И гильотины мало

Служанка, юная румяная девушка, расставила блюда на столе и вытерла руки передником. — Я могу ещё что-то сделать, сэр? Сменить вам повязку? Джон без энтузиазма ковырял вилкой в тарелке, не сразу уразумев, что прислуга обратилась к нему. — Что? А, нет-нет, спасибо, Мэри. Можешь идти. Служанка почти с обидой надула пухлые губки, вежливо присела и вышла из комнаты. Моррин подцепил на вилку ломоть ветчины, совершенно без аппетита откусил кусочек и раздражённо отодвинул тарелку. Ему докучало все: солнце, как назло с первыми лучами заночевавшее на его подушке, ворот рубахи, сшитый по ирландской традиции слишком узко, неугомонная Мэри, проникшаяся непонятным интересом к молодому постояльцу и норовившая как можно чаще предлагать ему услуги. Еда тоже была не по душе, хотя еще вчера Джон был ею очень доволен. Словом, это утро совершенно не претендовало на звание самого удачного для Джона Моррина, а все потому, что, открыв утром глаза, он обнаружил рядом в постели пустоту и холодную смятую простыню там, где накануне засыпал Эдуард. — Нет, он, право, смеётся надо мной, — только эта мысль и пришла в голову Джона, когда он, наскоро одевшись и ополоснув лицо водой из серебряного кувшина, вышел за дверь и постучал в комнату, которую снял для себя Эдуард. Но Грейвича не было и там. Часы едва лишь пробили восемь, и что могло выгнать возлюбленного из постели в такую рань, одному богу было известно. Или, быть может, святому Патрику, если уж Эдуард столь почитаем в этом крае зелёных холмов, пока по не известной Джону причине. Помятуя о той просьбе, что он озвучил, засыпая в объятиях Грейвича, Джон грешным делом решил, что, может статься, наутро Эдуард передумал разъяснять Джону смысл его таинственной деятельности в Ирландии, оттого и поспешил уйти, но эту мысль Моррин немедленно отбросил. Это было бы слишком даже для Эдуарда. Следовательно, должна быть какая-то уважительная причина для его отсутствия, вот только Джону это соображение радости не доставило. Столь сильно было его желание, проснувшись, обнаружить любимого рядом, что сердце в первое же мгновение после пробуждения зашлось болью от обиды. Нет, Моррин никогда не был поклонником глупых любовных романов, и менее всего ожидал, что почувствует себя героиней, брошенной коварным любовником на утро после ночи страсти. Это сравнение невольно заставило Джона посмеяться над самим собой и не без нежности отметить, что любовь все же не щадит никого и способна и куда более рассудительного человека, чем он сам, превратить в дурака. Мысль о том, что тело желало по пробуждении не еды, а совершенно иного, окончательно уничтожила аппетит, и Джон потянулся к чашке с кофе. Сделав глоток, он поморщился: нет, эль был выше всяких похвал, но вот варить кофе ирландцы определённо не научились. С грустью вспомнились парижские кофейни, наполнявшие улицу непередаваемым ароматом, и Джон подумал, что, может статься, ему уже не придётся там побывать. Эта мысль неизбежно увлекла его в очередной водоворот волнений относительно судьбы месье и мадам Пуатье. И хоть Моррин испытывал вину за то, сколь существенно осложнил им жизнь, истинный ужас обуял его, когда он понял, что с того самого утра, как он написал отцу прощальное письмо перед покушением на Мюрата, ни разу его мысли не обратились к старшему мистеру Моррину вновь. Это внезапное открытие столь сильно поразило Джона, что он вскочил на ноги и зашагал по комнате. За что Господь наказал старшего Моррина, наградив его таким ужасным сыном? Мало того, что сбежал, ничего толком не объяснив, так ещё и не нашёл времени даже подумать об отце. А ведь Эдуард говорил, что шурин слег с лихорадкой, и кто знает, что могло случиться за то время, пока Грейвич отсутствовал в Бриксе? Стук в дверь едва ли привлек бы внимание Джона в эту минуту, но визитер не стал ждать, пока ему позволят войти, дверь открылась, и на пороге появился Эдуард. Войдя в комнату, он сперва замер, увидев Джона, но тут же улыбнулся. — Не думал, что ты уже на ногах. Я надеялся вернуться прежде, чем ты проснёшься, — Грейвич смотрел на возлюбленного с нежностью, однако, поймав ответный взгляд, напрягся. — Боже, что с тобой? На тебе лица нет. Джон, усилием воли заставив себя перестать кружить по комнате, чувствовал себя совершенно потерянным, но все же нашёл в себе силы на улыбку. — Нет, ничего, не тревожься, это... Я... Господи, я подумал об отце. Что с ним теперь? Что-то дрогнуло в лице Эдуарда, он, продолжая буравить Джона внимательным взглядом, сунул руку за полу сюртука и вынул оттуда нечто, оказавшееся письмом. — Я был в конторе, забрал корреспонденцию на моё имя. Это пришло несколько дней назад, из Брикса. Джон трясущейся рукой взял письмо и посмотрел на строки, где значился отправитель.

