И гильотины мало

Это было страшное пробуждение. Тело казалось чужим и, пока сознание так кстати парило где-то в небытие, ни боли, ни усталости не ощущалось, лишь тяжёлый нездоровый сон крепко держал Джона в своих объятиях. А затем убийственный резкий запах нюхательной соли заставил его глаза распахнуться, и Моррин застонал, с лихвой ощутив все, что пережило его тело за последние часы. Над ним стоял человек и очертания его расплывались, однако прикосновение уверенной руки ко лбу раненого показалось Джону до боли знакомым. Так до него ещё в детстве дотрагивался месье Бернуа, семейный врач, знавший каждую болезнь Джона, каждую ссадину, когда-либо им полученную. Лицезреть перед собой врача казалось чем-то далёким от яви, и Джон подумал было, что это ему лишь грезится, но тут пальцы, проворно разорвав ткань рубашки, дотронулись до раны, и Моррин едва снова не лишился чувств от боли. В памяти яркими образами замелькали картины: выстрел Жабона, пронзивший плечо, и падение на руки Эдуарда. А потом тот нес Джона как куклу, перебросив через плечо, и то приходящий в себя, то теряющий сознание Моррин мог лишь видеть, как по бокам от них мелькают деревья. Далее воспоминание обрывалось, и вновь Джон открыл глаза, лишь услышав крик над своей головой. Вокруг царил галдеж и хаос, сновали люди, пахло вином и мясом, а над Джоном, осторожно посаженным на лавку у стены, стоял Эдуард и чего-то требовал у полной женщины в переднике. Попытка приподняться отразилась резкой болью в плече, и Джон вновь лишился чувств. Должно быть, с тех пор прошли часы, но, когда доктор Бернуа прикоснулся к ране, Моррин уже едва ли понимал, где он и как здесь оказался. Расположили его на койке с матрасом, комната вокруг казалась бедной, но вполне чистой, а темнота, царившая за открытым окном, позволяла предположить, что уже наступила ночь. — Что скажете, месье? — голос Грейвича, уже спокойный, но крайне напряжённый, прозвучал совсем рядом, и Джон сквозь приоткрытые веки увидел, что тот стоит в ногах его постели. Доктор хмыкнул, склонившись над раной. — Думаю, я смогу извлечь пулю, не причинив большего вреда. Но мне потребуется ваша помощь. Джону едва ли хватило бы сил, чтобы подать в эту секунду голос, голова его внезапно закружилась от сильного запаха, когда к губам поднесли настойку опиума. В здоровое плечо и ключицу уперлись две сильные руки, Джон успел лишь подумать, что это, должно быть, Эдуард, и в ту же секунду вновь потерял сознание. Ему снился Париж времен его детства, тёплые дни на берегу Сены, а затем толпы людей на Елисейских полях и площадь Революции с окровавленными эшафотами. Чувствуя себя маленьким и беспомощным, Джон хотел было позвать кого-то, но не сумел издать ни единого звука. Толпа обступила его, зажимая в кольцо, и он крепко зажмурился, как любой ребёнок в ожидании опасности. Когда Джон открыл глаза, сновидение уже отступило, оставив лишь потолок их временного убежища и тупую боль в плече. Рана была плотно перетянута бинтами, лохмотья, оставшиеся от рубашки, исчезли, а обнаженную бледную грудь его прикрывало одеяло. В комнате царил полумрак, лишь на столе в нескольких шагах от койки горели две свечи. Джон повернул голову и увидел Эдуарда. Тот стоял над столом, рубашка и шейный платок были развязаны, он смотрелся в осколок зеркала и осторожно вёл по намыленной щеке острой бритвой, смачивая ту водой из глубокой миски, стоявшей перед ним. Наблюдая за этим действом, Джон вспомнил тот безупречный вид, что всегда отличал внешность Эдуарда в Англии, и впервые задумался над тем, что, должно быть, находясь здесь, во Франции, хозяин аббатства Грейвич непривычно стеснен в мало-мальски необходимых удобствах. Однако это нисколько не обедняло его облик, напротив, теперь он казался тем, кого Джон встретил на пастбище одним жарким летним днем. Чувствуя, будто он подглядывает за Грейвичем в момент совершения туалета, Джон решил