(не)святые ангелы

      Юнхо должен был умереть еще пятнадцать минут назад.       Как только они с Минги вошли в заброшенную, пропахшую тленом церковь, Юнхо стоило шагнуть лишь чуть шире, и притаившийся над дверью одержимый вскрыл бы ему глотку. Но Всевышний еще не собирался обрывать путь молодого клирика. Камешек, попавший в сапог, впился в пятку очень не вовремя — чтобы шаг получился уверенным и размашистым, зато в самый раз — чтобы оставить между собой и глупцом, впустившим в себя демона, полтора дюйма зазора, спасшие Юнхо жизнь.       Он моментально сориентировался и отклонился назад, избегая повторного удара черных когтей. Над его головой с частым перезвоном металлических колец свистнул цеп, и одержимый вмиг лишился половины лица. На Юнхо брызнула почерневшая кровь, и он скривился, вскинул правую руку и осенил одержимого крестным знамением:       — Отпускаю тебя, сын божий, во славу Господа нашего, аминь.       Но, вместо того чтобы послушно закатить глаза и рухнуть на пол бестолковой колодой, одержимый почему-то оскалился и разозлился. Его когти удлинились, а на голове открылись четыре дополнительные пары глаз — по две с каждой стороны от уже имеющихся. Цеп свистнул снова, ударил в плечо, заставил пошатнуться. Одержимый упал на четвереньки и зашипел.       — Ну, раз сам уходить не хочешь… — Юнхо равнодушно пожал плечами и резко нагнулся, пропуская прыгнувшего из немыслимой позы одержимого. Промахнувшись в очередной раз, тот уцепился когтями за стену и принялся ловко карабкаться наверх, к слуховому окну.       — Не сбежишь, зараза! — раздалось справа от Юнхо, и с ним поравнялся планомерно раскручивающий в воздухе цеп Минги. Одержимый карабкался все быстрее, вырывая из осыпающейся стены обломки камней и целые булыжники, и с охоткой сбрасывал их на Юнхо и Минги, наблюдающих за ним снизу.       — Давай вместе, — кивнул Юнхо Минги. Тот обнажил белые, влажно блестящие в полумраке зубы, то ли скалясь, то ли улыбаясь, и кивнул. Цеп полетел вперед быстрее молнии, а Юнхо вытянул перед собой руку с Библией, положил на потрепанный томик вторую ладонь и зашептал молитву. Невесть откуда взявшийся ветер зашевелил волосы обоих клириков, подлетел к одержимому, обвился вокруг него и дернул, оттаскивая от окна, до которого тот не дополз совсем немного. Чудище внезапно заскребло лапами и заскулило, как будто оно еще способно было что-то чувствовать и расстраиваться из-за не случившегося побега. Юнхо нахмурился: прежде ему не доводилось сталкиваться с чем-то подобным. Все одержимые истекали слюной от злости и изо всех сил старались убить экзорциста и сожрать его сердце, чтобы закрепиться в мире живых. Неважно, кто именно был перед ними — юнец или умудренный годами мужчина, опытный охотник или ученик, вышедший на свое первое задание: одержимые нутром чуяли, чье сердце подходит им лучше всего, и с бешенством старались пробиться к намеченной жертве.       — Какой-то он странный, — эхом мыслей Юнхо прозвучал низкий голос Минги. — Скулит, сбежать пытается. Может, попробуем взять его живьем?       Юнхо уже готов был согласиться, но их плану сбыться оказалось не суждено. Отчаявшись просто улизнуть, одержимый взревел и наконец-то заскользил в сторону клириков, цепляясь за каменную стену и передвигаясь по ней с ловкостью водомерки на озерной глади. Разъехался неприлично широкий рот, открывая чернеющую от уха до уха пасть, на Юнхо дохнуло смрадом, разъедающим глаза. Похоже, жертва подхватила демона относительно недавно — человечий дух все еще разлагался, пойманный в ловушку отобранного тела. Отправиться в лучший мир он не мог, приходилось беречь тело, что он носил как одежду, и это играло клирикам на руку. Тварь достигла Юнхо и Минги, разинула пасть и прыгнула с места прямиком на Минги. Тот застыл, широко раскрыв глаза, и тем чуть не довел Юнхо до сердечного приступа.       «Господи боже, силою твоей очисть эту грешную душу».       