Стеклянная стена

Действие происходит через полгода после Нового года. --- Чонгук никогда не заходил в мастерскую Тэхёна без спроса. Это было их негласное правило — Тэхён не трогал гантели в коридоре, а Чонгук не вторгался в святая святых, где пахло красками, скипидаром и творческим хаосом. Но сегодня Тэхён забыл телефон на кухне, а сам был в душе, и Чонгук решил — ничего страшного не случится, если он зайдёт на секунду. Просто положит телефон на стол и выйдет. Он вошёл и замер. Мастерская была залита вечерним светом — мягким, золотистым, падающим из окна на пол, на стены, на мольберты. Чонгук редко бывал здесь, и каждый раз его поражало, как много Тэхён успевает. Картины, наброски, эскизы — целые миры, застывшие на холстах и листах бумаги. Он положил телефон и уже собрался уходить, когда взгляд упал на один из листов, приколотых к стене. Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар. Это был он. Не портрет в привычном смысле — не лицо, не фигура. Это были руки. Его руки. Десятки набросков — сжатые в кулаки, расслабленные, лежащие на столе, сжимающие чашку кофе, замершие в воздухе. Чонгук подошёл ближе. Пальцы дрожали, когда он дотронулся до края бумаги. На одном из набросков была его рука, лежащая на затылке Тэхёна. Чонгук узнал эту сцену — первая ночь, когда они уснули в обнимку. Тэхён тогда плакал, а Чонгук гладил его по волосам и не знал, что ему делать со своей огромной нежностью, которая не помещалась в груди. Тэхён зарисовал это. Запомнил. Сохранил. — Ты не должен был это видеть, — раздался голос с порога. Чонгук обернулся. Тэхён стоял в дверях, закутанный в халат, с мокрыми волосами и покрасневшими глазами — то ли после душа, то ли потому, что его застали врасплох. — Я зашёл положить телефон, — сказал Чонгук. Голос звучал глухо. — Я не… — Всё нормально, — Тэхён перебил его, вошёл в мастерскую и остановился рядом. — Просто… я не показывал это никому. Это личное. — Ты рисуешь мои руки, — сказал Чонгук. Не вопрос. Утверждение. Тэхён посмотрел на стены. Потом на него. — Они многое сказали мне за эти годы, — сказал он. — Твои руки. Помню, как ты впервые взял меня за руку, сжал пальцы. Ты боялся, но ты сжал. Я запомнил это на всю жизнь. Чонгук сжал челюсть. Внутри поднималось что-то огромное, неподъёмное. — И ту руку, которой ты ударил, — продолжил Тэхён. — Я тоже нарисовал. Несколько раз. Чтобы перестать бояться. И чтобы простить. Не тебя — её. Он подошёл к стене, снял один из набросков — ту самую дрожащую руку, протянутую в мастерской, когда Чонгук стоял на коленях. — Это последний, — сказал Тэхён. — Ты протягиваешь её. Не чтобы ударить. Чтобы держать. Чонгук смотрел на рисунок. На свои пальцы, нарисованные чуть дрожащей линией. На открытую ладонь. — Тэхён, — сказал он. Голос сел. — Мм? — Можно я заберу это? Тэхён удивился. — Зачем? Чонгук повернулся к нему. В его глазах стояли слёзы — альфа плакал, и ему было всё равно. — Чтобы помнить, — сказал он. — Что я могу не только ломать. Что я могу просить прощения. Что ты дал мне шанс. Тэхён смотрел на него несколько секунд. Потом медленно, очень медленно, протянул рисунок. — Он твой, — сказал он. — Как и всё остальное. Чонгук взял рисунок. Пальцы дрожали, когда он прижимал бумагу к груди. — Я люблю тебя, — сказал он. Вслух. Без страха. Тэхён шагнул вперёд и обнял его — того, кто когда-то боялся даже смотреть в его сторону. — Я знаю, — прошептал он. — Я всегда знал. Они стояли в мастерской, среди картин и красок, держась друг за друга. За окном темнело, и никто из них не зажигал свет. Рисунок лежал на столе — рука, протянутая в надежде. Навсегда.