Крэйтон-буш, Англия

Джон Моррин Эсквайр

Юноша с удивлением посмотрел на Эдуарда, а тот лишь пожал плечами. — Джон знает, что я здесь веду дела. Должно быть, не рискнул отправлять письмо во Францию, чтобы не скомпрометировать твоих родных, поэтому написал сюда, в надежде, что мы здесь окажемся. Джон, ещё не веря своим глазам, развернул письмо. Дорогой Эдуард! Право, я в отчаянии, ибо не ведаю, где ты теперь, нашёл ли Джона и не грозит ли вам опасность. Уверен, случись беда, месье Пуатье уже дал бы мне знать, молчание же рискну счесть добрым знаком. Здоровье моё уже почти восстановилось, как видишь, я в силах даже написать тебе. Желаю лишь, чтобы вы как можно быстрее вернулись, оба, если Джон с тобой, передай ему мою любовь. Я же надеюсь, что мистер Шоннен, всегда осторожный и деятельный, изыщет способ передать тебе это письмо.

Искренне твой,

Джон Моррин.

—... почти восстановилось... - Джон упал в кресло и спрятал лицо в ладони, от облегчения мучимый стыдом ещё больше. - Слава богу. Переведя дыхание, Моррин поднял глаза на Эдуарда. — Он почти здоров. — Я знаю, я уже прочитал. Боялся дурных новостей, — Эдуард приблизился к креслу и, опустившись на колено перед Джоном, взял его ладони в свои. — Не терзайся так, все позади уже. — Я ужасный сын. Я... Я всё это время едва ли раз о нем подумал, — Джон резко выдохнул, сжав пальцами запястья возлюбленного. — И то письмо до сих пор у тебя! Я мог причинить ему столько боли... — Ужасный сын не мучился бы, как ты сейчас. Джон... Любовь моя, ты слышишь? - Эдуард поймал Джона за подбородок и заставил посмотреть на себя. — Твой отец скоро тебя увидит, и радость от этого сотрёт все прошлые горести. А твоё письмо можно сжечь прямо сейчас. Лист бумаги, изрядно потертый и помятый, подпорченный водой, сложенный вчетверо, к удивлению Моррина, аккуратно покоился у Эдуарда в кармане. Можно было лишь восхититься тому, что Грейвич все это время носил при себе свидетельство отчаяния, что оставил ему Джон, не ожидавший, что выберется живым с площади Согласия. Поднявшись на ноги, Моррин, не задумываясь, швырнул пожелтевший листок в камин, огонь вспыхнул сильнее и в считанные секунды не оставил от письма и следа. Джон отвернулся от камина и решительно посмотрел на Эдуарда. — Кончено. Прошлое в прошлом. Кофейник с горячим напитком очень кстати пришёлся для того, чтобы сделать вперёд ещё один шаг. — Что ж, я бесконечно признателен тебе за вести об отце, хотя, по правде сказать, не найдя тебя утром рядом, я был чертовски разочарован, — Джон вновь устроился в кресле и положил руку с чашкой на подлокотник, наблюдая, как Эдуард садится рядом. Последние слова возлюбленного заставили Грейвича ухмыльнуться. — Равно как и я, обнаружив, что не сумел вернуться незаметно и разбудить тебя, как мне того хотелось, — пальцы Эдуарда коснулись ладони Джона. — Но всё же я должен был отлучиться, и не только за письмами. Мне следовало нанести визит, который не мог ждать. Внезапно на лбу Грейвича залегла складка, он поморщился, отгоняя пришедшую ему в голову мысль, и продолжил как ни в чем не бывало. — К тому же я наведался в порт и весьма успешно для нас: завтра на рассвете мы отплывем в Брайтон, а оттуда верхом в Брикс. Джон улыбнулся и посмотрел на любимого с деланным удивлением. — Право, я передать не могу, как меня восторгает твоя готовность вновь рискнуть своим желудком, лишь бы скорее завершить свою миссию. — Поверь, будь хоть единый маршрут, позволяющий избежать морского путешествия, я предпочел бы его. А что до миссии... Я надеюсь, прошлой ночью она только началась, — Эдуард быстро наклонился к Джону и страстно поцеловал, застав того врасплох самым приятным образом. Моррин игриво скользнул языком по губам Грейвича, глядя прямо в глаза. — Значит, до завтра мы можем всецело посвятить себя претворению этого плана в жизнь? Эдуард прижал к себе голову Джона, нежно лаская губами лицо юноши, и, с явным усилием оторвавшись от него, качнул головой. — Нет, увы, сегодня у меня есть ещё одно дело. Запланирован визит. — Вот как... — Джон хоть и был