И гильотины мало

— Если мы все же доберёмся в Англию в этом столетии, обязуюсь никогда более не садиться в почтовые кареты. Право, это смешно, верхом мы добрались бы до Марселя ещё вчера, — Джон опустился на сидение в карете и с досадой бросил треуголку рядом. Эдуард сел напротив и, захлопнув дверь, дважды стукнул по стене за своей головой. Получив от пассажиров условный знак, возница тронул вожжи, и экипаж покатил по дороге в сторону Марселя. Джон прислонился было к оконному проему и тут же застонал: рану, почти не напоминавшую о себе, предательски пронзало болью, стоило к ней прикоснуться. Грейвич хмыкнул. — Полагаю, иного ответа и не требуется. Вы не выдержали бы столь долгого пути верхом. — Но зачем всякий раз останавливаться на ночлег, это отнимает много времени. — Джон, право, не будьте ребёнком, если не менять должным образом повязку, рана может воспалиться, и тогда мы застрянем на куда большее время. К тому же, — Эдуард также снял свою треуголку и внимательно посмотрел на Джона. — Нам нет нужды особенно спешить, раз мы не стремимся успеть на "La Dame". После этих слов в экипаже надолго воцарилось молчание. Пусть в словах Эдуарда и звучал голос разума, Джона это лишь злило. Его угнетала рана, из-за которой их путь столь ощутимо замедлялся, хотя из Парижа до Марселя дорога верхом занимала всего лишь несколько дней. Он досадовал на Эдуарда, на его неизменную сдержанность, на ту опеку, которой Грейвич его окружал. Право, менее всего Джон желал, чтобы его как драгоценнейшую ношу с особой осторожностью везли в Англию. Но более всего Джон злился на себя, увы, он так и не смог объяснить Эдуарду свое нежелание принимать помощь от Томаса Росса. Едва месье Пуатье, тепло простившись с внуком и его спутников, покинул их убежище на Рю де Сатен, Джон немедленно высказал свое отношение к полученному от Росса письму. Прежде всего он настаивал на том, что это не тот человек, которому можно слепо доверить жизнь, особенно в том положении, в котором они оказались. Джона истинно страшило появление Росса, внезапное и случившееся так кстати, это делало его ещё более подозрительным. Не верил Джон, что Росс помог Эдуарду пересечь Ла-Манш по доброте душевной, не мог принять в его лице спасителя. Эдуарду Джон сказал лишь, что у него есть причины не доверять этому джентльмену, надеясь, что Грейвич ему внемлет. Эдуард не позволил себе лишних вопросов, отнюдь, он проявил себя более, чем благородно, и принял просьбу Джона отказаться от помощи Росса. Более они этого предмета в разговоре не касались, но Джона это не успокаивало. Ему было чертовски неприятно, что приходилось утаивать от Грейвича что-то, тем более, что тот привык всегда слышать от Джона Моррина правду. Теперь же у него появился повод задуматься о тайнах, что явно таились в душе юноши. И Джон изнемогал от желания нарушить эту тишину и сказать все, как есть, вот только от одной мысли об этом все его нутро сводило холодом. Мог ли он признаться Эдуарду в том, что произошло с ним на Рю де Монье и какую роль сыграл в этом Росс? И ждать, когда в лице Эдуарда появится жалость или презрение? Какого бы высокого мнения Джон ни был о личных качествах Грейвича, даже от него он не мог ждать смирения перед этой правдой. Слишком дорого ему было то тепло, с которым Эдуард на него смотрел. Слишком отчетливо он помнил прикосновение его губ к своей руке. Воспоминания о мгновениях близости между ними наполнили душу Джона счастьем и ожиданием, надеждой, что вскорости их снова настигнет это чувство, момент притяжения. Мечты об этом изгоняли из сознания Джона все остальные мысли, не существовало ни опасности, ни боли. Глядя в окно на проплывающие мимо пейзажи Франции, Джон не заметил, как начал улыбаться своим мыслям. И почему-то ему верилось, что, брось он в эту секунду взгляд на Эдуарда, увидел бы и на его лице улыбку. Увы, в почтовой карете не было ни единого шанса остаться наедине, ибо почти сразу же к ним начали присоединяться другие путешественники. Поэтому весь оставшийся путь до Марселя они проделали, едва ли сказав друг другу пару слов. Марсель, как и любой портовый городок, жил своей жизнью независимо от того, что творилось в остальной части Франции. Здесь всегда стояли на якоре суда, в тавернах звучали голоса на всех возможных языках, рыбаки неизменно выходили в море, и даже война, которую теперь вела французская армия под командованием консула Бонапарта, никоим образом не сказалась на жизни города. В Марсель почтовый экипаж въехал, когда уже начало смеркаться, и это было чрезвычайно удачно, ибо оставалось меньше возможности запомниться праздным зевакам на улице. Найти комнату оказалось делом не трудным: каждая таверна в городе предлагала посетителям