(не)святые ангелы

      Когда Юнхо вышел на улицу, уже вечерело. Прохладный августовский закат, мягкий и деликатный, совсем не похожий на жарких собратьев первой половины лета, заливал монастырский сад расплавленным золотом. Вот-вот должны были зазвонить колокола к вечерне, но пока что тишину нарушал только ветер, шепчущийся с листвой.       Свиток, зажатый в ладони, жег кожу. Юнхо хотелось отбросить его прочь, как ядовитую змею, но казалось, будто коричневатая бумага намертво прилипла к руке. И даже если он искрошит ее, послание проступит татуировкой на теле, показывая всему миру, с какой поспешной, жадной радостью Инквизиция ухватилась за возможность избавиться от всех слабых и неугодных — таких, как он сам. Таких, как Минги. Приемышей, без роду-племени, только и богатых, что снизошедшей на них благостью. Но разве этого мало? Того, что их судьба с самого рождения предопределена, и вся их жизнь будет положена на служение другим людям — разве этого мало?       Юнхо со всей силы прикусил щеку изнутри. Ржавый вкус крови и боль немного отвлекли его, и он задумался, где сейчас может быть Минги. И что чувствует его друг, получив свой собственный свиток? Если он успел его прочитать, то должен быть так же зол, как и Юнхо. Минги мог казаться рассеянным и недалеким, но то было обманчивое впечатление. Он не мог не догадаться об истинном предназначении такого задания.       Мелкая галька, которой были отсыпаны дорожки, зашуршала под ногами. Юнхо шел мимо темно-рыжих роз, туда, где темнел осколок леса, сохранённый основателями монастыря при постройке. Когда ровные тропки сменились извилистыми, перевитыми корнями и усыпанными хвоей, а в нос ударил запах лишайника и смолы, Минги сам вышел навстречу Юнхо. Лицо друга было спокойно, только уголки губ опустились ниже обычного, да острые, будто прорезанные ножом, глаза больше не улыбались.       — Ну что? Отчитался? — Минги дернул ртом в намеке на усмешку. — Отец-настоятель был рад? Сказал, как доволен тобой?       Юнхо передернул плечами из-за холодка, скользнувшего в словах Минги.       — Он доволен нами обоими, как я тебе и говорил.       — Должно быть, и награду тебе вручил, да? Что это? — Минги кивнул в сторону свитка, который Юнхо по-прежнему сжимал в кулаке. Юнхо поднял свиток на уровень глаз и помахал из стороны в сторону.       — Я думал, что не получу его никогда, но, как видишь, ошибался. Это мое последнее испытание перед тем, как меня примут в ряды экзорцистов Святой Инквизиции. Так что, думаю, да — моя награда меня нашла.       Юнхо не спешил рассказывать, чем именно его одарили за службу, и не задавал вопросов Минги — ждал, что тот сам заговорит. Но Минги только кусал губы и молчал. Несмотря на сумерки, быстро сгущающиеся под покровом раскидистых крон, внезапно проступившая на лице Минги бледность не укрылась от глаз Юнхо. Именно она лучше всяких слов дала понять: друг действительно получил и прочитал свой свиток. И теперь мучительно соображал, как сказать о написанном Юнхо. А ещё, быть может — как принять то, что их дороги здесь должны разойтись и вряд ли когда-нибудь сойдутся вновь.       Облегчение и спокойствие внезапно затопили Юнхо, отодвинув на задний план его страх. Нет, сегодня они не расстанутся. И завтра этого не произойдет. Что бы ни случилось в будущем, они пройдут свой путь вместе. До самого конца. Как делали это с самого детства.       — Помнишь, — медленно заговорил Юнхо, — как я однажды наворовал яблок в монастырском саду и попался, а ты сказал, что мы крали вместе, и наказание нужно разделить на двоих?       Минги недоуменно нахмурился, но ответил:       — Помню. И как горела спина после розог почти седмицу, тоже помню отчётливо.       — А помнишь, ты как-то подрался с виночерпием, потому что застукал его на распитии вина, заготовленного к празднику Святой Ангелины? Он отделал тебя как тряпичную куклу, потому что был вдвое старше и втрое толще...       — Ты тогда подлетел как квочка, и накрыл меня собой, будто я цыпленок, хотя сам был ещё мельче меня, — Минги наконец-то улыбнулся, хотя в его глазах все ещё тлела настороженность. — Кажется, виночерпий просто испугался, что за твои переломы ему точно придется отдуваться перед отцом-настоятелем, и только поэтому отступил.       — А вот ещё...       — Покажи свиток, — перебил Минги и требовательно протянул руку ладонью вверх. — Ты здорово умеешь заговаривать зубы, малыш, но все время забываешь, что я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Во что ты ввязался?       Юнхо снова прикусил щеку, по давней привычке, и вложил пергамент в мигом сжавшиеся пальцы Минги. Тот раздул ноздри, развернул свиток и быстро пробежался глазами по строчкам. А потом поднял голову и стиснул кулак с такой силой, что назначение только жалобно хрупнуло, прежде чем превратиться в смятый комок.       — Значит, и тебя зацепило… И даже отец Маркос не сумел тебя защитить. Вот чего стоит его хваленая благосклонность! Как посылать кого-то в самое пекло, так ты первый на очереди, а как спасти, так кишка тонка? Ну я ему устрою…       — Стой! — Юнхо едва успел ухватить Минги за рукав, не давая очертя голову броситься к отцу-настоятелю. — Все не так. Отец Маркос давал мне на выбор два свитка. Но я не мог оставить тебя одного! Это задание — верная смерть, если выполнять его в одиночку. Только вдвоем у нас будет шанс…       Минги в несколько резких шагов оказался прямо напротив Юнхо и схватил его за плечи, не давая договорить.       — Ты совсем с ума сошел?! О каком шансе речь? У тебя была возможность спастись и надеть белый плащ, а ты вместо этого решил поиграть в благородство? Зачем?!       С каждым словом Минги все крепче сжимал пальцы, а на последнем встряхнул Юнхо так, что у того лязгнули зубы. Плечи заныли от боли из-за чересчур сильной хватки, но Юнхо не пытался отстраниться — он и сам на месте Минги отреагировал бы так же. Он молчал, не отвечая на крик, полный не ярости, но страха за его жизнь. И только смотрел в лицо друга, разглядывая и запоминая каждую его чёрточку: сведённые в одну линию густые брови, острый, точно клюв хищной птицы, нос, полные яркие губы, всегда первыми привлекающие внимание, и трогательную родинку под левым глазом.       — Что ты молчишь?! — наконец прошептал Минги, охрипший от крика. — Скажи хоть что-нибудь, ну?       — Мы клялись всегда быть вместе, — Юнхо положил ладони на руки Минги, все так же отчаянно цепляющиеся за его плечи. — И я никогда не нарушу эту клятву.       — Ну вы бы еще поцеловались на глазах у всего монастыря. Что, так невтерпеж, что даже уже не прячетесь? — едкий, холодный голос ударил в спину, и живот Юнхо стянуло обручем злости.       — Есан, — Минги прищурился поверх плеча Юнхо и процедил имя сквозь зубы. — Чего тебе надо?       — Меня послали вас найти, но я уже пожалел о том, что согласился. Опоздай я хоть на минуту, и вы бы тут уже устроили какое-нибудь мерзкое зрелище. Бог чудом отвел, — Есан сморщил аристократически изогнутый нос, умудряясь смотреть на Юнхо и Минги сверху вниз, хотя был ниже их ростом почти на полголовы.       Солнце било ему в спину, разбрасывая искры золота в кудрявых волосах цвета топленого молока. Среди всех послушников с благостью, что собрал под свое крыло отец Маркос, Есан сильнее прочих был похож на библейского ангела. Когда Юнхо впервые увидел его, то пялился с глупой улыбкой, не скрывая отчаянного детского восхищения. Но все оно померкло, когда Есан презрительно скривился и молча прошел мимо, ничего не ответив на попытку Юнхо поздороваться. Позже Юнхо несколько раз замечал, как Есан наблюдает за его тренировками со стороны, и каждый раз надеялся, что первое впечатление было обманчиво, и вот сейчас прекрасный юноша подойдет к нему, улыбнется и похвалит, а потом они начнут дружить… Но этого так и не случилось, а через два месяца после Есана в монастырь Святого Луки привезли Минги. Тот был далеко не так прекрасен, как Есан, зато сердце у него было бесконечно большое, и для Юнхо там место нашлось едва ли не сразу.       Ну а дьявольская красота пришла к Минги с возрастом.       Юнхо больше не делал попыток сблизиться с белокурым послушником, особенно когда понаблюдал за ним и узнал, насколько разнятся его внешность и характер. Поговаривали, что Есан происходил из знатной семьи, едва не ли не княжеской крови. Якобы его спрятали в отдаленном монастыре, чтобы спасти, и неважно, что наделенные благостью никогда не могли наследовать — ведь их задачей было уничтожение всякой нечисти, а не управление имуществом или тем паче целой страной. Но Есан никогда не отрицал даже самые сумасбродные предположения, а часть слухов вовсе распускал сам. И с охотой пользовался уважением, опаской и лестью тех, кто им верил.       Только Юнхо с Минги никогда не старались ему угодить. Быть может, потому он их и невзлюбил всей душой и сердцем, если они у него были, и старался навредить или хотя бы уколоть словом каждый раз, когда им случалось заговорить. Юнхо было все равно, что думает Есан о нем самом. Но стоило тому начать оскорблять Минги, как вся выдержка Юнхо испарялась. Взвинченный охотой, разбитый смертельно опасным назначением, не успевший объясниться с Минги, Юнхо был сейчас даже рад появлению Есана и тому, что тот по обыкновению принялся бросаться оскорблениями. Потому что на сей раз Юнхо не собирался сдерживать свои темные чувства.       Юнхо не мог применять благость против кого-то, в ком не было тьмы, но этот недостаток он научился с лихвой заменять собственными кулаками. Неуклюжий и громоздкий в детстве, он никому не внушал опасений, и ещё в те хрупкие годы быстро осознал, какими неосторожными становятся его противники, если недооценивают его. Прошло время, тренировки и аскетичный образ жизни выточили из Юнхо высокого, жилистого, но тонкокостного юношу с узкими запястьями и длинной шеей. Его внешность была все так же обманчива для всех, кто встречал его впервые и замечал лишь огромные темно-карие глаза и мягкость черт. Он не выглядел опасным. Но бил так, что мало кто вставал уже после второго удара.       