Из-под пальцев, обхватывающих истертую кожу и тяжелый железный замок, брызнул свет. Там, где он попадал на одержимого, его кожа стала плавиться, и тварь отчаянно завизжала, заметалась и сама не заметила, как на ее пути оказалось шипастое навершие цепа, вошедшее в грудь почти наполовину. Юнхо повысил голос, Минги дернул оружие на себя, и тварь сорвалась со стены, тяжело плюхнулась на раскрошившийся от времени пол и заизвивалась, раздирая себя когтями.       — Amen, — закончил Юнхо. Густой золотой свет окутал одержимого целиком и схлынул, оставив его скорчившимся и неподвижным. Минги подошел ближе, подоткнул полы короткой дорожной рясы под поясной ремень и присел на корточки. Оттянув нижнюю губу одержимого, он продемонстрировал Юнхо сведенные предсмертной судорогой клыки.       — Судя по зубам, обратился недавно, но тело изменилось так, будто он в этой шкуре уже с месяц разгуливает. Ничего не понимаю. Давай я свяжу его на всякий случай, и прочитаем «Двойное почитание Непорочной девы», — Минги засуетился возле умершего одержимого, скручивая ему руки и ноги с такой тщательностью, будто тот мог в любой момент восстать.       — Я помогу, — Юнхо тоже взялся за веревки. — Главное, что мы справились, а с остальным пусть разбираются опытные экзорцисты.       — Согласен. Ну что, домой?       — Возвращаемся.

***

      Монастырь встретил их прохладой и уютной тишиной. Сейчас было время послеобеденных молитв и сна, поэтому Юнхо мог сколько угодно брести вдоль пышных кустов роз, вдыхая их умопомрачительный аромат и не рискуя при этом натолкнуться на других послушников или служителей.       Отец-настоятель Маркос Эрели был уверен, что красота помогает исцелять души, потому в первый же год своего управления приказал разбить на территории монастыря сад. С тех пор прошло больше сорока лет, и отыскать уголок без зелени и многочисленных цветов стало почти невозможно. Раньше аббат Эрели ухаживал за садом лично, но возраст и подагра лишили его этого удовольствия, и он теперь лишь присматривал за тем, как трудятся его воспитанники — кто по доброй воле, а кто и в качестве наказания за непослушание.       Юнхо и Минги в детстве часто играли в прятки в древесных лабиринтах. Позже, когда началось их обучение, и времени на игры больше не осталось, тенистые коридоры, завешенные низко склонившимися ветками деревьев и макушками кустов, увитых плющом, стали убежищем, в котором можно было плакать, не таясь и не стесняясь чужих глаз. Минги иногда в шутку говорил, что сад вырастил его наравне с наставниками, на что всегда получал возмущенные упрёки Юнхо — тому невдомёк было, как можно равнять святых людей и какие-то деревья. Минги всегда выбирал самые дальние и темные углы, выстланные хвойным опадом и хранящие величавую тишину, Юнхо же предпочитал аллею, засаженную розами. Их красота манила его и приводила в трепет, тогда как Минги считал их бесполезными и лживыми из-за шипов, скрывающихся за нежными лепестками.       Вот и сейчас Минги лишь криво усмехнулся, глядя на разгладившееся лицо Юнхо, и хлопнул его по плечу:       — Отнесу наш груз в хран, а ты иди к старику.       — Мы же оба участвовали в лове, — попытался возразить Юнхо, но Минги уже торопился по убегающей в сторону от основного пути дорожке, ведущей к подвальным помещениям монастыря. На окрик друга Минги, не оборачиваясь, махнул рукой и зашагал ещё быстрее. Сокрушенно вздохнув, Юнхо лишь покачал головой. Минги всегда предпочитал сваливать разговоры и объяснения на него. Да и в целом общаться с отцом-настоятелем или старшими братьями по монастырю не слишком-то любил. Юнхо же отца Маркоса уважал всей душой и потому сейчас мчался к наставнику, даже не зайдя в свою келью, чтобы сменить грязную, забрызганную кровью рясу. В конце концов, отец Маркос сам позвал его сразу с дороги, должен был понимать, что Юнхо не розами будет пахнуть. От предвкушения встречи и той гордости, которую ощутит отец-настоятель, когда узнает, что они справились и освободили деревню от одержимого без чьей-либо помощи, опираясь только друг на друга, у Юнхо сдавило грудь и пересохли губы.       «Я горжусь тобой», — Юнхо мечтал услышать однажды эти слова больше, чем о чем-либо другом. Но даже если наставник скажет уже привычное: «Я знал, что ты меня не подведешь», это тоже будет очень и очень хорошо. В каком-то смысле такое знание и есть гордость… Ведь так?       