И гильотины мало

— Ну доложу я вам, сэр, старый Мерфи с годами становится лишь злее и упрямее. Скрипит недовольно похлеще своей деревянной ноги, — Шоннен пригубил вино и, поморщившись, поставил бокал на столик у дивана. - На днях я ему сено привез и дрова на зиму, так он с порога зыркнул так недобро и спросил, что, мол, опять подачка от чёртова англичанина? Головой ручаюсь, мистер Грейвич, он и сам не знает, за что вас не любит. Эдуард, сидевший в кресле напротив, усмехнулся и пожал плечами. — Да пусть не любит на здоровье, лишь бы брал то, что ты привозишь. Зимой ему несладко пришлось бы без этого подспорья. — И то верно. И я сказал ему, пусть хоть сам король Георг заделается его благодетелем, если в холод найдётся, чем греть эту хибару. Сэр... — Шоннен, покосившись на бокал, посмотрел на Эдуарда. — Вино отменное, правда, но вы не обидитесь, если я все же спрошу для себя эля? Оно как-то все ж привычнее... Джона, расположившегося рядом с Шонненом на диване, откровенно позабавил виноватый вид ирландца, Эдуард же просто не сдержал усмешки. — А я всё ждал, когда ты это скажешь, уж решил было, что вежливость всё же будет стоить тебе разлития желчи. Друг мой, к чему этот глупый политес, право? Ты пробовал эль, Джон? Моррина окатило волной жара, едва взгляд голубых глаз коснулся его лица, оставалось лишь радоваться собственной осмотрительности и решению сесть подальше от Грейвича, слишком сильно было волнение от его близости. Джон быстро облизнул губы, изо всех сил пытаясь сохранить безмятежный вид. — Нет, увы, не доводилось, я бы с радостью исправил это упущение. Лишь невообразимое тепло в глазах Эдуарда выдавало его истинный настрой, в ответ он мягко улыбнулся и снова посмотрел на Шоннена. — Ну вот и наш ответ. Спроси для мистера Моррина того эля, что миссис Джеральд готовит. А мне... — Эдуард развел руки в стороны, словно сообщал о чем-то торжественном. - Мне темного и самого крепкого. — Ха! — Шоннен с восторгом хлопнул себя по коленям и вскочил на ноги. - Ну какой другой чёртов англичанин может быть настолько ирландцем! Сию минуту, сэр. Едва за Шонненом закрылась дверь, когда он отправился дать распоряжение служанке, Джон посмотрел на Грейвича с нескрываемым восторгом. — Клянусь, мне кажется, будто это всё сон. Ты ли тот чопорный холодный аристократ, что пользуется в Бриксе всеобщим почтением? Эдуард расслабленно закинул ногу на ногу, поглаживая подлокотник своего кресла. Эта вальяжность чрезвычайно ему шла. — Ты же слышал, что про меня говорят, я чёртов англичанин. Но мы ведь не в Англии... Ты так сильно удивлён? Джон качнул головой и улыбнулся. — Скорее, восхищён. И, говоря это, Моррин не лукавил. Сердце его переполнял восторг с той самой секунды, когда боль и мучительные сомнения были, наконец, уничтожены его признанием Эдуарду. Однако осознание того, что его чувства взаимны, едва не свело Джона с ума, обрушив на него всю мощь силы собственных чувств. Едва познав, наконец, истину своей связи в объятьях друг друга, они всё же вынуждены были на время расстаться ради вполне земных забот. Пока Джон наслаждался горячей ванной, Эдуард, не тратя на мытьё времени более необходимого, скрылся в неизвестном направлении, но вернулся в скором времени и постучался к Джону, облаченный в новую одежду и со свертком подмышкой. В нем оказались сюртук, рубашка, штаны и сапоги, всё в точности по размерам Моррина. Сделав Джону перевязку, служанка подала английским джентельменам обед, и Моррин готов был поклясться, что никогда прежде ему не приходилось пробовать столь вкусной стряпни. Накопившаяся усталость последних дней, жаркий камин в комнате Эдуарда и обретение долгожданного внутреннего покоя незамедлительно сказались на состоянии Джона, и он, быть может, уснул бы прямо на стуле за обеденным столом, но ему все же удалось взять себя руки, помятуя о госте, которого они ожидали. Шоннен явился через несколько