И гильотины мало

И у самого убежденного скептика не найдётся причин усомниться в том, что Ирландия по праву считается самым зелёным краем Великобритании. Единожды побывав там, лишь слепец не испытал бы восторг от её изумрудных богатств. И хоть путь их лежал не на зелёный остров, но к малой части его владений, Джон несомненно позволил бы себе отметить, что приближение к Белфасту откладывает отпечаток и на стремящихся к нему путешественников. Но глядя на Эдуарда, ему хотелось лишь прикусить язык и похоронить в себе навеки эту мысль, ибо в ту минуту она была бы образцом бесчувственности и жестокости. Многие из тех, кто пускается в плавание, оказываются неприятно удивлены своей подверженности морской болезни, однако Грейвич в первые же часы плавания приобрёл цвет лица настолько зелёного оттенка, что и летний клевер позавидовал бы. "Блудница" вышла из Марселя на рассвете, но прежде, чем направиться к берегам Британии, взяла курс вдоль французской земли, на север к Кале, где судно должен был наполнить новый груз. Мокрое платье Моррина и Грейвича было повешено для просушки над жаровней, взамен они получили рубашки и штаны из плотного сукна, что носили матросы, и Джон вынужден был признать, что удобнее одежды носить ему не доводилось. Переодевшись и согревшись, первым порывом измотанных беглецов было провалиться в глубокий сон, но оставалась ещё одна проблема, требующая внимания. Эдуард уже привычной рукой промыл рану Джона и наложил плотную повязку, пожалуй, даже слишком быстро, чем этого хотелось бы Моррину, однако желание поговорить с Эдуардом тонуло во вселенской усталости, поэтому, едва пробормотав слова благодарности, Джон провалился в сон. Пробуждение наступило, когда судно уже вовсю неслось вперед, разрезая волны, и каюта, хоть и плавно, но ощутимо покачивалась. Приподнявшись на своей койке, Джон обнаружил, что Эдуард исчез. Это, пожалуй, уже становилось традицией в их приключениях, однако в ту минуту Моррин по крайней мере мог быть уверен, что Грейвича не схватили гвардейцы. Свой сюртук, рубашку, штаны и сапоги Джон обнаружил на столе, просохшие и аккуратно сложенные, поэтому, одевшись, он тут же отправился на палубу, где надеялся обнаружить Грейвича. Надежда эта оправдалась, Эдуард стоял на корме, крепко вцепившись в борт палубы, и смотрел на удаляющуюся линию французского берега, что придавало ему вид тоскующего романтика, однако это впечатление рассыпалось в пыль, едва Джон приблизился. Бледность Грейвича приобрела зелёный оттенок, лоб был влажный от пота, плечи и плотно сжатый рот сводила судорога. Каждый новый подъём на волне заставлял Эдуарда морщиться и зажмуривать глаза, а меж тем море было почти спокойно, и Джон, пораженный своим открытием, мог лишь гадать, какие муки уже довелось пережить Грейвичу, когда он мчался из Брайтона в Марсель. Приблизившись к Эдуарду со спины, Моррин кашлянул, сообщая о своем присутствии, но Грейвич даже головы в его сторону не повернул. — Ты здоров? — большей глупости для вопроса и выбрать было нельзя, однако ничего, кроме банального следования этикету, Джону в голову не пришло. Эдуард в ответ лишь качнул едва заметно головой, но в том угадывалась простая осторожность: любое движение могло вызвать новый спазм. Однако, выждав несколько мгновений, он все же ответил: — Я мечтаю о том, чтобы гений инженерной мысли достиг апогея и человек мог пересекать моря, не прибегая к помощи кораблей. О боже... — плечи Эдуарда дернулись, и он перегнулся через борт под очередным приступом тошноты. Джон поддался первому же порыву и, положив руку на плечо Грейвичу, ободряюще похлопал. Что ж, по крайней мере это ему было позволено. Любопытная мысль пришла ему в голову. — И с таким слабым желудком ты плавал в Ост-Индию? Я поражён, что ты пережил это плавание... Эдуард, совладав с приступом кашля, выпрямился и поднес к губам платок. Он успел также облачиться в свое высохшее платье и вид имел бы весьма благопристойный, если бы не бледность