Отец Маркос ждал его в капитуле. Он сидел на скамье, предназначенной для братьев, как всегда, держа спину идеально ровной, а руки сложив на коленях. Юнхо проследил за взглядом отца-настоятеля: он был устремлен на искусно выполненный витраж, сквозь который проходили лучи закатного солнца, окрашивая рисунок в алые оттенки, похожие на свежую кровь. На витраже Лука, первый экзорцист, изгонял демона из одержимого, и из рук его лился ослепительный золотой свет, от которого корчились и стремились спрятаться другие твари. Юнхо видел этот рисунок множество раз, выучил его до последней чёрточки на искаженном от боли лице одержимого. Но сегодня он впервые задумался о том, а встречал ли Лука одержимых, не алчущих убийства? И как он поступал с ними? Пытался ли спасти их, или хотя поговорить и понять что-нибудь об их происхождении? Или так же убивал их без единого сомнения?       Юнхо поспешно опустил глаза, согнул колено и коснулся губами перстня на морщинистой руке отца Маркоса. Губы привычно закололо отзвуком Божьей силы, заключённой в простом на вид украшении. А потом вдруг внезапная боль стянула горло и раскаленной спицей воткнулась в грудину. Юнхо побледнел и пошатнулся, но сумел сдержать стон. Когда дымка перед глазами развеялась, он натолкнулся на усталый взгляд серых, будто припорошенных пылью, глаз.       — Ты снова позволяешь себе крамольные мысли, дитя, — прошелестел голос отца-настоятеля, и Юнхо пристыжено опустил голову.       — Некоторые вещи повергают меня в смятение, отец-настоятель, и я все еще не нашел им достойного объяснения.       — В последнее время смятение посещает тебя все чаще, сын мой. Но не забывай, что тебе дана великая сила, и чтобы контролировать ее, нужен сильный дух. Не позволяй ему ослабнуть, не подпускай к себе сомнения — они суть порождения диавола.       — Я… понимаю.       Юнхо все так же смотрел в пол, разглядывая холодные плиты, истертые множеством ног, и чувство вины неотвратимо прорастало в его душе. Недостаточно было победить демона, сожравшего человеческую душу, нужно было ещё и сберечь свою от семян его тлетворного влияния. Но Юнхо не всегда удавалось справиться с этим.       Узкая старческая ладонь легла на его голову и похлопала дважды, а потом вернулась на некрашеное полотно сутаны.       — Давай поговорим о хорошем. Мне доложили, что вы вдвоем с Минги сумели очистить оскверненную церковь, не попросив о помощи старших братьев. Узнав об этом, я понял, что вы готовы продолжать свое обучение. Каждый из вас двоих получит собственное задание, и когда вы справитесь, то пройдете полноценное посвящение в ряды Спасительной Длани. Должно быть, Минги уже ознакомился свое назначение. В твоём же случае я позволил себе небольшую стариковскую слабость, — отец Маркос поднял два свитка, лежащих возле него, с той стороны, где Юнхо не было видно, и протянул ему на раскрытых ладонях. — Тебе я даю право самому решить свою судьбу. Уверен, ты выберешь правильно, мой мальчик.       С каждым словом отца Маркоса сердце Юнхо билось все сильнее. Он все так же стоял перед отцом-настоятелем, преклонив одно колено, и если поначалу это была дань уважения, то сейчас он просто не нашел бы в себе силы подняться, такой оглушающей оказалась для него эта новость. Губы Юнхо жгли вопросы. Ему до ужаса сильно хотелось спросить, как же это вышло, как отец Маркос сумел добиться разрешения для него, на что пошел ради этого — ведь сам Юнхо уже почти смирился с тем, что ему никогда не стать полноправным экзорцистом. Но он лишь сильнее стиснул зубы, так, что челюсти заныли, и заморгал часто-часто, прогоняя горячую влагу, подступившую к глазам.       — Спасибо, отец-настоятель, — сдавленно прошептал он. А потом всё-таки не сдержался, схватил обтянутые дряблой морщинистой кожей запястья и уткнулся в них лбом, глубоко вдыхая запах библиотечной пыли от свитков, шерсти одеяния и лавандового мыла — маленькой слабости, которую позволял себе отец Маркос. — Спасибо, что поверили в меня... мне поверили. Я не подведу. Клянусь своей душой.       — Я верю, что она у тебя всё-таки есть, — в тихом голосе прозвучала улыбка. — Потому принимаю твою клятву.       Отец Маркос мягко высвободил руки и взял свитки. Его взгляд блуждал по коричневым сверткам, будто не в силах задержаться только на одном. Он тоже сомневается, какое из заданий стоит выбрать Юнхо? По спине юноши прошла дрожь: что же такое написано в этих посланиях, что сам отец-настоятель не решается дать совет или наставление о выборе? Юнхо никогда не позволял себе сомневаться в поступках отца-настоятеля. Если бы не Маркос, где бы сейчас был он, бездушный, злой волей судьбы ещё при рождении обращённый в сосуд для нечистого духа? Уж точно не жил и не сражался со скверной, защищая людей княжества. Маркос подарил ему будущее, и Юнхо больше всего на свете сейчас хотелось снять с его плеч этот груз сомнений. Он примет любое задание и отправится туда, куда желает Инквизиция, даже если это место никогда не отмечалось на картах.       — Отец Маркос…       — Как я и сказал, у тебя есть выбор, — Маркос заговорил одновременно с Юнхо, и тот поспешно умолк. — Одно задание несложное — выжечь логово нетопырей в провинции Абернау. День пути верхом. Там уже ждут клирика, проблем не возникнет. Матка вылупилась совсем недавно, она зла, но пока ещё не умеет контролировать рой.       Юнхо нахмурился. Задача и правда не казалась трудной: с нетопыриными роями послушники учились справляться ещё на втором году обучения, и даже если его матка — жирная тварь с шестью глазами, тремя рядами зубов и крошащим кости в пыль воем — молода и сильна, тот, кто готовится к зачислению в ряды экзорцистов, справится с ней играючи. Только глупая ошибка или невнимательность могут подвести чересчур самонадеянного клирика.       — А что написано в другом свитке? — подумав, спросил Юнхо.       Маркос отложил свиток с информацией про рой и накрыл оставшийся ладонью, будто боялся, что тот вырвется из его рук и набросится на Юнхо.       — Прежде чем я озвучу задание, ты должен узнать кое-что ещё. Возможно, я не должен сообщать тебе эту информацию, но за то время, что мы знакомы, ты стал для меня не просто ещё одним воспитанником. Я дорожу тобой, Юнхо. И только поэтому позволяю себе время от времени говорить то, что не сказал бы иному.       Сердце Юнхо затрепыхалось пойманной бабочкой, он глубоко вздохнул, едва сдерживаясь, чтобы по давней привычке не прижать руку к груди, и выдохнул с благоговением:       — Конечно, отец-настоятель. Ваше доверие и любовь — бесценный дар для меня.       — Я знаю, мой мальчик, — Маркос наклонился вперёд и легонько коснулся волос Юнхо, погладил его по голове, как щенка, и выпрямился обратно. Он тяжко вздохнул и заговорил медленно, будто взвешивая каждое слово:       — Такое же задание получил Минги. У него, в отличие от тебя, выбора нет, и он отправится в путь через два дня. Ты можешь выбрать этот свиток, и тогда вы вступите в бой вдвоем. Или же ты возьмёшь первое задание, и тогда — я уверен — успешно пройдешь испытание и станешь полноправным экзорцистом.       Припыленные десятилетиями жизни глаза больше не смотрели на Юнхо. Маркос снова перевел взгляд на витражи, и Юнхо был благодарен за такой маленький, но очень важный жест — отец-настоятель будто оставил его наедине с выбором, не желая давить собственной волей. Юнхо снова повторил про себя все, что сказал ему Маркос, и закусил губу. Пусть отец-настоятель ни жестом не дал понять, что во втором свитке прячется что-то ужасное, но Юнхо был уверен: если б Минги получил задание, которое было ему по силам, никакого выбора перед Юнхо сейчас не стояло бы. Отец Маркос знал об их дружбе. О ней знали все в монастыре святого Луки, но только он понимал, насколько она крепка на самом деле, и как важны Юнхо и Минги друг для друга. Значит, отец-настоятель сейчас давал Юнхо возможность спасти дорогого человека. Других вариантов быть не может.       — Я услышал вас, отец Маркос. Какое задание хочет получить Святая Инквизиция Минги... и мне?       