Стеклянная стена

Родители уехали на выходные. Мама долго инструктировала Тэхёна по телефону: «Рис в холодильнике, котлеты разогреть в микроволновке, за Чонгуком особо не нужно следить, но если что — позвони». Она больше не просила их ладить. Перестала года три назад, когда поняла, что её просьбы только делают хуже. Тэхён заверил, что всё будет хорошо, положил трубку и остался один в тихом доме. Чонгук был в своей комнате. Дверь закрыта. Музыка не играла. Тишина. Тэхён не стал к нему стучаться. Он давно перестал. --- Вечером первого дня Тэхён решил разобрать старые коробки в кладовке. Мама давно просила, а ему нужно было чем-то занять руки и голову. Кладовка пахла нафталином и временем. Картонные коробки, подписанные маминым почерком: «Тэхён, садик», «Чонгук, школа», «Зимние вещи», «Игрушки». Он открыл одну — самую старую, с потрёпанными краями. Внутри лежали погремушки, пластиковые зверушки, книжки с оторванными уголками. И в самом низу — он. Тэхён замер. В руках он держал маленького плюшевого зайца. Серого, с длинными ушами и вышитыми голубыми глазами. Одно ухо было надорвано и криво зашито — той же ниткой, которой мама когда-то штопала папины носки. Тэхён узнал его сразу. Это был Зайка. Любимая игрушка Чонгука в первые месяцы после переезда. Точнее единственная, которую Чонгук не выбросил. Он никогда с ним не играл, по крайней мере при Тэхёне. Но иногда, проходя мимо приоткрытой двери, Тэхён видел, как Чонгук спит, прижимая зайца к груди. Потом, через год или около того, игрушка исчезла. Тэхён думал, что Чонгук выкинул её, как всё остальное. А она лежала здесь. В этой коробке. Значит, Чонгук не выбросил. Он спрятал. Тэхён сидел на полу кладовки, сжимая зайца в руках, и не знал, что чувствовать. Грусть? Надежду? Боль? Он взял игрушку и пошёл к комнате Чонгука. --- Дверь была не заперта. Тэхён вошёл без стука — впервые за долгое время. Чонгук опять сидел на кровати с телефоном в руках. При появлении Тэхёна он поднял голову, и его лицо моментально стало жестким. — Ты охренел? Стучаться не учили? — Я нашёл это, — Тэхён поднял зайца. — В кладовке. В моей коробке. Чонгук посмотрел на игрушку. Тэхён заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие телефон. Как напряглись скулы. — И что? — голос прозвучал ровно, слишком ровно. Словно Чонгук боялся показать эмоции. — Ты спрятал его, — Тэхён сделал шаг вперёд. — Не выбросил. Спрятал. В моей коробке, чтобы никто не нашёл. Почему? Чонгук отложил телефон. Встал. Он был намного выше Тэхёна — эта разница пугала Тэхёна уже пару лет, но сейчас она казалась угрожающей. — Какая разница? Это просто старая игрушка. — Для тебя она не просто, — Тэхён сжал зайца крепче. — Ты спал с ним. Ты его любил. А потом спрятал, будто стыдился. — Заткнись, — голос Чонгука понизился до рыка. — Нет, — Тэхён поднял голову, встречая взгляд. Омега не должен смотреть на альфу так — прямо, вызывающе, без страха. Но Тэхён смотрел. — Ты всё детство прятал то, что чувствуешь. Ты меня отталкивал, но по ночам плакал. Ты делал вид, что тебе всё равно, но хранил эту игрушку. Чего ты боишься, Чонгук? Что тебя полюбят? По комнате прошёл холод. Запах Чонгука изменился — стал тяжелее, острее. Хвоя и металл, от которых у Тэхёна начинали подкашиваться колени. Но он не отступил. — Ты не знаешь, чего я боюсь, — сказал Чонгук тихо. Опасно тихо. — Тогда скажи, — Тэхён шагнул ещё ближе. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. — Скажи мне прямо, как в прошлый раз. Или лучше — в этот раз скажи правду. Я просто хотел, чтобы ты знал: ты не один. Все эти годы. Это всё, чего я хотел. Чонгук смотрел на него. В его глазах Тэхён увидел всё. Страх. Злость. Тоску. И что-то ещё — то, что Чонгук никогда не показывал. Желание. Не физическое, нет. Желание поверить. Позволить себе быть не одному. Но Чонгук не умел. Он никогда не умел. — Ты не понимаешь, — прошептал Чонгук. — Ты не понимаешь, что если я позволю себе… если я… то потом, когда ты уйдёшь… — Я не уйду, — перебил Тэхён. — Все уходят! — голос Чонгука сорвался на крик. — Все, кому я позволял, уходили! Я не хочу, чтобы ты ушёл, поэтому ты не должен… Он не договорил. Рука двинулась сама. Чонгук замахнулся — и ударил. --- Кулак пришёлся в скулу. Тэхён не успел среагировать. Боль вспыхнула мгновенно — острая, обжигающая, разлившаяся по половине лица. Он пошатнулся, ударился спиной о косяк и медленно сполз на пол, хватаясь рукой за лицо. Во рту был привкус крови. Он поднял голову и посмотрел на Чонгука. Не с ненавистью. Не с обидой. С ужасом. Настоящим, ледяным ужасом — не за себя, не за разбитую скулу и разбитую губу. А за Чонгука. За то, что он только что сделал. За то, что это будет с ним делать дальше. Чонгук стоял, глядя на свою руку. Кулак всё ещё был сжат. На костяшках — кровь. Кровь Тэхёна. Он поднял глаза на Тэхёна, сидящего на полу, с красной полосой на лице, с этими огромными, полными ужаса глазами. — Тэхён… — голос Чонгука сломался. — Я… я не… Он не договорил. Развернулся и выбежал из комнаты. Тэхён слышал, как хлопнула входная дверь. Он убежал. Пешком. В ночь. Наступила тишина. --- Тэхён сидел на полу, привалившись спиной к косяку. В ушах звенело. Пальцы дрожали, когда он дотронулся до скулы — под пальцами вздувался уродливый синяк, губа была разбита, из уголка рта текла тонкая струйка крови. Боль была сильной. Но не физическая боль была страшной. Страшным был взгляд Чонгука перед тем, как он выбежал. Не злой. Испуганный. Как у того маленького мальчика в первый день, который швырнул мишку об стену, потому что не знал, как принимать доброту. Только теперь тот мальчик вырос. У него появились кулаки. И он ударил. Тэхён закрыл глаза. Он сидел так очень долго. Минуты сливались в часы. За окном стемнело, потом стало совсем темно. Чонгук не возвращался. Родителям Тэхён не звонил. Не мог. Слова застревали в горле, а если бы он попытался говорить, то разрыдался бы в трубку, и тогда мама бы испугалась, а папа бы примчался, и всё стало бы ещё хуже. Он не хотел, чтобы Чонгука наказывали. Он хотел, чтобы Чонгук вернулся. --- В полночь Тэхён всё ещё сидел на полу. Старый заяц валялся рядом, выпавший из рук в тот момент, когда Чонгук ударил. Тэхён поднял его, прижал к груди. Губы дрожали. Глаза жгло. Он заплакал. Тихо. Почти беззвучно. Как в детстве, когда он плакал в подушку, чтобы Чонгук не услышал. Только сейчас Чонгука не было рядом. Но плакать громко он всё равно не мог. Привычка. Слёзы текли по разбитой скуле, щипали свежую рану. Тэхён не вытирал их. Он сидел на полу в пустом доме, обнимал старого зайца и плакал без звука. За окном поднимался рассвет. Чонгук не вернулся. А Тэхён всё сидел и сжимал в руках игрушку, которую Чонгук когда-то любил, но не смог удержать. — Я не уйду, — прошептал Тэхён в пустоту. — Даже после этого. Даже если ты меня ненавидишь. Я не уйду. Потому что если я уйду, ты останешься совсем один. А я не могу. Слова упали в тишину, не получив ответа. За окном светало. Вернулся Чонгук только следующим вечером.