Впрочем, против Есана эта уловка сработала лишь однажды, и сейчас Юнхо рассчитывал совсем не на нее. Он рванулся вперёд, ловко увернувшись от рук Минги, опоздавшего перехватить его всего лишь на секунду, мелькнули белые костяшки стиснутых до онемения пальцев, и голова Есана мотнулась в сторону. Его занесло, он замахал руками в воздухе, пытаясь удержать равновесие, но, когда Юнхо, воодушевленный первой удачей, попытался достать его снова, Есан легко заблокировал удар. Но сам в ответ бить почему-то не стал. Двое молодых мужчин замерли друг напротив друга: Юнхо — тяжело дыша и раздувая ноздри, гадал, куда будет целиться Есан, а тот просто смотрел, хмуро и будто бы с недоверием. К ним подлетел Минги и оттолкнул Есана, закрывая Юнхо своим телом.       — Оставь нас в покое!       — Это правда? — вдруг спросил Есан.       — Что именно?!       — Что вы завтра уезжаете первым дилижансом в Бладвик. Уничтожать поднявшееся кладбище.       Юнхо выпрямился и сузил глаза.       — Даже если и так, тебе-то что? Праздник устроишь? Или поставишь пук свечей за наш упокой?       — Может, и поставлю, — Есан повернул голову вбок и сплюнул кровавую слюну. — Неотпетые благие приносят слишком много проблем. Еще встанете высшей нежитью, а мне потом с вами разбираться, время тратить.       — Кому ты нужен, сволочь, — вызверился Юнхо, пытаясь вырваться из рук удерживающего его Минги, но тот больше бдительности не терял. — Ты и сам сгинешь на первом же задании, вот там и свидимся!       — И все же, — Есан вдруг снова сделался так непривычно серьезен, что Юнхо передернуло. — Значит, слухи не врут?       — Нет, — неохотно подтвердил Минги. — Все так и есть, с одной поправкой. Еду я. А этот барбос, — Минги ткнул Юнхо кулаком в бок с такой силой, что тот охнул и возмущённо уставился на друга, потирая пострадавшее место, — прямо сейчас идёт к отцу Маркосу и говорит, что передумал и остаётся!       — Вот оно как, — протянул Есан, по очереди смотря то на одного парня, то на другого. — Бездушному отец-настоятель дал выбор, и все же он его отверг. Интересно. Эй, придурки!       — Что?! — сдвоено рявкнули Юнхо и Минги, одновременно повернувшись к Есану.       — Сегодня вечером обмоем ваше назначение, — кривясь, будто его заставили сказать эти слова, бросил Есан и повернулся, собираясь уходить. — Встретимся в дормитории после completorium. Идущие на смерть должны приветствовать ее должным образом, и может быть тогда она будет к ним благосклонна.       — Ты чего несёшь? — Юнхо с недоверием смотрел на противника, но тот, кажется, был так серьезен, как не бывал и на экзаменах по владению благостью. Есан, уже направившийся было в сторону выхода из леска, остановился и процедил:       — Есть традиции, которые даже из-за таких, как вы, не должны нарушаться. Будь моя воля, я бы подсыпал вам обоим яда в кружки и сплясал потом танец Веселой Марты на ваших могилах. Но ваше назначение такую возможность у меня отобрало. Кто знает, быть может, такая смерть была бы для вас куда предпочтительнее.       И Есан наконец ушел, по-прежнему сопровождаемый недоуменным молчанием и переглядками Юнхо и Минги. Если бы в этот момент Небеса разверзлись, и по огненной лестнице к ним спустился шестикрылый серафим, они и то были бы поражены меньше.       — Наверняка он затеял какую-то очередную гадость, — Юнхо сморщил нос. — Будь начеку.       — Ты тоже, — задумчиво отозвался Минги. — Ты тоже...