и растрепанные волосы, липнущие к мокрой от пота коже. Сам Джон, со своей бешеной копной волос и следами крови на рубашке, производил куда более лихое, почти пиратское впечатление, но на щеках его по крайней мере цвел здоровый румянец. Грейвич промокнул лоб платком и сделал глубокий вдох. — На то плавание я решился лишь потому, что большей бедой было бы остаться на суше. Не скрою, в себя я после приходил не один день. Джону припомнились события, что предшествовали внезапному отъезду Грейвича в Ост-Индию, и он поморщился от досады. Если бы он только знал тогда, что причина была в нем... Однако, кто ведает, как могло бы это знание все изменить? Матрос, проходивший по палубе с мотком верёвки, покосился на них и усмехнулся. — Так совсем не годится, сэр. Ежели кишки выкручивает, вам надо лечь на койку в каюте и спустить ноги, чтобы чувствовать пол. И воду пейте с солью. Только это и спасает. Матрос говорил по-английски с гэльским акцентом, и хоть Моррину и Грейвичу полагалось отзываться лишь на французский, в то мгновение эта мысль совсем не торопилась прийти им в голову. Да и команда "Блудницы", казалось, совершенно не интересовалась историей своих пассажиров. Проводив матроса взглядом, Эдуард поморщился и оторвал руку от борта. Палуба немедленно под ним качнулась, и Джон подхватил его под локоть, удерживая от падения. — Морской бог меня не любит, очевидно. Нет-нет, Джон, спасибо, я сам, - Грейвич мягко освободился от руки Моррина и на негнущихся ногах побрел по палубе к спуску в каюту. Джон, хоть и желал этого всем сердцем, не последовал за ним, но задержался на корме. Насколько жаль ему было Эдуарда, страдающего таким неприятным недугом, настолько же и благодарен он был, что судьба посылает им одно испытание за другим, позволяя оттянуть минуту, когда им все же придётся откровенно поговорить. Джон не питал пустых надежд и предчувствовал, что правда, открывшаяся столь отвратительным образом по вине проклятого Томаса Росса, неизбежно отвратила от него Эдуарда и поставила под удар ту близость, что только начала меж ними крепнуть. Однако по крайней мере в силах Моррина было объясниться с Грейвичем и изложить то, что осталось скрыто, ибо более всего Джона страшило, что, узнав правду, Эдуард подумает, будто и он является всего лишь объектом похоти развратного французского гуляки, умело таившегося под личиной добродетели. Но прежде следовало позаботиться о теле, и Джон, тронув свое плечо, с тоской пошел вслед Грейвичу: его рана требовала вмешательства независимо от желания Джона не докучать Эдуарду. В каюте, однако, Моррин уверился, что разговоры - последнее, что им теперь было необходимо. Сюртук Эдуарда был брошен на койку, сам он сидел на полу спиной к ней и самым недвусмысленным образом обнимал деревянное ведро, которое ещё ночью им принесли проницательные моряки. Грейвича выворачивало наизнанку, что позволяло предположить, сколь сильно приходилось ему сдерживаться на палубе. Звук закрывающейся двери заставил Эдуарда поднять голову и посмотреть на Джона взглядом мученика под пытками. — Право, тебе этого лучше не видеть. Зрелище преотвратное, — голос Грейвича больше походил на хрип больного чахоткой. Джон же прошёл к своей койке и сел на неё с самым беспечным видом. — Не хуже, чем вид гноящейся раны, уверяю тебя, — хоть в это мгновение Моррин и рвался всей душой броситься к Эдуарду, обнять за плечи и хоть сколько-нибудь облегчить муку, он осознавал слишком отчетливо: страдания Грейвича не только физические, но и духовные, его удручал собственный жалкий вид в эту секунду, так что лучшее, что можно было для него сделать — оставить в покое и позволить сохранить остатки гордости. Поэтому Джон решил направить все свое внимание на собственное плечо. От матросов он получил в пользование мазь на тюленьем жире, первое средство при ранении на море, и теперь, скинув сюртук и рубашку, Моррин принялся очищать рану и наносить обильный слой спасительного лекарства. Запах она