прервать и так затянувшееся молчание. — Где мы? Эдуард, в эту секунду по счастью опустивший руку с бритвой в миску, вздрогнул и резко повернулся к койке. Свечи причудливо играли тенями, и лицо его оказалось наполовину скрыто, но и так Джон увидел, как плечи Грейвича опустились, выдав вздох облегчения, а на губах заиграла улыбка. — Слава Богу, вы пришли в себя. Должен признаться, ожидание всегда было самым слабым моим умением, — бритва осталась в миске, а Грейвич, вытирая гладко выбритые щеки полотенцем, подошел к койке. — Мы на северной окраине Парижа, на Рю де Сатен. Я снял комнату у хозяйки, надеюсь, что цены хватило вдоволь, чтобы купить и ее молчание. Джон попытался приподняться, но сил оказалось недостаточно, а Эдуард, заметив этот порыв, тут же присел на койку и удержал его. — Нет, Джон, пока рано. Врач сказал, до завтра вам лучше не подниматься. Воды? Получив в ответ короткий кивок головы, Эдуард потянулся за кувшином, стоявшим на столе. Первый же глоток обжег Джону пересохшее горло, и он закашлялся. Лишь после того, как он осушил два стакана, тело испытало облегчение. Он поднял глаза на Эдуарда. — Так доктор Бернуа мне не приснился? Он и правда был здесь? Грейвич кивнул. — Когда вас ранили, я сперва подумал, что дом ваших родных — единственное место, куда следует податься. Но потом понял, что это риск, если бы нас стали искать гвардейцы, мы навлекли бы беду на месье и мадам Пуатье. Поэтому я принес вас сюда и отправил весточку вашему деду. Не прошло и часа, как он прислал своего врача, а с ним записку, что утром непременно навестит вас. Я лишь надеюсь, что благодаря заботе месье Бернуа на утро вы уже будете в силах принять гостя. Джон слушал Грейвича, прикрыв глаза, боль, усталость и мягкое бархатное журчание речи Эдуарда навевали сон, но он все же задал вопрос, беспокоивший его. — Так нас ищут? Эдуард чуть сжал челюсть и ответил не сразу, однако покачал головой прежде, чем Джон задал новый вопрос. — Право, пока не знаю... Утром я выйду на улицу и выясню, каков для нас риск. Сейчас не тревожьтесь об этом, Джон. Моррин чувствовал, что едва ли справляется с накатывающей на него тягучей дремотой. С трудом разлепив веки, он ещё раз поднял глаза на Грейвича и попытался улыбнуться. — Спасибо. Уже через мгновение Джон спал мертвецким сном. В тот час, когда рассвет начал изгонять с улиц Парижа ночные тени, и осеннее солнце, холодное, однако отчаянно прорывающееся сквозь тучи, дотронулось своими лучами до оконной рамы в маленькой комнате на Рю де Сатен, Джон, открыв глаза, впервые за прошедшее время ощутил, что силы начали возвращаться к нему. Он коснулся плеча здоровой рукой, но не испытал острой боли, поэтому пошёл на риск и, оперевшись на локоть, чуть приподнялся на своём лежбище. При дневном свете комната оказалась значительно больше, из мебели также обнаружилась лавка вдоль стены, пара стульев и вторая постель, расположенная около двери. И лишь в это мгновение Джон осознал, что Эдуарда в комнате не было. Это открытие в первую секунду обрадовало Моррина, внушив совершенно бессмысленную надежду на то, что, быть может, его и вовсе не было, и все случившееся Джону пригрезилось. Но он тут же сам отбросил эту мысль как невозможную, и радость немедленно сменилась страхом и беспокойством. Воображение начало рисовать красочные картины того, как под утро в комнату врываются гвардейцы и арестовывают Эдуарда. Или поджидают его внизу у входа в таверну и хватают, едва тот покажется на улице. Моррин попытался выглянуть в окно, будто это могло сослужить какую-то пользу, уже прикидывая, где бы раздобыть одежду, когда дверь в комнату скрипнула, и вошел Эдуард. Судя по всему, его рассветные часы прошли очень деятельно: на нем был свежий сюртук и рубашка, платок под горлом сверкал белизной, а шедшей за ним хозяйке таверны он бодрым голосом приказал подать завтрак. Джону оставалось лишь восхититься способности Грейвича