Маркос прикрыл на секунду глаза, и Юнхо показалось, что он тихонько вздохнул. А потом развернул свиток и медленно зачитал назначение. Провинция Акебульке. Поднявшееся кладбище у заброшенной церкви. Кто-то нарисовал ведьмин круг прямо в центре старого погоста, и вся нечисть, что годами, если не десятилетиями, сдерживалась остатками святости покинутого дома Божьего, вылезла наружу - голодная, злая и неразборчивая. Две деревни уже вырезаны подчистую, и радиус нападения все растет. Еще немного, и мертвецы доберутся до Бладвика – ближайшего к поднявшемуся кладбищу города. И тогда счет пойдет на сотни жертв.       — Но... Почему на такое задание отравляют тех, кто даже не является экзорцистом? — потрясённо переспросил Юнхо. — Это же верная смерть! Разве Святая Инквизиция не должна выделить опытных воинов для уничтожения восставших?       Отец Маркос сцепил пальцы в замок, морщины на его лице будто стали резче.       — Инквизиция придет. Но сначала прогонит через гнездо смерти всех, кого не желает видеть в своих рядах. Выходцев из бедноты. Слабоодаренных. Для нее такой прорыв — подарок. Даже не придется ломать голову, как же вычистить сброд, желающий носить ее знак. Мертвецы сделают все за нее. Назначение Минги… я пытался сделать все, что мог, чтобы его изменить. Прости меня, Юнхо.       Юнхо потрясённо опустил голову. То, о чем говорил сейчас отец Маркос, обсуждалось шепотом по углам монастыря, но никогда не звучало в открытую. И вот теперь сам отец-настоятель подтвердил страшную правду: Инквизиция не желала, чтобы в экзорцисты шли люди, за которыми не стояли деньги и власть. Она предпочитала жиреть на пожертвованиях и откупах, нежели наращивать настоящую мощь для борьбы с исчадиями Ада...       И теперь жернова ее алчности готовились перемолоть единственного друга Юнхо.       Он глубоко вздохнул, выпрямился и решительно потянулся к свитку с гербом Акебульке. Отец-настоятель не стал ему препятствовать, и шершавый прохладный пергамент лег в ладонь Юнхо, безопасный и привычный с виду, но несущий приговор в своем нутре.       — Ты уверен в решении? Обратного пути не будет. Подумай хорошенько, чего ты лишаешься. Я больше не смогу помочь тебе, Юнхо. Мне и так пришлось задействовать все свои рычаги, чтобы бездушному дали шанс стать инквизитором.       — Я понимаю.       Юнхо на мгновение замер в глубоком поклоне, касаясь кончиками пальцев подола сутаны отца Маркоса. Затем поднялся, крепко сжимая в кулаке выбранный свиток, и прямо встретил взгляд наставника — уставший и тусклый.       — Но я не смогу радоваться своему шансу, зная, что он куплен ценой крови Минги.       — Тогда не жалей о выборе. Что бы ни случилось, — Маркос осенил Юнхо размашистым крестным знамением и кивнул, показывая, что тот может идти.       Створки с тихим стуком сошлись за спиной Юнхо, и в посещении снова сгустилась тьма. Маркос тяжело поднялся со своего места и, прихрамывая, подошёл к двери. Неприятно проскрипел засов, вставая в пазы. Убедившись, что его одиночество никто не сумеет нарушить, Маркос вернулся на лавку и подтянул подол сутаны так высоко, что стали видны белесые худые бедра, покрытые редкими светлыми волосками. Там, где в плоть впивалось темное грубо отработанное железо, они выделялись ярче из-за контраста с багровыми кровоподтеками, окружавшими каждый из трёх рядов цепей. Аббат вытянул ногу и щёлкнул замком. Сунул задранный подол в зубы, а потом что было сил затянул крепления ещё туже, чем раньше. Ткань заглушила стон боли, будто впитала его в себя. По виску Маркоса скатилась капля пота, он дышал быстро и неглубоко, ожидая, пока слабая плоть смирится с наказанием. Затем подтянул вторую цепь, покачнулся, едва не потерял сознание. Взялся за третью — самую близкую к промежности — и судорожно сглотнул. И отпустил, оставив ее сжиматься удушающим змеиным кольцом с той же силой, что и раньше.       — Прости меня, Юнхо. Прости за то, что обрек тебя на жизнь бездушного. Возвращайся с победой, мой мальчик, — прошептал Маркос, кривя лицо и пряча слезы в глубоких морщинах.       Единственным, кто видел его слабость, был выложенный цветным стеклом святой Лука, залитый кровью закатного солнца.