часов, уже вечером, и беседа их, перенесенная ближе к камину, где стояли диван и кресла, потекла своим чередом. Джон более слушал, нежели высказывался, и это позволило ему составить некоторое представление о том, что за дела вёл Эдуард в Ирландии. Грейвич и Шоннен по большей части обсуждали торговлю, кредиторов и обстановку в связи с войной, которую вели теперь в Европе французы против своих соседей, и Моррин пришёл к выводу, что большую часть своих доходов в Белфасте Грейвич тратил на благотворительность. Это объясняло нескончаемый список имён, о которых рассказывал компаньону Шоннен, перечисляя всё, что было для них сделано. Это позволяло ещё больше восхититься душевными качествами Грейвича, однако порождало и множество вопросов. Что связывало Эдуарда с Ирландией? Почему именно здесь, так далеко от дома, решил он проявить величайшее христианское человеколюбие? Кто были те, кому он помогал и о чьём благополучии заботился? Джон мог лишь гадать об этом, надеясь, что, оставшись наедине, они смогут затронуть эту тему. Шоннен вернулся в сопровождении служанки, которая несла на подносе три кружки с элем. Об этом напитке Джон имел лишь общее представление, ни в Париже, ни в Бриксе попробовать ирландский эль ему случая не представилось, тем более, что в светских кругах предпочтение всегда отдавалось более изысканным напиткам. Однако, попробовав светлую пенящуюся жидкость из своей кружки, Джон со всей ясностью понял, что уж в чем в чем, а в умении варить пиво ирландцам не откажешь. Вкус был непривычен, однако очень приятен, и Моррин с удовольствием сделал новый глоток. Эдуард и Шоннен внимательно следили за ним, ожидая вердикта, и Джон не замедлил высказаться. — Боже, да это превосходно. Довольно улыбнувшись, Грейвич повернулся к Шоннену. — Что ж, еще один англичанин не устоял перед талантом миссис Джеральд. — Истинно так, сэр! И я не сомневался, что вашему другу придётся по душе кровь гэльской жрицы. Так мы здесь называем эль, сэр, — Шоннен сказал это более для Джона, чем для Эдуарда, который несомненно был осведомлен об этой культурной особенности ирландцев. — А у меня есть тост, если позволите. Все трое подняли вверх свои кружки, а Шоннен даже встал на ноги и торжественно произнес, глядя на Эдуарда. — За "Зелёный дол", вечный памятник вашей щедрости, сэр. — Право, друг мой, ты всякий раз говоришь этот тост... — Эдуард со смущенной улыбкой посмотрел на Шоннена, однако тот продолжал стоять с поднятой кружкой и взгляд его был столь решительным, что Грейвич, вздохнув, тоже поднялся на ноги и салютовал ему элем. — За "Зелёный дол". Пусть он сохранит свое предназначение и процветает и после того, как меня не станет. Джон также встал с дивана и с готовностью присоединился к этому торжественному тосту, хоть его смысл и оставался для него загадкой, не первой за этот вечер, однако, пожалуй, самой любопытной. Задумчивость на лице Эдуарда, однако, поумерила желание Моррина немедленно спросить о том, что такое "Зеленый дол", и юноша решил, что вполне в состоянии подождать с этим до более подходящего времени. После тоста на несколько минут воцарилось молчание, которое прервал Грейвич. — Местные старожилы, надо думать, в последнее время особенно не в восторге от того, что приходится иметь дело с англичанином. Шоннен вздохнул и пожал плечами. — Англия не забудет нам восстания, это ясно как день, и дружбы с французами не простит. А ирландцы ещё меньше настроены прощать Англии, что то восстание провалилось... — Со временем забудется, я думаю. — Акт об Унии этого не позволит, сэр. Ходят слухи, в новом году нас ждёт объединение с остальной Великобританией под знаменем английского короля. Проклятый Георг... О, простите, мистер Моррин! — Шоннен нервно дернулся, едва не разлив эль, и смущённо посмотрел на Джона. — Я привык говорить при мистере Грейвиче все, что думаю, и это явно вредит моей вежливости. Простите, если оскорбил