Друг моего отца. Драма в Лейквуд-Фоллс

      Прошло две недели после Дня независимости. И несколько дней — после того вечера, когда Маргарет застала нас с Джеймсом за сэндвичами на его крыльце. Родители никак не отреагировали на мою ложь про «случайную встречу в городе и ужин».       Лето продолжалось. Городок готовился к осеннему фестивалю. Мои мысли были заняты красками и плакатами. Но слова мисс Шнуфель засели где-то глубоко внутри и незаметно давили своей тяжестью.       В одно солнечное июльское утро наша семья спокойно завтракала на кухне, когда обычная болтовня двух взрослых неожиданно подняла во мне притаившийся торнадо.       Мама отпила кофе из своей чашки и, будто вспомнив что-то приятное, с улыбкой посмотрела на папу.       — Угадай, Рик, с кем у меня сегодня встреча.       Папа вопросительно поднял бровь, оторвавшись от газеты и яичницы с беконом.       — С Элен!       — Ого, — присвистнул отец. — Сто лет о ней ничего не слышал.       — Да, её бюро будет разрабатывать новый дизайн нашего офиса, — взволнованно сказала мама.       — Она всё ещё живёт в Сиэтле?       — Не знаю, скорее всего.       — Ну да, она никогда особо не любила нашу глушь.       — Кто такая Элен? — с любопытством спросила я, отправляя ложку с арахисовой пастой прямиком в рот.       Родители перевели взгляд на меня, будто только вспомнили о моём присутствии.       — Мы были подругами, учились в одном колледже. Ты её не помнишь? — удивилась мама.              Потом добавила, как бы между прочим:       — Бывшая жена Джеймса. Рыженькая такая.       Она так спокойно это сказала, что у меня чуть ложка изо рта не выпала. Я впервые слышала о его жене.       — Конечно, она её не помнит, милая, — мягко вмешался папа. — Сиера была совсем малышкой, когда она переехала.       — Они развелись? — спросила я.       Мама кивнула.       — Почему?       Она уже собиралась ответить, но отец перебил её.       — Не будем ворошить прошлое, пожалуйста.       Он посмотрел на меня серьёзно и спокойно добавил:       — Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать: чужая личная жизнь — дело щепетильное, и посторонним лучше в неё не лезть.       Он многозначно посмотрел на маму. Она ответила ему таким же упрямым взглядом.       В тот день их переглядки я не поняла. Не поняла и того, что папины последние слова были обращены скорее не ко мне, а к маме.              Утренний разговор не выходил у меня из головы, пока я ехала к центральной площади Лейквуд-Фоллс, где уже вовсю шла подготовка к осеннему фестивалю.       Кроме меня, никто из нашей семьи не принимал активного участия — главным вкладом в местное сообщество мои родители считали своевременную подачу налоговой декларации.       Я помогала делать декорации и рисовала плакаты. Обычно за рисованием и разговорами посторонние мысли вылетали из головы, но не в этот раз.       Меня мучили вопросы.       Из-за чего Джеймс поссорился с сестрой?       Почему развёлся с женой?       И что ещё скрывалось от меня?       Я с ужасом осознала, что почти ничего не знаю о человеке, который занимал так много места в моей жизни.       Когда я закончила с плакатами, до вечера оставалось полно времени. Я собралась наведаться к Джеймсу, отдать футболку — и задать пару вопросов.       После обеда я забежала домой, захватила его футболку, свой скетчбук и карандаши. Села на велосипед и поехала к озеру.       Я просидела на берегу большую часть дня.       Было около восьми вечера. Солнце клонилось к макушкам пихт, с каждой минутой всё ниже опускаясь за лес и оставляя берег озера в долгожданной вечерней прохладе. Последний луч скользнул по земле у моих ног, и деревья вокруг окончательно замерли, утопая в полутьме. Розовое зарево ещё светилось над лесом, но карандаш застыл в пальцах — рисовать стало невозможно. Я сунула блокнот в рюкзак.       Джеймс подъехал к дому и вышел из машины. Он выглядел уставшим, но, увидев меня, привычно улыбнулся.       — Ты поздно, — заметила я.       