место для ночлега. Но предстояло ещё найти судно, готовое переправить двух путников через Ла-Манш, дабы не появляться вдвоём в городе и не привлекать внимание, они разделились: Джон остался ждать в комнате, которую они сняли для ночлега, а Эдуард отправился на пристань. Возможность сбросить наконец сюртук после дня в дороге безмерно радовала Джона, он с наслаждением скинул шейный платок и рубашку, распустил волосы и опустился спиной на постель, отчаянно борясь с желанием немедленно заснуть. Пусть он бы ни за что в том не признался, желание Эдуарда всякий раз останавливаться на ночлег имело определённые преимущества, например, сон в кровати, которая после долгих часов в экипаже казалась райским ложем. Однако прежде следовало сменить повязку. Служанка принесла кувшин горячей воды и чистое полотенце, так что Джон с удовольствием умылся, а затем осторожно начал разматывать бинты. Что ни говори, но рану эту иначе как везением и назвать было нельзя, Джон отчетливо понимал, что очень легко отделался. Не успей он, и пуля попала бы в спину Эдуарда, что очевидно не кончилось бы столь малой кровью. В памяти снова всплыл тот день, когда жизнь генерала Мюрата едва не оборвалась и спасена была лишь ценой смерти Жюля Ларанжа. Джон старался гнать от себя мысль об этом убийстве, но куда легче было б лишиться памяти, нежели не думать. И всякий раз вспоминая свои чувства и выстрел, что был совершен его рукой, Джон понимал, каким все же глупым было его желание примкнуть к Ларанжу, глупым и необдуманным. Пусть сам он лишь искал для себя лёгкой смерти, но ведь Мюрат был не единственной жервой фанатика Ларанжа. Сколько людей пришлось бы убить Джону во имя цели, в которую он не верил? Благие мечты о республике терялись в жажде крови, что проповедовал сторонник анархии. Пособничество ему не могло и не должно было оказаться оправданным. Но кто знает, чем бы все кончилось, не явись тогда Эдуард? Джон в задумчивости промывал рану, поэтому не услышал, как скрипнула за его спиной дверь, а, обернувшись, увидел Эдуарда, запыхавшегося, но довольного. — У меня хорошие новости... Эдуард запнулся, взгляд его робко коснулся обнажённой кожи Джона, и мужчина отвернулся, густо вспыхнув. Это смущение забавляло Джона, однако в его сознании уже давно зрел план бросить вызов робости Эдуарда. Как ни в чем ни бывало Моррин шагнул вперед, изобразив на лице искреннее удивление. — Неужто и впрямь нашлось судно для нашего побега? Говорить с человеком, не глядя на него, все же было дурным тоном, и Эдуард, совладав с собой, снова поднял на Джона глаза. А тот, поймав, наконец, его внимание, шагнул ещё ближе. — Да, не совсем нам по пути, но выбирать не приходится. Ирландский корабль идёт в Белфаст, и капитан готов принять нас на борт. Джон вскинул брови, не забыв, однако, сделать ещё шаг. — Право же, ирландцы готовы помочь англичанам? Скоро ли ад замёрзнет? Ещё шаг. Джон смеялся, чёрные глаза его смотрели прямо перед собой, он готов был утонуть в синеве, лишь бы не терять взгляд Эдуарда. Тот облизнул губы, скромно и маняще. — Я предпочел скрыть, что я англичанин. Моего французского для этого вполне хватило. И в это мгновение Грейвич сам шагнул вперед, его ладонь осторожно коснулась освобожденной от повязки раны на плече Джона. — Я сказал, что не доверил бы англичанам и ржавое корыто, не то что корабль. И боже, храни Ирландию. Джон с замиранием сердца смотрел, как по виску Эдуарда скатывается капля пота, хоть в комнате и было совсем не жарко. — Боже, храни Ирландию, — в горле у Джона пересохло, сердце забилось как сумасшедшее. — Почти зажило, не больно, когда касаюсь? - пальцы Эдуарда, осторожно миновав свежий рубец от пули, скользнули выше, к ключице. — Больно... — Джон взял в свою руку пальцы Грейвича и прижал к своей коже сильнее. - Больно, если не касаешься. Это было дерзко и смело, Джон знал, что впервые сказал вслух о своих чувствах, и пусть оба догадывались, что чувства эти взаимны, своей откровенностью Джон смел последнюю крепость, что их сдерживала. И Эдуард это принял. Осторожно, будто в его руках оказалось бесценное сокровище, Грейвич обхватил ладонями Джона за шею и, притянув к себе, поцеловал. Первое прикосновение губ было почти невесомым, лёгким, в нем таится и вопрос, и разрешение, и просьба, и мольба. Сколь сильно они хотели этого, как давно оба мечтали и знали, что это непременно случится. Джон, чуть отодвинувшись, заглянул в глаза Эдуарда и поразился тому, как они потемнели. Бесконечное желание не отпускать его перемешалось со страхом, что вот сейчас Грейвич отстранится, как тогда, у фортепьяно, остановит его и наступит конец. Однако вместо этого губы Эдуарда скользнули по щеке Джона и его уха достиг горячий шепот: — Я не сбегу. Знал ли он о мыслях Моррина, потому что они и его самого мучили, или, быть может, лишь предположил, это не имело значения. Джон решительно подался вперед и вновь увлек Эдуарда в поцелуй, но теперь уже не оставляя места осторожности и сдержанности. Моррин чувствовал себя жаждущим путником, что идёт через пустыню и, наконец наткнувшись на колодец, пьёт из него и никак не может напиться. Вкус этого поцелуя сводил с ума, жажда близости поднималась по спине, накрывала с головой и едва ли оставляла место для иных мыслей. Джон обхватил Эдуарда руками, прижимаясь плотнее, желая хоть частичкой тела почувствовать его кожу, её тепло и прикосновение. Эдуард прижимал юношу к себя, касаясь ладонями обнажённой спины, от чего по телу Джона прокатывались горячие волны. Нежность растворялась в страсти, тело, так давно желавшее этой ласки, взывало к большему и Джон застонал в голос, едва губы Эдуарда, соскользнув вниз, коснулись чувствительной кожи на шее. Джон зарылся пальцами в светлые пряди Эдуарда и закрыл глаза, отдаваясь неведомому прежде чувству, никогда ещё прикосновения не дарили ему столь сильное желание, не бывала ещё похоть столь чистой и правильной. Всем своим естеством желал он большего, чтобы ладони, жаркие и сильные, держали его тело, делая своим, присваивая себе, и губы, оставляя поцелуи на его коже, несли тело и душу в рай. И чем сильнее крепло желание Джона, тем отчетливее ощущал он всю жажду, что столь долго таил в себе Эдуард, тем больше горело его тело, а память вырывала из настоящего, погружая в холодный тёмный тупик подворотни Рю де Монье. Те же чувства владели им тогда, та же страсть вела? Теперь все было иначе, Эдуард разбудил в нем столь сильную привязанность, что и вообразить было невозможно. Однако тело помнило все, и так же оно горело под теми, чужими руками. Не было тогда чувств, была лишь похоть, но тело отзывалось на неё, тело предавало и хотело ещё. И Джон впервые в жизни почувствовал себя грязным, нечистым. Осознание этой жестокой истины накрыло с головой, и Джон, потеряв осторожность, прильнул к Эдуарду всем телом, будто это могло очистить его. Рана зацепила ткань сюртука, и стон боли, вырвавшийся из груди Моррина, заставил Эдуарда отпрянуть. Он, все еще обнимая юношу, испуганно всмотрелся в его побледневшее лицо. — Прости меня, это моя вина. Я... Мне следовало быть осторожнее. Эдуард хотел было разорвать объятие, но Джон не позволил. В это мгновение он словно дитя боялся выпустить из рук того, в ком видел состредоточение любви и добра, и лишь этот человек мог спасти его от тьмы. Лишь он один. Эдуард с бесконечной нежностью коснулся губами лба юноши, затем заглянул ему в глаза и улыбнулся. — Пока нам лучше поберечь твоё плечо. И хоть Джону совершенно не хотелось отпускать его, он сам ослабил объятия, позволяя Эдуарду отступить. Оставалось лишь радоваться, что боль от задетой раны отвлекла на себя внимание Грейвича, и тот не придал значения потерянности, что внезапно отразилась в глазах Джона. — Что ж, схожу-ка я вниз, спрошу для нас ужин. Наложи пока повязку, лучше сегодня больше рану не тревожить, — Эдуард мягко коснулся щеки Джона и, вновь поцеловав в лоб, развернулся и вышел за дверь. Возможно ли представить что-то более запутанное, чем природа человеческих желаний? Джон всем сердцем ощущал, сколь сильно ждал он этого мгновения, как мечтал о поцелуе, как жаждал чувствовать прикосновения Эдуарда и тепло, близость его тела. Теперь же, едва притронувшись и убедившись, что не ведал и о половине силы своей страсти, Джон испытал страх. Страх потери этого внезапно обретенного чувства, страх своего несоответствия. И более всего страх быть этого чувства недостойным. Когда в дверь едва слышно постучали, Джон сперва не понял, что это за звук, ведь кроме Эдуарда он никого не ждал, а тот не стал бы стучать. Все ещё погруженный в свои мысли подошел он к двери и дернул её на себя, едва успев набросить на тело рубашку. В дверном проёме стоял Эдуард, поймав взгляд Джона, он едва заметно качнул головой, затем внушительной силы удар втолкнул его в комнату, и из-за его спины, удерживая Грейвича на прицеле пистолета, показался Томас Росс собственной персоной. Захлопнув за собой дверь, он прижался к ней спиной и усмехнулся. — Приветствую, господа, право, знали бы вы, как непросто мне оказалось найти вас. Мистер Моррин, рад встрече. Или, вернее сказать, месье Пуатье, что едва не убил генерала французской армии. Мистер Грейвич, я надеялся, приятность вашего путешествия из Брайтона в Марсель все же убедит вас и на обратном пути воспользоваться моей помощью. Боюсь, что отказ я не приму. Издевательская вежливая улыбка исчезла, и Росс оскалился. — Следуйте за мной, господа.