вас. Джон в ответ лишь махнул рукой и дружески хлопнул ирландца по плечу. — Право, не стоит, извинения ни к чему. Я наполовину француз и оттого сочувствую Ирландии уже по праву рождения. Ну, а английская кровь во мне того же свойства, что и у мистера Грейвича, ведь он как никак мой дядя. Поэтому я настоятельно прошу вас не изменять себе и продолжать говорить все, что вы думаете, мистер Шоннен. Ирландец расцвел абсолютно счастливой улыбкой и немедленно предложил новый тост, теперь уже за Джона Моррина. Они снова выпили, и Джон, посмотрев на Эдуарда, отметил, что тот довольно улыбается, хоть и старается сдержать себя. Несомненно, слова относительно их родства он оценил по достоинству. Шоннен снова поднес кружку к губам, но вдруг остановился, будто что-то вспомнив. Он посмотрел на Эдуарда со смесью беспокойства и надежды. — Сэр, вы же не уйдёте, не повидав парней? Они будут вам очень рады. И ещё... — Шоннен коротко вздохнул. — Старуха О'Грейди. Она совсем плоха, сэр, уже и не встаёт почти. Кто знает, переживёт ли она зиму. От Джона не укрылось, как Эдуард после этих слов напрягся, как залегла складка у линии его рта, как едва заметно дернулись брови, словно Грейвич хотел нахмуриться. Однако владение собой изменило ему всего на секунду, а затем Эдуард вновь придал лицу вид полного спокойствия. — Я навещу её завтра же утром. И туда тоже наведуюсь, даю слово. Шоннен благодарно улыбнулся. — Спасибо, сэр. Далее разговор вновь коснулся политики и присоединения Ирландии к Великобритании, и не то, чтобы Джона эта тема не интересовала, все же ему нашлось, о чем подумать, поэтому он вновь замолчал, лишь изредка вставляя скупое замечание. Сколь быстро человек привыкает ко всему хорошему, что в его жизни происходит? Ещё вчера Джон и помыслить не мог, что сможет смотреть на Эдуарда без стыда, зная, что возлюбленный понимает этот взгляд и всей душой на него отзывается, а уже сегодня Моррина сжирало изнутри желание как можно быстрее остаться с ним наедине, выведать все тайны, проникнуть в самое сердце и целовать, целовать до потери чувств. Собственная жадность далеко увела Джона в мир фантазий, и он даже не заметил, что разговор снова обратился к нему. — Похоже, этот день был слишком долгим, мой племянник уже готов уснуть. Джон. Джон! — Моррин вздрогнул и осоловело повернулся на голос Эдуарда. — Не мучайся, иди спать. А мы с мистером Шонненом ещё поговорим о делах. Завтра я зайду за тобой. Должно быть, Джон и в самом деле задремал и даже не заметил этого. Усталость и эль, несомненно, делали свое дело. Поднявшись на ноги, он сердечно попрощался с Шонненом и, подойдя к двери, бросил быстрый взгляд на Эдуарда, но тот уже полностью погрузился в обсуждение какого-то вопроса со своим компаньоном и едва ли что-то заметил. Джон вошел в свою комнату, скинул сапоги и рухнул на кровать со смешанным чувством. Право, было бы глупо ждать, что этот вечер кончится как-то иначе, ведь не мог же Эдуард просить его остаться при Шоннене, да и, к тому же, Моррина действительно сморил сон. Но все же какая-то не самая разумная часть сердца Джона надеялась, что эту ночь он будет чувствовать любимого рядом в постели. Прошло не менее часа, за окном уже совсем стемнело, а зажигать свечи Джон не стал, и комната погрузилась во мрак, нарушаемый лишь тусклым светом луны, смотревшей прямо в окно. Джон блуждал где-то на границе сна и яви, ему то чудились зелёные холмы, то перед глазами вырисовывался потолок его комнаты, однако звук открывшейся двери без сомнений был настоящим. Джон оторвал голову от подушки и увидел, что Эдуард подходит к его постели и садится, ставя зажженную свечу у изголовья. Моррин приподнялся на локтях, заглядывая в лицо Грейвича: отсвет свечи делал его черты мягкими и нежными, словно тот был совсем мальчишкой. — Вы пришли пожелать мне доброй ночи, дядя? — Джон улыбнулся, глядя, как в голубых глазах вспыхнула усмешка. Эдуард