Друг моего отца. Драма в Лейквуд-Фоллс

      А может, всё началось не в тот день, а двумя неделями раньше — четвёртого июля, в День независимости, когда стояла адская жара.       Мама стояла на кухне, в своём лёгком летнем платье с короткими рукавами, и нарезала фрукты. Из раскрытого окна до нас доносилось щебетание птиц и жужжание пчёл. Зной постепенно просачивался в дом, и даже вентилятор, заботливо перенесённый папой из кабинета на нашу кухню, не был способен с ним справиться.       — Сиера, милая, помоги мне с тортом. Нужно подготовить крем, — проинструктировала меня мама с другого конца кухни.       Она всегда суетилась в этот день и умудрялась заставить меня делать десять дел одновременно. Не успела я помыть ягоды и лимоны, как уже нужно было мчаться украшать торт, делать лимонад, контролировать отца и, конечно же, в последнюю секунду искать корзинку для пикника.       — Ну, мам, у нас ещё куча времени.       — Торт не терпит спешки. Лучше начать сейчас.       — Там жарища. Я вообще не понимаю, зачем нам столько еды, — проворчала я.       — На этот пикник соберётся полгорода. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что я не умею готовить, — ответила мама.       Добропорядочность нашей семьи никто не смел ставить под сомнение. Я прекрасно усвоила это от неё. Пререкаться не имело смысла. Мне оставалось только закатить глаза и приняться за крем.       — Да и не останется ничего, — с улыбкой добавила мама. — Джеймс всё съест.       Послышались неторопливые, ленивые шаги. Джеймс возник на пороге кухни.       — Это вы обо мне? — раздался за моей спиной его бархатный, с привычной насмешкой голос.       Мама обернулась и улыбнулась ему.       — Как хорошо, что ты зашёл! — сказала она. — Давно не виделись.       — Привет, Пчёлки. Над чем трудитесь? — Он быстро обнял и маму, и меня.       Пока Джеймс отвлекал её непринуждённой болтовнёй, я украдкой наблюдала за ним.       Я не видела его с весны. Он был всё такой же крепкий и загорелый. Простая голубая футболка обтягивала его мускулистые руки, усыпанные веснушками. Он стоял, скрестив руки на груди, и грыз красное яблоко, оперевшись спиной о кухонную тумбу. Его пронзительные голубые глаза улыбались вместе с губами.       Вдруг он быстро посмотрел в мою сторону, окинул меня взглядом, задержался на секунду на моём лице — с каким-то странным, серьёзным выражением — и тут же отвернулся, продолжив разговор с мамой, будто ничего не произошло.       Я сразу отвернулась, застигнутая врасплох, и больше старалась не смотреть на него, ругая себя за то, что так долго и нелепо пялилась.       Когда с приготовлениями было покончено, мама отправила меня на чердак — искать корзину для пикника. Там царил полный хаос. Неделей раньше мы перебирали вещи для гаражной распродажи, но так и не закончили. В большой коробке с надписью «На продажу» лежала куча старого барахла: ненужные игрушки, книги, одежда.       Моё внимание привлекло то, что лежало сверху и чего раньше в коробке не было: чёрная кожаная куртка с яркими нашивками, которую мама не носила уже много лет (я видела её в этой куртке только на старых фотографиях) и моя любимая книга, подарок Джеймса: «Рони, дочь разбойника». Не спросив разрешения, мама убрала в эту коробку все мои детские книги. Я вытащила одну-единственную, ту самую, и в отместку забрала её кожаную куртку. Мне казалось, что такая дерзкая вещь действительно больше не подходит маме, зато мне может подойти идеально.       Спускаясь вниз с корзиной для пикника, книгой и курткой, я думала, что управляю своей жизнью, а моя мама — бессердечная минималистка.       Лучше бы я оставила куртку как есть: пылиться в коробке наверху.       Пикник прошёл нормально, если вообще что-то может пройти нормально в тридцатиградусную жару.       До салюта оставалось много времени. Все согласились поехать на озеро искупаться, а потом, освежившись и поднабравшись сил, отправиться на вечернее празднество. Родители хотели завезти остатки еды домой. Мама с жалостью посмотрела на моё измученное жарой лицо и решила, что будет лучше, если я и Джеймс поедем к озеру сразу.       Я охотно согласилась.       Ехать было не больше десяти минут. В открытые окна машины проникал лёгкий ветерок, холодивший кожу. По обе стороны от дороги, до самой кромки леса, раскинулись пурпурные поля вечно тянущихся к солнцу люпинов.       Я уютно устроилась на широком переднем сиденье и чиркала в блокноте Монстра-Пикника — здоровенное чудовище из пледов, корзинок и еды, которое безжалостно расправлялось с утомлёнными солнцем американцами. Джеймс сидел за рулём и, ритмично постукивая по нему, напевал себе под нос «Broken Wings» Mr. Mister, которую крутили по радио. На припеве он крутанул регулятор громкости от себя и запел громче. Я оторвалась от рисунка, посмотрела на него и прыснула от смеха. Он покосился на меня и озорно, по-мальчишески улыбнулся. И запел ещё громче, перебивая и шум от колёс, и радио.       