***

      Стоило Минги потянуть на себя дверь дормитория, как та распахнулась сама, едва не ударив его по лицу, и навстречу клирикам вылетел взъерошенный, несуразный и шумный, точно воронёнок, выпавший из гнезда, Свешек. Его черные коротко остриженные, как у всех послушников, волосы вечно стояли торчком, а глаза за круглыми стёклами визоров взирали на мир с испуганным восхищением. Но сегодня испуга во взгляде Свешека было явно больше, чем восхищения.       — Вы слышали, слышали? Сегодня будут поминушки! Никогда на них не бывал, первый раз такое, кому же так не повезло? Жаль бедолагу, но... Интересно до ужаса!       — Чего? — вздернул брови Юнхо, вставая рядом с Минги.       — Ну поминушки, — Свешек переводил растерянный взгляд с одного парня на другого. Убедившись, что они и правда не понимают, о чем речь, Свешек всплеснул руками, поправил визоры и схватил обоих за воротники, затягивая вглубь дормитория. Захлопнув дверь обеими руками, он помедлил секунду и обернулся, пафосным жестом указывая на внутреннее пространство ученической спальни.       Там царила невообразимая для этого места суета. Сложно было ждать от общежития, где обитают двадцать парней возрастом от пятнадцати до двадцати пяти лет, тишины и порядка — говорят, они царили в обычных монастырях, тщательно пестуемые при помощи карцеров, голода и плети. Но там, где растили будущих экзорцистов, свободы было немножко больше. И даже с учётом этих обстоятельств, сейчас дормиторий больше напоминал растревоженное осиное гнездо. Все метались из стороны в сторону, кто-то сдвигал кровати, кто-то натирал тряпкой невесть откуда взявшийся стол, кто-то уже подставлял стакан под темно-красную струю, с пеной и бульканьем льющуюся из деревянного бочонка.       — Да что здесь происходит? Монастырь накрыло проклятием, и все сошли с ума? — Минги круглыми глазами оглядывал творящееся безобразие, пока Юнхо пытался подобрать слова, которые так же точно передали бы его впечатления.       — Нет же, — Свешек едва не подпрыгивал на месте от желания просветить неучей. — Поминушки! Заупокойная по тем ученикам, кто отправляется на смертельно опасную миссию, чтобы, когда они погибли, их души уже были отпеты и не обратились в нечисть! Я только слышал о них, но никогда не принимал участие, и вот наконец-то, свершилось!       — И чему ты так радуешься? — Юнхо, переглянувшись с Минги, навис над присевшим от неожиданности Свешеком. — Не терпится выпить? Или позубоскалить над теми, кому не повезло?       — Юнхо... Минги взял друга под локоть и легонько потянул на себя. — Оставь его. Ему всего лишь пятнадцать. Он ещё ребенок.       — А мы с тобой в двадцать три кто? Корм для могильных червей? — Юнхо фыркнул, окатил побледневшего Свешека презрительным взглядом и зашагал вглубь дормитория, игнорируя всех, кто пытался его позвать.       — Зачем он так? — плаксиво протянул Свешек. Минги взъерошил его волосы и улыбнулся.       — Не обращай внимания. Твоей вины в его дурном настроении нет. Повеселись хорошенько, чтобы было что вспомнить в старости.       — Минги, — Свешек вдруг схватил его за рукав и жалобно шмыгнул носом. — Это ведь не Юнхо отправляют на смерть? Скажи, не его же, правда?       Но Минги лишь молча отцепил его пальцы от своей одежды и ушел следом за Юнхо, делая вид, что не ощущает жгучего взгляда мальчишки на своей спине.

***

      Минги огляделся по сторонам, увидел невесть откуда выпавшее одеяло, неопрятным комком притаившееся на другом конце лавки, и прежде, чем хозяин хватился своего имущества, перетянул его к себе. Укутал что-то бормочущего во сне Свешека, пристроил его поудобнее, убедившись, что тот не свалится, а вполне надежно лежит щекой на столе между миской с куриными костями и горстью хлебных крошек, и обернулся к Юнхо, гоняющему между ладоней глиняную кружку с остатками вина.       — Вряд ли нам удастся здесь заночевать.       — Да уж, — Юнхо скривился и отхлебнул из кружки. — Если только на полу или вот, как малой, на столе. Только вряд ли кто-нибудь окажется со мной так же мил, как ты с ним, так что одеяла я не дождусь.       — Не переживай, — Минги усмехнулся, — я и тебя укутаю, если потребуется.       Юнхо остро глянул на него и тут же отвернулся, как будто не желал, чтобы Минги заметил выражение его лица, появившееся в ответ на его слова.       — Я не переживаю, — буркнул он в ответ. — Просто у нас завтра дилижанс, и... Хотелось бы хотя б до цели добраться, а там уж дохнуть. Все равно отпели… отпили… Проводили, в общем. Жаль будет, если скрючит по дороге из-за какой-то ерунды вроде легочной хвори.       — Еще даже не вышел за порог монастыря, а уже собираешься отлынивать? Надо было меньше прогуливать травничество и медицину, тогда легочная хворь бы тебя не пугала, — нарисовавшийся невесть откуда Есан навис над Юнхо, с отвращением поглядывая то на его недовольное лицо, то на вино в его кружке. Весь вечер он держался в стороне, и Юнхо успел в очередной раз забыть о его существовании. Видимо, Есан это почувствовал — иного объяснения его интереса у Юнхо не нашлось.       — Ты, как всегда, невовремя, — Юнхо отсалютовал ему посудой и отпил снова, смачно хлюпая и причмокивая. Есана перекосило. Но он все же сумел взять себя в руки и только фыркнул в ответ на слова Юнхо, а потом обратился к Минги, делая вид, что его напарника попросту не существует.       — Большую часть кроватей мы переставили в соседнюю галерею. Ваши в левом ряду, самые первые. Чтобы утром вы могли спокойно уйти, не спотыкаясь о братьев, которым не хватит сил или трезвости отыскать свое ложе.       — Есан, зачем тебе-то это все было нужно? — Минги не сдержался и спросил уже в спину собравшемуся было уходить наглецу вопрос, который мучил его весь сегодняшний день. — Ты же нас ненавидишь. Всю кровь высосал, хуже нетопыря какого-нибудь, за те годы, что мы знакомы. И вдруг — поминушки? Для нас с Юнхо? Это была твоя идея, я спросил у отца-настоятеля.       Есан помедлил, то ли подбирая слова, то ли формулируя очередной матерный посыл, и Юнхо, внимательно слушающий их разговор, был почти уверен, что верен второй вариант его предположений, но внезапно тот ответил:       — Любой из нас завтра может оказаться на вашем месте. И если в жизни между нами — пропасть, которую вам, придуркам, преодолеть поможет только благословение возрожденного Святого Луки и его личная рекомендация, то в смерти мы все будем равны. И я хочу, чтобы в день, когда подобное назначение достанется мне, мою душу отпели так же: единодушно и подчистую. Лучше я перестану существовать где-либо, чем вернусь нечистью. Для меня этой причины довольно. А сейчас валите спать. Я собираюсь завтра повторить вечеринку и отметить наконец-то случившееся очищение монастыря от плесени в вашем лице.       И Есан торопливо ушел прочь, отвесив кому-то по дороге оплеуху и подхватив со стола чудом уцелевшую бутылку вина, к которой он тут же на ходу и присосался, как заправский пьяница.       — Ты ему веришь? — Юнхо смотрел вслед Есану до тех пор, пока он не вышел из дормитория.       — Мне все равно, если честно — пожал плечами Минги. — Я думаю сейчас о нас, а не о нем. И о том, что нам и впрямь пора уже вздремнуть.       Быстро омывшись в ледяной воде купальни, Юнхо скользнул на колючие простыни, ежась, замотался в шерстяное одеяло с головой, потом поджал ноги и обхватил колени руками. Детская, уязвимая поза, источник постоянных насмешек со стороны других послушников, но только так Юнхо мог согреться холодными ночами, которые в княжестве лишь в разгар лета становились чуть более приятными по температуре. Юнхо сворачивался в клубок, клацая зубами и дрожа, и ждал, пока в небольшой сферической пустоте, образованной его телом, зародится тепло. Потом он медленно выпрямлялся, растягиваясь по койке, пока тепло мчалось по его телу, прогоняя стужу из рук и ног, и лишь когда прогревался до кончиков пальцев, мог наконец уснуть.       