Он вздохнул:       — Этот засранец Ларри открывает свой бар в восемь и считает, что это начало рабочего дня. Еле уговорил его перенести встречу на семь.       — А я тебе футболку принесла. — Я протянула ему аккуратный свёрток. — Спасибо.       Джеймс задержал взгляд на своей футболке в моих руках, слегка нахмурился, а потом забрал её.       — Давно тут сидишь? — спросил он.       Я пожала плечами. Думаю, для него ответ был очевиден и без моих слов.       Стоило солнцу скрыться, комары появились будто из ниоткуда и стали кружить вокруг, оседая на руках. Я отмахнулась от них, прогоняя.       Джеймс потоптался у берега, вглядываясь вдаль, а потом, будто стараясь заглушить образовавшуюся тишину, тихо сказал:       — С детства люблю это озеро.       Мы оба смотрели на воду. Она мерно плескалась, ударяясь о противоположный берег, просачивалась между густыми кустами тонким ручьём и будто пробиралась в самую чащу леса, чтобы заплутать там и спрятаться.       — Я тоже. Оно умиротворяет. Лишь здесь я могу думать и не думать одновременно, — сказала я.       — Знаю, это глупо, — сразу же попыталась оправдаться я.       Джеймс с любопытством посмотрел на меня, будто взвешивая мои слова, а потом покачал головой.       — Совсем не глупо. Я понимаю, о чём ты.       Я ждала, что он что-то добавит. Джеймс поймал мой взгляд и неловко улыбнулся, будто я застала его врасплох.       Он о чём-то задумался, а потом развернулся и указал на дом:       — Мой дед построил его сам, своими руками. Когда я был маленьким, удивлялся, зачем ему понадобилось делать это самому, ведь он мог запросто нанять кого-то. Но когда вырос — понял: он прятался тут от бабушки. Сначала — пока строил дом, потом — когда уходил на охоту и пропадал тут на несколько дней. Они часто ссорились.       Джеймс замолчал и отвёл взгляд, снова глядя на воду.       — Но для меня это не просто место, где можно спрятаться. Тут я ощущаю покой. Хотя, может, дед тоже так думал. Кто теперь знает.       Он грустно улыбнулся.       Я зачарованно смотрела на него. Впервые Джеймс так прямо говорил со мной о чём-то, что казалось очень личным.       Я не сразу сообразила, что нужно что-то ответить. Как-то поддержать разговор. Слова не шли.       Он помолчал, а потом спросил:       — Перекусить не хочешь?       Тихое пищание заполнило на миг возникшую тишину.       Я прихлопнула назойливого комара, кивнула и поднялась с жёсткой земли.       Недаром же я так долго его ждала.       Мы подошли к двери, и он пустил меня внутрь.       Джеймс сразу прошёл к кухне, будто давая мне время, чтобы оглядеться.       Его маленький дом очаровывал меня всё больше. Гостиная пахла пылью и старым деревом. На диване лежала увесистая книга. Я подалась ближе, пытаясь разглядеть название: «Чужак в стране чужой» Хайнлайна. Я понятия не имела, о чём эта книга, но раз её читал Джеймс, мне тоже захотелось прочесть. На столике рядом лежала незавершённая деревянная лошадка — гладкая спинка, тонкие ножки и ещё не вырезанная грива.       Украдкой осматриваясь, я ловила себя на странных картинках. Как по вечерам жду Джеймса с работы. Мы вместе готовим ужин, а потом слушаем пластинки. А зимой, в самые холодные снежные дни, сидим с чашками чая у камина и разговариваем.       Внутри всё потеплело, и лёгкий румянец проступил на щеках.       — Поможешь с сэндвичами? — Его голос выдернул меня из мира грёз. — А я пока быстро в душ. Потом ещё что-нибудь придумаем.       — Конечно, — улыбнулась я и сразу отвела глаза.       Джеймс потянулся к маленькому радиоприёмнику, который стоял на холодильнике. Повернул ручку — раздался характерный щелчок, и из динамиков послышалось шипение.       Я прошла следом и открыла дверцу холодильника. Мы стояли так близко, что кожей я чувствовала его тепло. Джеймс нетерпеливо крутил ручки приёмника, пытаясь поймать волну. От него пахло чем-то тонким, тёплым, солёным — настолько интенсивно, что сразу ударило мне в нос. По спине побежали мурашки, волоски на руках встали дыбом. По телу разливался жар.       Я на миг замерла, сбитая с толку этой мгновенной, непрошеной реакцией, и поспешно отвернулась к холодильнику.       — Могу сделать те же, что мы ели в прошлый раз, — сказала я.       — Отлично, мой любимый — со вчерашней говядиной, — устало улыбнулся Джеймс.       Из динамиков наконец полилась музыка.       — Я быстро, — сказал он, прежде чем направиться в ванную.       Кухня была крошечной. Я полазила по шкафам, повыдвигала все ящики. Мне не понадобилось много времени, чтобы понять, где что лежит. Я нашла две белые керамические тарелки с голубым цветочным орнаментом по краю и поставила их на столешницу.       Обычно я терялась в чужих домах и не знала, как вести себя в гостях, чтобы не навлечь на себя недовольные взгляды взрослых. Но здесь я чувствовала себя на своём месте. Не было ни смущения, ни стеснения. Будто я была тут всегда.       За стенкой шумела вода. Из маленького окошка кухни было видно наше озеро. Я улыбнулась, склонившись над разделочной доской.       Подражая Джеймсу, я напевала себе под нос, вторя радио. В конце я разрезала хлеб и положила получившиеся сэндвичи на тарелки.       Пару минут спустя Джеймс появился в комнате уже одетым.       Свежие капли темнели на белой футболке. Лёгким движением он откинул прилипшие ко лбу волосы и, посмотрев на часы, пробормотал: «Уже поздно».       Было полдевятого.       Мы сели за стойку и быстро принялись за еду.       — Объедение. Ты добавила острый соус. Мне нравится, — сказал Джеймс.       Я покраснела и попыталась сразу перевести тему:       — Как прошло твоё свидание?       — Никак. Я его отменил.       Я перестала жевать.       — Почему? — Сразу затянуло под рёбрами, сердце бешено застучало в груди. — Ты же сказал, она милая.       Джеймс усмехнулся:       — Не сошлись по основополагающим вопросам.       Я смотрела на него, ожидая продолжения.       Джеймс покачал головой и добавил:       — Она, видите ли, считает странным, что я общаюсь… — он запнулся, будто подыскивая нужные слова, — со школьницей. Что это за претензия такая? — фыркнул он.       Это «со школьницей» звучало слишком мягко. Так скорее сказал бы сам Джеймс.       Мои плечи опустились.       — Думаю, она выразилась по-другому, — тихо пробормотала я.       — Да. — Джеймс почесал проступающую на подбородке щетину, не отрывая взгляда от сэндвича. — Несколько жёстче.       — Вертихвостка, — выдохнула я, не поднимая глаза от столешницы.       Джеймс отложил еду на тарелку, отряхнул крошку с пальцев и положил свою большую, тёплую ладонь мне на голову.       — Не расстраивайся, милая. Мы семья. Ты для меня как дочь. Откуда ей об этом знать?       Я вздрогнула. Внутри будто что-то надорвалось и лопнуло, а потом в груди начала разрастаться холодная, чёрная дыра. Он никогда раньше не называл меня дочерью.       Джеймс убрал руку, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и отвёл взгляд.       — Да и понять она это не сможет. У неё никогда не было детей.       Я не слышала его слов и выдавила из себя что-то похожее на улыбку.       Внутри разрастался ужас. Ещё недавно я была уверена, что ни в чём не виновата. А теперь, после своих странных фантазий, мне стало казаться: а вдруг мисс Шнуфель права? Вдруг я и правда веду себя неправильно? И если Джеймс это заметит. Что тогда?       Мы сидели молча, каждый в своих мыслях. Потом Джеймс шевельнулся и вновь посмотрел на часы.       Он слегка нахмурился и стал быстро доедать, не глядя на меня. Я проглотила свой сэндвич, не жуя и не чувствуя вкуса.       Мы встали из-за стола. Радио всё ещё играло, но я будто его не слышала.       Джеймс поставил тарелки в раковину, повернулся ко мне и улыбнулся своей особой доброй улыбкой, которую всегда берёг для меня.       — В следующий раз можем поужинать нормально. Приготовим вместе что-то посерьёзнее.       В следующий раз… это звучало как предложение. Вместе… Звучало так, будто ему наплевать на то, что думает про меня несносная выскочка Маргарет.       Но потом он добавил:       — Знаю, твоя мама не очень любит плотные ужины, но Рик вряд ли откажется от запечённого мяса и овощей. Что скажешь?       