Стеклянная стена

Тэхён. Сеул. 22 года. Его студия находилась на пятом этаже без лифта. Две комнаты — одна совсем маленькая, где едва помещалась кровать, вторая чуть больше, превращённая в мастерскую. Вечно пахло красками, скипидаром и чем-то сладким — ароматическими палочками, которые Тэхён зажигал, когда не мог уснуть. Он учился на пятом курсе художественного факультета. Преподаватели хвалили, сокурсники считали странным — слишком тихим для омеги, слишком замкнутым. Они не знали, что Тэхён умел быть громким. Когда-то умел. Просто разучился. Сеул был большим и шумным, но Тэхён чувствовал себя здесь в безопасности. Никто не знал его историю. Никто не знал Чонгука. Никто не смотрел на него с жалостью и не спрашивал: «Как твой брат?» Мама звонила раз в неделю. Спрашивала, поел ли, выспался ли, не нужно ли денег. О Чонгуке она говорила редко. — Он живёт своей жизнью, — сказала она как-то. — Ты же знаешь, он не любит, когда вмешиваются. Тэхён знал. Они не общались. Совсем. После того вечера, после удара, после того, как Чонгук вернулся домой на следующий день и не сказал ни слова, а Тэхён не сказал ничего в ответ — они стали чужими, живущими под одной крышей. А потом Тэхён уехал в Сеул, и даже стена перестала их разделять. Чонгук не провожал. Не писал. Не звонил. Иногда, по ночам, Тэхён проверял его страницу в соцсетях. Фотографии были редкими — тренажёрный зал, улица, чьи-то руки без лица. Ни одной улыбки. Тэхён закрывал телефон и шёл рисовать. Это было единственное, что помогало не думать. --- Сокджин появился в его жизни случайно. Они встретились на выставке, где Тэхён выставлял свой дипломный проект — серию портретов под названием «Невидимые стены». Джин подошёл к нему, когда все уже расходились. — Этот, — он показал на портрет мальчика, стоящего спиной к огромному окну, — про кого он? Тэхён посмотрел на картину. Напряжённые плечи, сжатые кулаки, свет из окна, который не мог растопить тьму внутри. — Про моего брата, — сказал он. Джин не стал спрашивать. Он просто кивнул и сказал: — Ты очень талантлив. Они обменялись номерами. Через неделю Джин пригласил его в кафе. Ещё через неделю — в кино. А через месяц Тэхён впервые за долгое время позволил себе расслабиться в чьих-то объятиях. Джин был альфой. Это пугало Тэхёна сначала — слишком свежи были воспоминания о другом альфе, о тяжёлом взгляде и сжатых кулаках. Но Джин был другим. Спокойным, терпеливым, старше на пять лет. Он не давил, не требовал, не пытался контролировать. — Ты можешь дышать рядом со мной, — сказал он однажды. — Я не сломаю тебя. Тэхён поверил. Он рассказал Джину всё. О детстве, о Чонгуке, об ударе, о десяти годах попыток и последующей тишине. Джин слушал не перебивая, а когда Тэхён закончил, просто взял его за руку. — Ты не обязан его прощать, — сказал он. — Я уже простил, — ответил Тэхён. — Но это не значит, что я готов снова быть рядом. Джин кивнул. Он никогда не настаивал. Но иногда, посреди ночи, когда Тэхён думал, что Джин спит, он ловил его взгляд. Тэхён смотрел в потолок, в стену, в окно — куда угодно, только не на Джина. И в его глазах была пустота. Не та, что бывает после тяжёлого дня. Другая. Та, что остаётся, когда ты похоронил что-то живое внутри себя. Джин не спрашивал, о чём он думает. Он боялся услышать чужое имя. --- Чонгук. Пусан. 