взял его ладонь в свою и переплёл их пальцы. — Если это твоё желание... Джон подался вперед, и их лица оказались совсем близко друг к другу, так что едва заметное дыхание касалось кожи. — А если моё желание совсем иное? Губы Эдуарда мягко коснулись рта Джона, оставляя невесомый поцелуй. Джон почувствовал на щеке горячую ладонь. — Как и моё, — Эдуард прошептал эти слова, и Джон всем сердцем отозвался на дрожь в его голосе: это звучало желание, бесконечное и неотвратимое. Чрезвычайно трудной оказалась задача сбрасывать одежду, когда руки не слушаются, сердце стучит у самого горла и нет никаких сил, чтобы разорвать поцелуй. Они путались в складках рубашки, хватались то за свою одежду, то за ткань на теле друг друга, смеялись, когда, пытаясь стянуть с Джона штаны, Эдуард едва не уронил его на пол. Когда же, прижатый обнажённой спиной к постели, Джон ощутил на себе тяжесть нависшего над ним возлюбленного, ему внезапно захотелось зажмуриться в страхе, что все это сон, что сейчас он откроет глаза, а рядом никого нет. Эдуард будто почувствовал это. Очень осторожно он коснулся губами лба Джона и начал покрывать поцелуями его лицо, зарываясь пальцами в чёрные кудри, разметавшиеся по подушке. Моррин притянул его к себе сильнее, обхватил руками за спину, волна жара накрыла низ живота, и Джон приподнял бедра, прижимаясь возбужденной плотью к коже Эдуарда. Тот застонал и усилил это прикосновение, ибо сам был распален не меньше. Джон отчетливо понимал, чего именно хочет, знал, какое желание подталкивало его прижаться к возлюбленному ещё плотнее, почувствовать его каждой частичкой кожи: одна лишь мысль о том, что Эдуард возьмёт его, овладеет и изольется внутри его тела, сводила Джона с ума от жажды и страсти. — Джон, — голос Эдуарда вывел юношу из водоворота собственных фантазий, и он открыл глаза. Грейвич смотрел на него с бесконечной нежностью и неожиданной робостью. Казалось, ему стоило немалых усилий заговорить снова. — Джон, я прежде... Я никогда... Я не делал этого прежде. Внезапно открывшаяся истина будто окатила Моррина ледяной водой, однако не гася желание, а лишь усиливая его. Абсолютный восторг завладел его сердцем, и он с чувством поцеловал любимого, лаская пальцами его волосы. — Я буду первым. Боже, и мечтать не мог о такой чести... К облегчению Джона, Эдуард улыбнулся в ответ на его слова, и все же взгляд его внезапно стал серьёзным, проникновенным. — Я хочу, чтобы ты был единственным, Джон. Моррин знал, что еще не раз ему предстоит задаться вопросом, за что жизнь одарила его любовью такого удивительного человека, теперь же единственным его стремлением было отдать всю свою любовь и всего себя тому, без кого он теперь не мог представить собственную жизнь. Не говоря более ничего, он развел бедра как можно шире и призывно посмотрел на Эдуарда. Масляные лампы всегда страшно чадили, зажигать их решались лишь в самом крайнем случае, однако теперь можно было лишь радоваться тому, что одна такая стояла на столе, наполненная почти до краёв. Джон вздрогнул, когда рука Эдуарда, холодная от масла, скользнула вниз по его животу, оставляя блестящий след на коже. Первое проникновение пальцев встретило сопротивление, и Грейвич замер, не решаясь вновь дотронуться до плотно сжатого входа. Джон более всего страшился, что выдаст собственную боль или неприятие и этим отпугнет Эдуарда, поэтому, подавшись вперед, увлёк любимого в поцелуй, собственной рукой подтолкнув его пальцы к новой попытке. Теперь все было иначе, та безумная фантасмагория чувств и воспоминаний, что хранило в памяти его тело после ночи на Рю де Монье, истошно вопила, плавясь под бесконечным жаром от прикосновений Грейвича, пока неуверенных, но удивительно чутких. Джон отдался собственному желанию и освободил себя, позволяя пальцам Эдуарда все же добраться до своей цели. Чувство было давно забыто, однако отозвалось во всем теле с невообразимой