Соседняя койка скрипнула, принимая в себя тяжесть тела Минги. Друг покрутился, выискивая наиболее удобное положение, и затих. Юнхо не видел его, так как лежал к нему спиной — сломанный в детской драке нос сросся неправильно, и теперь он спал только на одном боку, иначе мог попросту задохнуться во сне. Где-то за стеной по-прежнему звучали голоса, шаги, стук кружек о стол, иногда визгливо прорывалась музыка и звонкое бздыньканье, когда у музыканта пытались отнять его инструмент в силу слишком глубокой ночи, а он, конечно же, не собирался его отдавать. В галерее они с Минги были одни. Пока еще никто не явился ночевать, и на целую бесконечную минуту Юнхо позволил себе представить, что никто не придет, и они с Минги так и останутся наедине до утра. Тепло, добравшееся уже до стоп, вдруг стало жарче, и Юнхо даже поджал пальцы на ногах от неожиданности. Кончики ушей запекло, и он едва не нырнул обратно под одеяло. Но вместо этого вдруг, поддавшись порыву, развернулся к Минги — и встретился с его сонным, но по-прежнему внимательным взглядом.       — Не спится? — понимающе прошептал Юнхо.       — Куда там… Как представлю, что это наша последняя ночь в монастыре, так сна ни в одном глазу.       — Не самое плохое было время, согласен.       Юнхо прижался носом к одеялу, вдыхая несвежий запах овечьей шерсти.       — Минги, — позвал он глухо и едва слышно. — Как ты думаешь, мы выживем?       Минги помолчал, потом вздохнул.       — Я не знаю. Хочется верить, что да. В конце концов, что мне ещё остаётся, кроме этой веры? В моей жизни бывали времена, когда удавиться казалось проще, чем прожить ещё хотя бы один день, но я все ещё здесь. Быть может, получится и в этот раз?       — Даст Бог, так и будет. И мы оба вернёмся обратно, — прошептал Юнхо одними губами, но Минги его все равно услышал.       — Дай руку, — он выпростал свою из-под одеяла и протянул в сторону Юнхо.       — Зачем?       — Просто дай, — Минги пошевелил пальцами. Юнхо подозрительно нахмурился, но все же вытащил руку из одеяльного кокона, тут же поежившись от холода, присевшего на кожу, и потянулся к Минги. Тот взял его, переплел их пальцы и крепко прижал ладонь к ладони.       — Чувствуешь? — наконец спросил он с улыбкой. Юнхо, чьи уши уже полыхали ярче факелов, собирался было резко ответить, что никакого дьявола он не чувствует, и спрятать руку обратно в тепло, но вдруг он и впрямь ощутил это. Как будто Минги передавал ему свое спокойствие и уверенность. Как будто часть его проникала в Юнхо, смывая душный липкий страх и наполняя его если не светом, то хотя бы обычными житейскими беспокойствами взамен жуткого чувства обреченности.       — Ты что, — недоверчиво спросил Юнхо, — лечишь наложением рук?       Минги смущенно рассмеялся.       — Да нет. Просто однажды, когда сестренка расшалилась, я ее вот так же взял за руки и сказал: ну-ка займи у старшего брата немножечко спокойствия, чтобы дойти до дома без приключений и не волновать маму! Она и взяла. Позже мы думали, что сестра тоже обладает даром, но оказалось, что это моя собственная особенность. Не то чтобы в ней много пользы — Минги закатил глаза, — но в таких ситуациях, как твоя сейчас, оказывается к месту. Эй… а ты чего так смотришь? — вдруг забеспокоился он.       — Раньше ты так не делал. И о семье своей не рассказывал, — Юнхо глаз отводить не стал, хотя его уши прямо-таки полыхали, а ладонь, казалось, вот-вот проплавится до кости. — Не знаю, что удивляет меня больше: вот эта твоя особенность, или то, что у тебя есть сестра.       Минги усмехнулся и осторожно расплел их пальцы.       — Ложись спать, раз успокоился. У меня уже все перед глазами плывет, если честно.       Юнхо снова повернулся к другу спиной, но теперь он прижимал к груди ладонь, которой только что касался Минги. Так, будто хотел сохранить его ускользающее тепло на кончиках собственных пальцев.       Так, будто этим прикосновением Минги доверил ему что-то невообразимо большее, чем просто освобождение от тревог.