источала далеко не благоухающий, но Джон едва ли придавал этому значение. Чего нельзя было сказать об Эдуарде: не говоря ни слова, он лишь протяжно застонал и снова склонился над ведром. Джон, чувствуя себя полнейшим мерзавцем, поспешил скрыть мазь на плече повязкой. — Прости, я не подумал, — в ответ получив лишь очередной стон, Моррин, закончив перевязку, пулей выскочил за дверь. Плавание едва началось, а ему уже всей душой хотелось его скорейшего завершения. В Кале "Блудница" встала на якорь всего на несколько часов, но и за них стоило быть благодарным, по крайней мере для Эдуарда. Он решил спуститься на пристань в числе первых, чтобы хоть это короткое время провести на твёрдой земле. Джон с ним не пошел: между ними было принято решение не рисковать зря и не появляться на французской земле вдвоём на случай, если бы их стали искать и здесь. Моррин полностью поддерживал разумность этих соображений, хотя, провожая взглядом Эдуарда, спускавшегося на пристань по бимсу, Джон не мог не думать о том, что долей причины послужило и нежелание Грейвича находиться рядом с ним. Однако всему в этом мире неизбежно приходит конец. "Блудница" снялась с якоря в Кале и взяла курс на запад, чтобы, преодолев Ла-Манш, обогнуть Британию и достичь своей цели - Белфаста. Несмотря на не столь уж отдаленное расположение, октябрьский холод ощущался здесь куда сильнее, чем во Франции, и Джон, стоя на носу и глядя на приближающуюся пристань ирландского порта, зябко ежился в своём сюртуке. Грейвич с самого выхода из Кале на палубе не показывался, и Моррин мог лишь молча сочувствовать ему и просить на камбузе больше воды с солью. Едва корабль пришвартовался и его перестало качать, Эдуард вылетел из каюты с такой скоростью, будто за ним гнались, и хоть лицо его было бледным и осунувшимся, на губах играла улыбка: окончания этого плавания бедняга ждал куда больше Моррина. Распрощавшись с капитаном, также вышедшим на палубу, Эдуард пообещал в течение часа прислать человека с оплатой, после чего они, наконец, смогли сойти на пристань. Джона, однако, слова Грейвича ввели в недоумение. — Что ж, мы добрались и это славно, однако, Эдуард, поведай мне, если только это не тайна, откуда в чужом для нас городе ты возьмёшь деньги, чтобы рассчитаться с капитаном Мюррейем? У тебя что же, лепреконы среди знакомых? Джон, говоря это, не удержался от улыбки, и посмотрел на идущего рядом Грейвича. Тот, вопреки ожиданиям, улыбнулся в ответ. — Нет, увы, ни одного лепрекона я не знаю. Однако признаюсь, что Белфаст все же не совсем для нас чужой, более того, на удачу здесь мы можем рассчитывать не менее, чем ирландец, нашедший четырёхлистный клевер в День Святого Патрика. Вскоре любопытство Джона было удовлетворено, и надо сказать, истина превзошла его ожидания. Идя вдоль одной из улиц, Моррин увидел, что прямо у них на пути располагалось здание банка "Барклай, Беван, Бенинг и Триттон". Мысль о том, что Эдуард, быть может, является клиентом этого банка, уже закралась в голову Джона и казалась вполне здравой, однако же Грейвич прошёл мимо и остановился только перед следующим зданием. Это была контора финансовая или юридическая, но важным был тот факт, что над дверью висела золоченая табличка "Грейвич и Шоннен". Джон воззрел на неё с немым изумлением, едва ли находя хоть какие-то слова, чтобы выразить его, а Эдуард, оправив на себе сюртук, решительно шагнул в дверь, поманив Моррина за собой. — Мистер Грейвич! Боже милосердный, неужто правда! Вы! Я так рад! - из открытой двери, ведущей в контору в дальней части помещения, выбежал маленький коренастый ирландец с короткими рыжими волосами и от души бросился пожимать руку Эдуарда. Джон ни за что в жизни не смог бы вообразить, что аристократ вроде Грейвича мог бы вести дела с этим явно незнатным человеком, а уж тем более иметь дружеские отношения, однако, к его удивлению, Эдуард охотно и с большим теплом пожал руку ирландца и даже хлопнул его по плечу. — Шоннен, друг мой, и