Я молча смотрела в сторону, не решаясь взглянуть ему в глаза.       — Не знала, что ты умеешь готовить что-то… серьёзное, — проворчала я, пытаясь скрыть разочарование за колкостью.       — Ты многого обо мне не знаешь, — шутливо ответил он. — Я ходячий сюрприз.       Меня будто холодной водой окатило.       Я опустила глаза в пол.       Снова повисло молчание.       Джеймс вздохнул и выдавил из себя улыбку.       — По вечерам здесь слишком тихо, — сказал он. — Когда живёшь один, хочешь не хочешь — научишься готовить. Иногда проще возиться с ужином, чем слушать, как скрипит дом.       В его голосе появились незнакомые мне печальные ноты. Я подняла глаза. Вместо привычной тёплой улыбки на лице было что-то другое, что я никак не могла разгадать. Мне захотелось подойти к нему ближе, коснуться его руки, утешить, сказать, что я всегда рядом.       Но страх приковывал меня к полу. Теперь каждый мой шаг будто оказывался под лупой этого презрительного внутреннего голоса. «Ты ведёшь себя странно. Вертихвостка. Делаешь всё неправильно».       Я продолжала стоять на месте.       Тишина между нами разрасталась.       Я так боялась, что Джеймс снова сведёт всё к шутке, и тогда я никогда…       — Чего ещё я о тебе не знаю? — набравшись смелости, спросила я.       Джеймс замер и несколько секунд непонимающе смотрел на меня, а потом попытался улыбнуться.       — Какая серьёзная.       Он потянулся рукой к моей голове, но я сделала шаг назад.       — Хватит, я уже не маленькая.       — Ладно, прости. — Он поднял руки, сдаваясь. — Что тебя беспокоит? Давай поговорим.       Я замотала головой. Вся решимость разом исчезла. Я почувствовала себя маленькой девочкой, ужасно обиженной на взрослого за то, что тот не взял её покататься на аттракционах.       Джеймс не торопил меня. Просто стоял, прислонившись бедром к кухонной тумбе, и ждал, пока я сама найду слова.       Но слов не находилось.       Он снова посмотрел на часы.       — Чёрт, уже поздно. Я отвезу тебя домой, пока твоя мама не начала волноваться.       По дороге домой мы не разговаривали. Я сидела, вцепившись пальцами в край сиденья, и смотрела в боковое окно. Деревья, дома, фонари — всё расплывалось в тёмные пятна. В груди что-то жгло и тянуло вниз, будто я проглотила горячий камень.       Джеймс несколько раз обеспокоенно посмотрел на меня, но я не повернула головы. Стоило ему заговорить — и я бы, наверное, разрыдалась. Или закричала. Тогда я ещё не знала, что иногда это почти одно и то же.       Когда мы остановились у дома, он не сразу заглушил двигатель. Несколько секунд сидел, глядя перед собой, потом повернулся ко мне.       — Послушай, Сиера… ты всегда можешь…       Вот это «всегда можешь» добило меня окончательно.       Я резко развернулась.       — Ты мне не отец. Хватит им притворяться, — выпалила я и выскочила из машины.       Если бы тогда я взглянула на него, то увидела бы, сколько боли мелькнуло в его глазах. Но у меня не было сил справляться даже с собственными эмоциями.       Я быстро зашагала к дому. Слёзы текли сами собой, и я больше не могла себя сдерживать.       В своей комнате я рухнула на кровать и разрыдалась.       До того, как Джеймс сказал, что я для него как дочь, я никогда не задумывалась, как он видит наше общение. Мне и самой не нужно было название.       А что у нас за отношения?       Уткнувшись в подушку, я давилась слезами. Значит, Джеймс видел во мне лишь маленькую девочку, нуждающуюся в опеке взрослого. Кого-то, кого можно потрепать по макушке, накормить сэндвичем и отвезти домой до темноты.       С самого детства он всегда был рядом, был тем, чьё тепло и внимание я неосознанно впитывала.       И раньше этого было достаточно.       Раньше. Но не теперь.       Я уткнулась лицом в подушку и попыталась вспомнить, когда всё изменилось. На озере? В машине? На его кухне, когда он назвал меня красавицей?       Или раньше, задолго до того, как я смогла это понять?       Ответ пришёл не как мысль, а как боль.       Это было так очевидно, что я сама не замечала.       Я в него влюбилась.