при любых неурядицах оставаться на коне. — О, вы проснулись, Джон. Я рассчитывал вернуться раньше... — Эдуард положил на стол сверток, что держал до этого в руках, и сбросил с плеч сюртук. — Я было подумал, вас схватили, — Джон осторожно приподнялся на локте, стараясь не тревожить плечо. Эдуард покачал головой. — Из того, что мне удалось услышать на улице, гвардейцы не имеют представления, кого им искать, думаю, что мы теперь в безопасности. Если только те из сподвижников Ларанжа, что были схвачены, не начнут говорить. — Это вполне вероятно. Что им терять после смерти предводителя? — Пока наши имена не на устах у толпы, я не опасаюсь ареста. К тому же мы не можем отправиться в путь, пока вы не наберетесь сил. Да, я раздобыл вам новую рубашку. Грейвич продолжал что-то делать у стола, а Джон, наблюдая за ним, с какой-то бесконечной тоской думал о том, насколько на деле должно быть скверно их положение. Эдуард всем своим существом и деловитостью показывал, сколь сильно он верил в успешный исход, но он был слишком умен, чтобы не видеть истины. Джон предпочел первым заговорить об этом. — Эдуард, вам надо уезжать. И сам же пришёл в ужас от того, сколь безнадёжно эти слова прозвучали. Грейвич ни жестом, ни словом не отозвался, однако фигура его будто застыла. — Вы знаете, что я прав. Нас могут схватить в любой момент, это лишь вопрос времени, когда наши имена будут озвучены. И боюсь, ваша судьба будет тогда страшнее моей, ведь вы англичанин на вражеской земле. Если к тому же станет известно об истинной цели покушения, вас ждёт петля. Или гильотина. Оставьте меня, Эдуард, я прошу вас. Езжайте. Прошло не менее минуты прежде, чем Грейвич повернулся и посмотрел на Джона. Лицо его не выдавало ни единого чувства, взгляд казался застывшим, очень медленно он приблизился к койке и встал над Джоном. — Я должен сменить вам повязку. И вам нужно поесть. Вот так, обыденно и деловито, словно они не о смертельной опасности теперь говорили, а о простом выезде на природу. Джон хоть и предполагал, что ждать следовало чего-то подобного, не мог сдержать досады и возмущения. Ранение, быть может, и ослабило его тело, но разум был чист и ясен, этого довольно, чтобы к нему прислушаться. Меж тем Эдуард уже расположился рядом с Джоном и осторожно развязывал бинт на его плече с видом человека, которого совершенно ничто не заботило, однако старательно при этом избегая взгляда Моррина. А тот почти с вызовом смотрел в лицо Эдуарда, гадая, о чем же тот на самом деле думал. Сколь многое в эту минуту тревожило сердце самого Моррина, однако он боялся позволить хоть единой мысли задержаться в его голове. Для этого все было ни к месту и ни ко времени. Слишком ранен, слишком далеко от Англии, слишком близка опасность. И Эдуард был слишком близко. К горлу подступил холод. — Я хочу, чтобы вы оставили меня и уехали. Сейчас. Тёплые пальцы Грейвича, державшие его за плечо, замерли всего на секунду, затем продолжили свою работу. Эдуард едва заметно качнул головой. — Я один никуда не поеду. Вы спасли мне жизнь, Джон. Моррину захотелось рассмеяться и разрыдаться в одну секунду. Нет, лишь разговора о долге ему теперь и не доставало, и это после всего, через что они прошли. Не то место и не то время выбрал мистер Грейвич. — Меня вы спасли прежде, Эдуард, и вы сами это знаете. Так что мы квиты. По моей лишь вине мы ввязались в такую историю, право, вы мне ничего не должны. Ничего. Так что я позволю себе спросить, зачем? Зачем вам оставаться, если мы рискуем оба здесь умереть? На последних словах Джона Эдуард замер и еле заметно поморщился. Его умение скрывать чувства подводило, слишком близко был в эту секунду Джон Моррин, который решительно желал получить ответ. И видя, что Грейвич поддался порыву отвернуться, Джон протянул здоровую руку и поймал его за подбородок. Мягким, но уверенным движением ладони он приподнял голову Эдуарда, заставляя