я рад тебя видеть. Непредвиденные обстоятельства занесли меня сюда, и я не знаю, на сколько задержусь здесь. Мы с мистером Моррином... — кивок в сторону Джона. — Нам нужны деньги, поскольку положение наше незавидно. Шоннен секунду таращился на Моррина, а затем с широкой улыбкой протянул руку и ему. Джон с искренней радостью пожал её, воистину, этот человек не мог к себе не располагать. — Очень рад знакомству, сэр, — Шоннен снова посмотрел на Эдуарда. - Право, мистер Грейвич, какие сложности? Счёт по вашей просьбе всегда открыт, можете воспользоваться в любое время. — Спасибо, Шоннен. Я хочу просить тебя об услуге. — Что угодно, сэр. — Пошли на пристань кого-нибудь, пусть найдёт там судно "Блудница" и передаст его капитану пятьдесят фунтов золотом. А мы с мистером Моррином пока поселимся в "Моррис Вулс" и сменим платье. Вечером жду тебя, обсудим, как идут дела, раз уж я здесь. — Да, сэр, конечно. Все сделаю, — Шоннен с почтением поклонился. "Моррис Вулс" оказалась гостиницей, в которой Эдуарда, судя по всему, хорошо знали. Хозяйка, худенькая милая женщина неопределенного возраста, расцвела как майская роза, увидев на пороге Грейвича. Тот испросил у неё две комнаты, горячей воды для принятия ванны и свежих бинтов для Джона, и миссис Джеральд незамедлительно бросилась выполнять эти просьбы. — Что ж, вот оно, ирландское гостеприимство! Отрадно, что по крайней мере оно не меняется, — войдя в комнату, снятую для Джона, Эдуард огляделся и, судя по всему, остался доволен. — Постель, нехитрая мебель, горячая ванна, что ещё нужно после нашего путешествия? Он обернулся к Джону, тот все еще стоял в дверях, глядя не столько на убранство комнаты, сколько на Грейвича. — А вот мне, пожалуй, моя выдержка уже готова изменить. Эдуард, умоляю, объясни мне все это! Ты ирландский принц инкогнито?! На тебя здесь смотрят как на спасителя, на тебя, англичанина, которого должны считать врагом с самой колыбели. Джон более не в силах был держать в узде любопытство, и даже то напряжение, что ощущалось между ними за время путешествия, не могло остановить его от того, чтобы задать этот вопрос. Грейвич хмыкнул и качнул головой, опровергая причудливую мысль Джона. — Нет, все куда проще и менее романтично. Здесь, в Белфасте, я веду определённые дела, а дабы упростить процедуры и не ездить сюда всякий раз, я предпочел открыть контору вместе со своим доверенным лицом, мистером Шонненом. Я ему полностью доверяю, и он свободно ведёт дела от моего имени, а меня информирует, о чём нужно, в письмах, вот и вся тайна. Джон слушал его и не слышал: хоть любопытство и вынудило задать именно этот вопрос, вслед за ним в душе с особой силой поднялось желание говорить дальше, затронуть, наконец, тот болезненный нарыв, что они делили на двоих с самого Марселя. И пусть теперь было не самое подходящее время, учитывая их усталость и измотанность, но дальнейшее промедление способно было свести с ума. Однако прежде, чем Моррин сказал хоть слово, Эдуард, будто распознав его желание, направился к двери. — Отдыхай пока, Джон, скоро служанка все принесёт для ванны и для раны, и перевяжет тебя она куда лучше... — Подожди, — Моррин схватил за локоть Грейвича, когда тот проходил мимо, желая выйти за дверь. — Эдуард, давай поговорим откровенно. Это необходимо. Эдуард оказался в эту секунду буквально прижат к Джону дверным проемом, он чуть повернул голову и почти поднял на Моррина глаза, но остановил себя. Слабо улыбнувшись, он положил пальцы на руку Джона и осторожно отвел её в сторону. — Нет нужды говорить сейчас, Джон. Приди в себя, отдохни. Это будет лучше всего теперь. И воспользовавшись секундным замешательством Джона, Эдуард выскользнул за дверь. В первое мгновение Джон просто замер на месте, не осознавая, что именно случилось. Потом истина начала медленно и липко ползти вверх по его спине, стягивая мышцы и лишая способности двигаться. Очевидно, что Эдуард готов был придумывать любые предлоги, лишь бы не касаться