силой. Джон застонал, подавать навстречу прикосновению и всем сердцем желая запомнить его. Война с собственной памятью мутила его сознание. — Эдуард, пожалуйста... — Джон шептал на выдохе, обхватывая любимого за шею. - Пожалуйста, заставь меня забыть о них. Могли ли эти слова поразить Грейвича сильнее, чем прочувствовал их сам Моррин? Эдуард склонился над Джоном и накрыл его губы, этот поцелуй соединил их, сметая все, что прежде было или не было, могло быть или никогда не случилось бы, отныне это не имело значения. Джон почувствовал горячую каменную плоть, жаждущую войти в него, и, затаив дыхание, отдался во власть возлюбленного. Первый же толчок вырвал из груди обоих протяжный стон, Эдуард с тревогой посмотрел на Джона, но тот лишь подался бедрами вперед, подбадривая к продолжению. Тупая боль, ещё звучавшая в теле, отхлынула, оставляя лишь экстаз и жажду большего. Джона сводило с ума каждое движение, задевавшее запретную чувствительную точку, от которой каждый дюйм тела плавился и пылал. С каждым толчком движения становились быстрее, настойчивее, внезапно сильные пальцы вцепились в волосы у него на затылке, от этого страсть приняла новую остроту, и Джон распахнул глаза, глядя в лицо возлюбленного. Эдуард смотрел прямо на него, с силой вжимаясь всем телом. — Смотри на меня, Джон. Смотри... — Грейвич прижался губами к подбородку возлюбленного, оставляя на коже след страсти, и снова заглянул в глаза. — Смотри, жизнь моя, это я. Ты отдаёшься мне... Джон впивался взглядом в лицо Эдуарда и запоминал, запоминал каждый изгиб, каждую каплю пота, каждый выдох. Лишь это хотел он хранить отныне в памяти, лишь то, чем отзывалось в сердце каждое движение в эту ночь страсти. Моррин посмотрел возлюбленному в глаза и прошептал: — Я люблю тебя. Новый виток страсти и желания захватил их, унося вперед, к столь желаемому пику удовольствия. Глаза Эдуарда расширились, едва он ощутил, как сжимается вокруг него податливая плоть, его тело сотрясло мелкой дрожью, и Грейвич со стоном излился, отстав от Джона всего на несколько мгновений. Мокрые от пота, изможденные и счастливые, они лежали в постели, не в силах разорвать объятия, тяжелое дыхание вырывалось из груди, сердца стучали почти в унисон, и бесконечно долгое мгновение переросло в вечность, стирая весь внешний мир. Разлепив веки, Джон улыбнулся: Эдуард смотрел на него пьяным, счастливым и влюблённым взглядом. И Моррин подумал, что, скорее всего, его собственный взгляд выглядел точно также. Джон потянулся к любимому губами и поцеловал. — Ты останешься со мной на ночь? Эдуард фыркнул, усмехаясь, его дыхание ударилось в плечо Джона, вызывая мурашки. — Боюсь, даже если бы ты попросил меня уйти, у меня не хватило бы сил. — Я рад это слышать, — Джон прижался щекой к руке Эдуарда. — Хочу лично проследить за тем, чтобы ты набрался сил до утра. — Вот как? - перевернувшись на спину, Грейвич осторожно придержал волосы Джона, пока тот укладывался затылком ему на грудь. — Мне позволено узнать, что именно ты запланировал на утро? — Думаю, у тебя запланировано то же самое, - Джон дразняще мазнул губами по груди любимого. - А ещё я хочу знать, что такое "Зелёный дол". Почувствовав, как напрягся на этих словах Эдуард, Моррин приподнялся и заглянул ему в лицо. — Ты же мне расскажешь? Более всего Джон страшился, что в это мгновение Эдуард закроется от него, не желая делить, быть может, слишком близкую для его сердца тайну, однако Грейвич, тепло улыбнувшись, погладил Джона по щеке. — Расскажу, жизнь моя. Тебе стоит знать обо мне и это. Спокойствие, всего на секунду покинувшее Джона, накрыло его снова, неся с собой дремоту и усталость, и Моррин, счастливо укладываясь головой на плечо любимого, лишь сонно прошептал: — Я и так знаю про тебя всё. Ты чёртов англичанин. Эдуард в ответ усмехнулся и что-то сказал, но Джон этого уже не услышал, проваливаясь в счастливый и, наконец, спокойный сон.