Я расхохоталась в голос.       Когда песня закончилась, Джеймс убавил звук.       — Давно не виделись. Сколько времени прошло? — спросил он.       — Может, месяца три, — задумалась я. — С моего дня рождения.       Он улыбнулся.       — Ты так выросла.       Я закатила глаза:       — Ой, да хватит, — фыркнула я. — Так говорят только о котятах и младенцах.       Тогда мне казалось, что каждый взрослый говорит мне одно и то же, просто потому, что ему нечего сказать. Кто знал, что Джеймс на самом деле говорил серьёзно?       Упомянув про свой день рождения, я закусила губу. Меня кое-что волновало, и, пока мы были вдвоём, появилась прекрасная возможность попросить об этом.       — Мама до сих пор думает, что мы тогда ходили на «Крепкий орешек», — призналась я.       Джеймс слегка нахмурился, но его голос звучал скорее с любопытством, чем с осуждением:       — Почему ты не сказала ей правду?       — Я-я-я? Не я купила билеты на «Мой сосед Тоторо», Джеймс, — поддразнила я его.       Он захихикал:       — Знал, что тебе больше понравится.       Я кивнула, а потом вздохнула и начала нервно карябать загогулины в блокноте.       — Мама не поймёт. Она считает, что мультики для малышей.       — Аниме — это не мультики для малышей, — наиграно-серьёзным тоном произнёс он.       Я снова прыснула от смеха.       — Вот именно. Но она не разбирается. Считает, что и мои комиксы — это глупость, которая со временем пройдёт. — Я не хотела в очередной раз ныть и поэтому сразу прибавила: — Так что пусть и дальше думает, что мы смотрели боевик. Хорошо?       Джеймс посмотрел мне прямо в глаза:       — Договорились. Это наш секрет.       Он подмигнул и сразу снова посмотрел на дорогу.       Жар расплылся по моим щекам. Я не смогла спокойно усидеть и шутливо пихнула его локтем в плечо.       Улыбка не сходила с моего лица. Я развернулась к нему всем корпусом, поджав под себя ноги. Блокнот остался лежать раскрытым на коленях.       — Расскажешь про своего нового героя? — Он кивнул подбородком на мои зарисовки.       Я покрутила рисунок в руках. Мой монстр, разинув огромную чёрную пасть, гнался за несчастной парочкой, пытающейся выбежать из кадра.       — Думаю, сегодня это моё альтер эго.       Джеймс покосился на меня и рассмеялся.       — Почему? Ты выглядишь спокойной. А что происходит на самом деле?       — Всё бесит, — пожала плечами я. — Ненавижу пикники в жару. Это преступление против человечества.       — Полностью согласен. И торт был явно лишним. Только не говори маме.       Я удивлённо приподняла брови. Оказывается, я не была единственной сумасшедшей в этом городе. Джеймс тоже так думал.       — Тогда почему пришёл? У тебя же был выбор.       — Скучал по вам, — легко сказал он, а потом, будто испугавшись собственной серьёзности, усмехнулся: — Да и как я мог пропустить новую газонокосилку Рика?       Я фыркнула.       Мы не видели Джеймса полгода, если не считать те несколько часов в день моего рождения, когда я и Джеймс сходили в кино, а после натрескались мороженого, ничуть не заботясь о мартовской холодной погоде. С родителями тогда он едва ли успел перекинуться парой слов — вечером ему нужно было возвращаться в Сиэтл.       Джеймс поёрзал на сиденье, будто тоже пытаясь немного отлипнуть от него, слегка нахмурился и тяжело выдохнул.       — Фух. Почти приехали.       — Мне уже не терпится залезть в воду, — проворчала я. И он улыбнулся.       Мне не хотелось, чтобы наша беззаботная болтовня прерывалась. Три месяца были длительной разлукой. И кое-что не давало мне покоя.       — А что насчёт тебя? — поинтересовалась я. — Как всё прошло? Как твоя сестра и её малыш?       — Всё супер. Отлично. Они в порядке, — бодро ответил он.       Я отложила карандаш, заложив его между страниц блокнота, и внимательно посмотрела на него.       Джеймс уехал помогать сестре сразу после того, как малыш родился. Последнее письмо от него пришло за неделю до Дня независимости, и там не было ни слова о том, что он возвращается. Поколебавшись секунду, я осторожно прибавила:       — Мы удивились, что ты так внезапно вернулся.       Джеймс оцепенел. Его лицо стало непроницаемым.       Мне всегда было легко с ним говорить, потому что преимущественно, почти всегда, мы говорили обо мне. Но тогда я случайно задела тему, которая, как оказалось, была ему неприятна.       Я видела только половину его лица. Тени от проносящихся мимо деревьев поочерёдно сменялись солнечными пятнами, играя на его коже. Взгляд оставался холодным и спокойным. Появилась знакомая морщинка между бровей. Казалось, Джеймс взвешивает, стоит ли говорить мне больше.       