этой страшной темы, лишь бы оттянуть момент, когда придется признать, сколь сильно его разочарование. Вот только сам Джон к этому был не готов, и более всего в эту секунду желал он для себя приговора, пусть и смертельного, зато быстрого. Ибо не было больше сил сходить с ума в одиночестве и неопределённости. Не думая более и секунды, Джон круто развернулся на каблуках и бросился за Эдуардом, успев зайти вслед за ним в соседнюю комнату прежде, чем Грейвич закрыл за собой дверь. Джон сделал два шага вперёд и обернулся, теперь он стоял посреди комнаты, а Эдуард замер, прижавшись спиной к закрытой двери. Вид его, казалось, оставался спокойным, но Джон достаточно изучил его, чтобы распознать притворство. — Нет, именно сейчас и есть нужда, иначе я просто сойду с ума! Выслушай меня, а потом, если я тебе противен, выгони! Лицо Эдуарда дрогнуло, на лбу залегла морщина. — Джон, остановись... — Нет! Нет!!! — Моррин и сам вздрогнул от силы собственного восклицания, но это было совершенно неважно. — Пожалуйста, послушай. Ты не должен был узнать об этом, никогда. Я не хотел... Нет, я не то говорю. Боже... Джон в отчаянии вцепился в собственные волосы, отбрасывая их назад, слова как назло шли сумбурно и обрывочно, никакого плана у него в голове не было и быть не могло. Он просто шёл вперёд, как всегда. — Более всего я желал бы ни о чем тебе не лгать, но это... Я лишь представлял, что ты почувствуешь, узнав про ту ночь в Париже, и мне хотелось откусить себе язык, лишь бы никогда твоего слуха не коснулась эта правда. Увидев Росса на твоём приеме, я не сразу, но узнал его, и в ту минуту мне более всего захотелось уехать... Я страшился, что он заговорит, однако теперь я знаю истинную причину своего страха. Я боялся, что именно ты узнаешь. Лишь твоё презрение было бы для меня невыносимо. Я обманул сам себя, и даже Росса я обвинить не могу. Это я молчал. Вина лишь моя. Джон облизнул губы. Поймав, наконец, кураж и силу собственных чувств, он продолжал говорить, вынимая из сердца всё, что так долго прятал. — Росс сказал правду. В ту ночь я был пьян, однако не на столько, чтобы не иметь шанса к сопротивлению. Прежде я и подумать не мог, что... Что меня... Что ласка мужчины может столь сильно разжечь моё желание. Говоря это, Джон закрыл глаза, чувствуя, что краснеет от стыда, и поблагодарил небо про себя за то, что Эдуард находил в себе силы молчать. — В ту ночь я познал много боли и много удовольствия. Не было оправдания тому, сколь далеко я дал зайти своей похоти, но после этого у меня уже не было сомнений в собственной натуре. И страх этого заставил меня немедленно уехать в Англию, к отцу. Я загнал собственные воспоминания очень глубоко и выбросил ключ, и все, право, было сносно. Лишь осознав силу чувства к тебе, я понял, что побег от себя привёл меня совсем не туда, куда я ожидал. В эту секунду Моррин все же посмотрел вперед, и увидел, что Эдуард стоял, прижавшись затылком к двери, и взгляд его был направлен прямо на Моррина. И в нем сквозил столь сильный гнев, что сомнений не оставалось, более сдерживать своего неприятия Грейвич не станет. Джон понял, что погиб окончательно, и отпустил последнюю осторожность. – Клянусь всем, что мне дорого, Эдуард. Клянусь самой жизнью, я всем сердцем желаю того, что так ненадолго соединило нас. Желаю и не перестану желать твоей взаимности. Если теперь от прежних чувств в тебе осталось лишь презрение, я приму это покорно, как кару, но видит бог, я умру, если не скажу этого. Я... Боже, я люблю тебя! Секунды будто остановились, Джон, едва произнес эти слова, поразился тому, с какой силой они отразились в его собственном сердце, и как невообразимо вовремя они прозвучали. Он знал, что это правда, все это время в нем жила именно любовь. Пусть ей и не суждено было найти ответа. Джон внезапно почувствовал себя бесконечно уставшим, опустошенным. Все остальное теперь не имело значения, и какие бы слова гнева ни нашлись у Эдуарда в ответ, больнее