посмотреть на себя. Джон более, чем услышать, желал прочитать ответ в широко распахнутых голубых глазах, и все же повторил тихо и просяще. — Зачем ты остаёшься со мной? Стало ли это последней каплей или, быть может, и сам Грейвич не сдержался и поддался чувствам, однако что-то в лице его дрогнуло, Эдуард будто перестал дышать и, зажмурившись, припал губами к ладони, все еще касавшейся его подбородка. Джон почти задохнулся от нахлынувших чувств, ощущая на своей коже жаркое дыхание и поцелуй, столь же внезапный и притягательный, что случился между ними прежде, в музыкальном зале Крэйтон-буш. И никакая рана не удержала бы Моррина от того, чтобы податься вперёд и самому дотянуться до губ Эдуарда, однако в это мгновение в дверь комнаты с силой постучали. Эдуард отпрянул и обернулся на стук. Должно быть в памяти всплыла другая дверь, которую после таких же ударов выбили Алдер и Жабон. — Боже, мы прокляты, не иначе... Джон с замиранием сердца смотрел, как Грейвич вынимает из-за пояса пистолет и встаёт около двери, готовый стрелять в любое мгновение. Откуда взялось у него оружие и действительно ли он был готов им воспользоваться, задуматься Джон не успел. Из-за двери послышался голос, от которого у Джона внутри все потеплело и замерло в одну секунду. А уже через мгновение Антуан Пуатье, войдя в комнату, бросился к койке и крепко обнял своего внука. — Всемилостивый боже, Жан, дитя мое, мы уж думали, не увидим тебя больше. Письмо месье Грейвича едва не лишило чувств твою бабушку... — Мне очень жаль, что пришлось потревожить вас, но я не видел иного выхода, - Эдуард, пряча пистолет под сюртук, не сдержал улыбки, глядя, как старший Пуатье, будто ребёнка, гладит по волосам Джона. Месье Пуатье лишь покачал головой. — Ну что вы, как же иначе, вы все сделали верно. И никто лучше доктора Бернуа не смог бы позаботиться о Жане. Джон крепко сжал руку деда, едва сдерживая восторг от этой встречи. — Я так рад тебе, дедушка. Но ты не должен рисковать, опасно было приходить сюда. — Я должен был повидать тебя. О, мой бедный Жан, во что же ты ввязался! — месье Пуатье с горечью посмотрел на бинты, перетягивающие плечо внука, но все же совладал с собой и заговорил уже о другом. — Однако есть и иная причина для моего визита. Вчера уже совсем поздно ночью к нам явился человек и сказал, что знает о вашем затруднительном положении и готов помочь. Конечно, я не раскрыл ему место вашего убежища, поэтому он оставил вот это письмо и просил как можно быстрее доставить вам. Я не знал, опасаться ли слежки и можно ли ему верить, поэтому предпочел подождать и доставить вам это письмо утром. С этими словами месье Пуатье вынул из кармана лист бумаги, сложенный вчетверо, и протянул Эдуарду. Джон внимательно следил за тем, как менялось лицо Грейвича, пока тот читал послание и был уверен: что бы в письме ни значилось, новость Эдуарда порадовала. Грейвич почти с восторгом оторвался от чтива и, быстро подойдя к постели, протянул листок Джону. — Удача определённо на нашей стороне. Джон посмотрел на письмо, написанное мелким ровным почерком на бумаге корабельной почты.

7 октября 1800 года

Париж

Мистер Грейвич! Так вышло, что события, потрясшие Париж, докатились и до моего слуха, по счастью, я в данное время также нахожусь во Франции. Неспокойное теперь здесь место для англичан, и я собираюсь как можно скорее отплыть, поэтому вижу своим долгом уведомить вас, что "La Dame" будет стоять на якоре в Марселе ещё неделю, если вдруг вы пожелаете отплыть назад в Англию. Конечно, мое приглашение распространяется и на мистера Моррина. Пока Джон читал, Эдуард вполголоса пересказывал суть письма месье Пуатье, и оба они казались крайне взволнованными и обрадованными такими добрыми новостями. И только Джон испытал неприятнейшего свойства потрясение, а по спине его пробежал холодок, ибо в конце письма, аккуратно и лаконично, значилось:

Искренне ваш,

Томас Росс.