Внезапно он засмеялся.       — Вообще-то Джейн выставила меня за дверь.       — Что? Почему? — удивилась я.       Он вымученно улыбнулся, понимая, что отшутиться не получится.       — Скажем так… ей больше не нужна бесплатная нянька.       Он произнёс это с улыбкой, но взгляд остался прежним.       Дальше мы ехали молча. Допытываться я не стала, боясь проявить излишнее любопытство или, как выражался мой папа, совать нос не в свои дела.       Джеймс крепко сжимал руками руль, сосредоточившись на дороге. Казалось, что теперь радио играло вхолостую. Я не знала, что нужно говорить. Нужно ли его подбодрить? Стало неуютно. Я выпрямилась, села прямо и, выпрямив ноги, вновь уткнулась в свой блокнот.       Джеймс остановил машину возле своего дома. Сбоку блеснула серебристая гладь озера. Стоило остановиться и заглушить двигатель, как плотный горячий воздух сразу ударил в открытые окна. Стало душно. Несколько секунд мы неподвижно сидели в тишине. Потом он вздохнул, повернулся ко мне и улыбнулся своей прежней тёплой улыбкой.       — Идём, — мягко сказал он. — Пока не случился тепловой удар.       Солнце нещадно жгло. Пот ручьями струился по моей спине. Я расположилась у озера, в тени под деревом, со своим блокнотом. Землистый берег, застланный ковром из хвойных иголок, был нашим маленьким, уединённым, импровизированным пляжем.       Джеймс вынес для нас полотенца и графин с водой. Он протянул мне большой стакан, и я осушила его одним глотком.       Затем он вернулся в дом и вышел уже в одних плавках.       Я множество раз видела его без футболки, но в тот день мои глаза непроизвольно цеплялись за его обнажённый торс. Казалось, сам «Метатель диска», сойдя с постамента, предстал передо мной.       Он был хорошо сложен: невысокий, широкоплечий, с рельефными руками и крепким загорелым телом. Я смотрела на него почти как на рисунок — отмечала линию плеч, тень под ключицами, плавный переход торса к узким бёдрам. Всё это просилось на бумагу.       Мои пальцы крепче сжали карандаш.       «Только не двигайся, — беззвучно молила я. — Хочу зарисовать тебя, купающегося в лучах солнца».       И тут он чуть повернулся. Солнце скользнуло по его коже, по живому, тёплому телу, и что-то во мне сбилось. Я скользнула глазами ниже и тут же отвела глаза.       Так странно. Тогда я впервые поняла, что Джеймс — мужчина из плоти и крови. И это совсем не то же самое, что смотреть на античную статую.       Будто услышав мои мысли, он быстрым шагом направился к воде. Но затем остановился, прежде чем зайти в воду, обернулся и спросил:       — Ты идёшь?       Его вопрос вывел меня из секундного забытия. Я замерла, застигнутая врасплох, щёки вспыхнули.       Я отёрла испарину на лбу.       — У меня нет с собой купальника, — выдавила я. — Подожду, пока мама приедет.       Не раздумывая, Джеймс направился в противоположную от берега сторону.       — Пойдём, найдём тебе что-нибудь.       Я скептично приподняла брови:       — Ты что, в свободное время торгуешь женскими купальниками?       Он усмехнулся моей колкости и махнул рукой в сторону дома.       — Я дам тебе футболку.              Переодевалась я в ванной. Сначала футболка Джеймса казалась мне самой обычной: просто чёрной и плотной; рукава почти касались локтей, подол доходил почти до середины бедра. Но, покрутившись перед зеркалом, я подумала, что утопаю в ней — в его футболке, такой уютно безразмерной, — и невольно улыбнулась.       Я поднесла ворот к носу и вдохнула. Пахло свежестью и стиральным порошком, совсем не похожим на тот, что был у нас дома. Сердце застучало быстрее. Более интимного соприкосновения с мужчиной у меня до этого не было. Казалось, что он поделился со мной чем-то личным — тем, что обычно принадлежит только ему.       Сам Джеймс смотрел на это скорее с практичной стороны, по крайней мере до тех пор, пока мы оба не вышли из воды на берег. Мокрая чёрная футболка липла к моему телу, подчёркивая каждый изгиб. Он молча протянул мне полотенце и отвернулся. Я тоже отвела глаза, не понимая, почему краснею.       Вскоре приехали родители. Из машины они вышли уже наполовину раздетые. Папа был в одних плавках, а мама — в верхе от купальника и шортах. А следом за ними шла незваная гостья. Мисс Шнуфель.       «Она-то что здесь делает?» — пронеслось у меня в голове. Я посмотрела на Джеймса, но он выглядел удивлённым не меньше меня.       Маргарет приветливо улыбнулась и сразу направилась к нему. Они пожали друг другу руки. Её лёгкое и весёлое «Я — Мэгги» резало уши.       До её вторжения мне не было до Маргарет никакого дела. Она была одной из новых маминых подруг. Мне казалось, что в ней нет ничего особенного: одинокая, бездетная, с ужасно скучной жизнью.       Я была слишком наивной и зря её недооценивала.       Маргарет ещё предстояло всех удивить.