сделать уже было не возможно. Моррин шагнул к двери, искренне готовый выйти за неё и навсегда попрощаться с надеждой, он лишь произнес тихо, оказавшись прямо перед Грейвичем: — Прости меня. Следующий шаг его должен был оставить позади эту комнату, однако, едва Джон его сделал, сзади на него обрушилась страшная сила, заставила развернуться, прижала спиной к двери, а прямо перед собой он увидел лицо Эдуарда, красное от прилившей крови, и совершенно безумные голубые глаза. Грейвич схватил его за ворот рубашки и прижался лбом к его лбу, шепча отчаянно и горько: — Глупый оголтелый мальчишка... Что же ты делаешь со мной?! В следующую секунду они уже целовались. Джон, не веря ни разуму своему, ни телу, просто подался вперед, и его захватила бесконечная сила страсти Эдуарда, словно тот спустил её с цепи, всю жизнь продержав взаперти. Они впивались в губы друг друга, едва находя силы для того, чтобы сделать вдох, руки скользили по желанному телу, стремясь прорваться под слой одежды и ощутить пальцами кожу. Эдуард застонал, утыкаясь носом в шею Джона и скользя губами по горлу. Джон вторил ему, с жаждой дикого зверя зарываясь лицом в светлые волосы и вдыхая запах тела, сводящий с ума несмотря на их странствие, морскую соль и пот. Внезапно Эдуард с силой прижался бёдрами к паху Джона, буквально вжимая его в дерево двери. Джон задохнулся от подступившего желания, едва ощутив и через одежду, сколь сильно желает его сам Грейвич, а тот, подняв на него глаза, сжал пальцами шею Джона и скользнул вниз, к груди, туда, где билось сердце. — Я убью того, кто прикоснется к тебе. Ты слышишь? Я слушал Росса и думал лишь о том, как вырву его поганое сердце из груди. Он обладал тем, что был не способен оценить. За это я убил бы его второй раз, — другой рукой Эдуард скользнул к лицу Джона, обрисовывая пальцем губы и ловя на щеке одинокую слезу. — Ты мой, Джон. Боже, я мечтал о тебе с самой первой встречи. Бежал от этого как трус. Нет слов, чтобы описать, как сильно я желаю тебя... Джон закрыл глаза, чувствуя, как внезапно нежный поцелуй касается его губ, как обжигает их горячее дыхание. Как ангельским горном звучит шепот Эдуарда: — И целому миру не дано понять, как сильно я люблю тебя. Моррин внезапно ослеп и оглох, словно в это мгновение не стало ничего вокруг, словно сам он вознесся над землёй. Лишь этот шепот, что проник в самое сердце, заставлял теперь каждый дюйм тела его дышать и трепетать. Открыв глаза, он немедленно утонул в абсолютной, всепоглощающей синеве взгляда своего любимого, с безумной жаждой черпая в нем признание и взаимность. Новая волна желания захватила его, и Джон подался вперед всем телом, даже не зная, чего именно хочет, но лишь бы чувствовать и не отпускать эту близость. Эдуарда не надо было уговаривать. Он вновь вжался в Джона, и, поймав движение друг друга и ту точку, которая нуждалась в прикосновении более всего, они отпустили себя. Никогда прежде собственное тело не дарило Джону столько восторга, как в эти минуты, когда, сбивая дыхание и не сдерживая стоны, они вжимались друг в друга, соединяя разгоряченную, жаждущую ласки плоть. Ткань штанов была им не помехой, слишком долго оба об этом мечтали и слишком давним было для обоих воздержание. Волна блаженства накрыла их одновременно, и они погасили стон, впиваясь в губы друг друга, едва удерживаясь на ногах, но не желая отпускать из рук любимое тело. Джон попытался сдуть со лба прилипшую прядь, но безуспешно, поэтому он просто прислонился затылком к двери и закрыл глаза, тяжело дыша. Горячие пальцы пришли ему на помощь, Эдуард одним движением убрал волосы с его лица и, поймав счастливый уставший взгляд, улыбнулся. Джон провел пальцем по щеке любимого. — Чёрный принц Эдуард вновь на коне и одержал победу? Грейвич вскинул брови и пристально посмотрел на Джона, после чего внезапно подмигнул. — Ну, сегодня Франция как никогда прежде готова к капитуляции. И Джон счастливо вздохнул, нежась в теплой улыбке англичанина.