20 лет. Когда Чонгук говорил родителям, что у него «свой бизнес», он не врал. Два небольших спортзала, круглосуточный тренажёрный зал и одно охранное агентство, которое приносило больше проблем, чем денег. Он работал по шестнадцать часов в сутки, потому что остановиться было страшно. В тишине его настигали воспоминания. Тэхён с разбитой скулой. Тэхён, сидящий на полу. Тэхён, который смотрел на него с ужасом. Чонгук не спал по ночам, а когда спал — видел кошмары. Он просыпался в холодном поту, сжимая простыни так, что они рвались. Иногда ему казалось, что он всё ещё чувствует запах Тэхёновой крови на своих костяшках. Он не пробовал с ним связаться. Не знал, какие слова сказать. «Прости» было слишком маленьким для того, что он сделал. «Как ты» было лицемерием. «Я скучаю» было пыткой. Он просто жил. Или делал вид. --- Юнги появился в его жизни через общих знакомых. Маленький, острый, с вечно прищуренными глазами и улыбкой, которая могла означать что угодно — от «я тебя ненавижу» до «ты мне интересен». Омега, который не боялся альф. Точнее — не боялся конкретно Чонгука. — Ты похож на надгробный памятник, — сказал он при первой встрече. — Массивный, мрачный и бесполезный. Чонгук хотел обидеться, но почему-то не смог. Они начали спать вместе через месяц. Никаких свиданий, никаких «как дела». Просто встречались, когда обоим было нужно. Юнги приходил ночью, занимался с Чонгуком сексом, а утром исчезал до следующего раза. Условия были простыми: без обязательств, без ревности, без «что мы друг для друга значим». Чонгуку это подходило. Ровно до тех пор, пока Юнги не начинал говорить. — Ты знаешь, — сказал он однажды, лёжа на спине и рассматривая потолок отеля, где они только что закончили, — твоя проблема не в том, что ты альфа. И не в том, что ты из детдома. Чонгук замер. Обычно они не говорили о прошлом. — А в чём же? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Юнги повернул голову и посмотрел на него. В его глазах не было злорадства. Только правда. — В том, что ты красивый, успешный, но внутри ты всё ещё тот злой ребёнок, который боится любви. Ты отталкиваешь всех, кто пытается подойти близко, и трахаешься со мной, потому что знаешь — я не попрошу остаться. Чонгук сел на кровати. Он хотел сказать «ты ничего не понимаешь», но застрял на первом слове. — Я всё понимаю, — продолжил Юнги, садясь напротив. — Я знаю про твоего брата. Ты мне рассказывал, когда был пьян. Помнишь? Ты плакал и звал его по имени. Тэхён. Ты произносил это имя так, будто молился. Чонгук отвернулся. Зубы сжались так, что заболела челюсть. — Это было давно. — Это было два месяца назад, — поправил Юнги. — И ты до сих пор просыпаешься, потому что тебе снится, как ты ударил его. Я слышал. Ты кричишь во сне. Тишина. Чонгук смотрел на свои руки — те самые, которые однажды ударили Тэхёна. Он помнил этот день в мельчайших деталях. Как падал свет. Как пахла кровь. Как Тэхён смотрел на него. — Ты боишься, что если полюбишь — тебя снова бросят, — сказал Юнги. — Но ты уже любишь. Ты любишь его всё это время. А он не бросил. Он просто ушёл, потому что ты его выгнал. — Заткнись, — голос Чонгука был низким, срывающимся на рык. — Не заткнусь, — Юнги не отвёл взгляд. Омега, который не боялся. — Потому что кто-то должен сказать тебе это в лицо. Ты не можешь всю жизнь наказывать себя за то, что сделал в пятнадцать. И ты не можешь всю жизнь ждать, что он придёт первым. Иногда нужно сделать шаг самому. Чонгук молчал долго. Так долго, что Юнги уже начал собираться. — Я не знаю как, — сказал Чонгук тихо. — Я не умею. Юнги остановился у двери. Обернулся. — Никто не умеет. Но если ты будешь продолжать прятаться в своих спортзалах и трахаться с теми, кто не просит тебя чувствовать, — ты умрёшь один. Дверь закрылась. Чонгук остался сидеть на кровати, раздавленный чужой правдой. Он достал телефон. Открыл чат с Тэхёном. Последнее сообщение было отправлено четыре года назад. Тэхён написал: «Я уезжаю в Сеул. Если захочешь поговорить — я буду ждать». Чонгук не ответил. Он смотрел на эти слова, пока экран не погас. «Я буду ждать». Чонгук не знал, имеет ли он право на это «ждать» после всего, что сделал. Но впервые за четыре года он подумал: «А что, если я всё-таки попробую?» Телефон остался лежать на тумбочке. В ту ночь Чонгук снова не спал. Но впервые он не просто терпел темноту — он думал.