него было. Всем, что он оттолкнул. А теперь Тэхёна не было. --- На четвёртый день Чонгук вышел из школы и увидел Тэхёна на другой стороне улицы. Тот стоял с другом, смеялся чему-то, запрокинув голову. Чонгук замер. Тэхён не видел его. Он смеялся — свободно, легко, без той тени, которая всегда появлялась в его глазах рядом с Чонгуком. «Ему лучше без меня, — понял Чонгук. — Я делал его несчастным всё это время, а он продолжал улыбаться. А теперь он улыбается по-настоящему». Чонгук развернулся и пошёл в другую сторону. Не домой. Куда угодно, только не туда, где его ждёт тишина из соседней комнаты. Он шёл и не знал, что ответ Тэхёна — тихое «хорошо» — окажется страшнее любых криков. Он добился того, чего хотел. Его оставили в покое. Но почему же тогда так пусто?