разочарован, старался этого не показывать, а изобразил на лице любопытство. - Значит, я останусь здесь и дождусь тебя? И снова Эдуард покачал головой, внимательно глядя на Моррина. — Напротив, ты поедешь со мной. — С тобой? — Джон удивленно вскинул брови, совсем подобного не ожидая. — Да, со мной, — Эдуард сжал руку Джона. — Вчера ты спросил меня, что такое "Зелёный дол". Я думаю, настало время и мне заговорить о прошлом. Вот только я не стану тебе ничего рассказывать, сначала ты должен сам все увидеть. Надеюсь, это не заставит тебя хуже думать обо мне... — Ещё хуже, чем сейчас? — Джон усмехнулся, сжимая пальцы Эдуарда в своих. — Я уже думал о тебе настолько плохо, насколько это представлялось возможным. И это было моей роковой ошибкой, которую я не повторю. Грейвич улыбнулся этим словам, однако в лице его читалась тайная грусть: едва ли он был уверен, что мнение возлюбленного не изменится. Уже через час они гнали лошадей по улицам Белфаста, устремляясь на юг от города, и путь их ожидал недолгий, но чрезвычайно живописный. Удивительнее всего был тот факт, что несмотря на позднюю осень и ощутимые холода, поля и холмы вдоль дороги оставались зелёного, почти изумрудного цвета. И Джон лишь представлял в своих мыслях, сколь неповторимо прекрасен должен быть остров Ирландского королевства, если его меньший брат на территории Великобритании настолько поражает воображение. День выдался солнечный и неожиданно теплый, почти безоблачное небо простиралось над головой до самого горизонта, и Джон, подгоняя коня, испытывал небывалый душевный подъём. Они с Эдуардом неслись вперёд так, словно весь этот мир принадлежал им двоим, что бы там впереди ни ожидало. Вскорости на дороге показалась развилка, основное направление уходило дальше через поля, налево же открывался путь к роще, более узкий и извилистый. Свернув на эту дорогу, всадники быстро добрались до густо растущих сосен и елей, сделали несколько поворотов, и внезапно перед ними открылся невысокий холм, на вершине которого виднелась крыша дома, по всей видимости какого-то поместья. Озираясь по сторонам, Джон придержал коня, заставив перейти с галопа на рысь, и только подъехав вслед за Эдуардом к подножию холма, увидел справа от дороги большой указатель, сделанный из массивного деревянного сруба. Надпись на нём была явно выжжена и покрыта несколькими слоями чёрной краски. Дом ветеранов "Зелёный дол" Едва прочитав эти слова, Моррин уже готов был засыпать Грейвича вопросами, однако тот снова пришпорил свою лошадь, и Джону только и оставалось, что следовать за ним. Моррин готов был предположить, что тайна "Зелёного дола" будет иметь отношение к благотворительности, однако и помыслить не мог о её истинных масштабах. На холме его глазам предстало двухэтажное здание, старое, однако приведенное в отменное состояние. А на лужайке перед входом в дом Джон увидел множество людей. Не менее двух десятков мужчин, молодых и старых, совершенно разных. Объединял их лишь тот факт, у каждого было какое-то физическое увечье. Между ними ходили несколько женщин в белых передниках, одна помогала подняться молодому парню без ноги, опиравшемуся на костыль, другая поддерживала под руку низкого коренастого мужчину с забинтованным лицом. Ещё одна сестра милосердия кормила с ложки несчастного, совсем мальчишку, у которого не было обеих кистей рук. Эдуард и Джон подъехали ко входу в дом, спешились, и Моррин успел лишь собраться с мыслями после первого впечатления, когда за их спинами раздалось громкое и бодрое: — Эй, парни! Смотрите, кто здесь! Добрый Эд! Это сказал человек средних лет с пустым левым рукавом, заправленным за пояс. На его голос обернулись другие люди, находившиеся на лужайке, послышался гул одобрения, женщины-сестры заулыбались. Эдуард хлопнул Джона по спине и подмигнул. — Как видишь, не для всех я "чёртов англичанин". Как твоё здоровье, Гарри? — с последними словами Грейвич подошел к однорукому мужчине и с готовностью пожал его правую ладонь. Тот заулыбался и с почтением снял свое потрепанное кепи. — Уж вашими молитвами, сэр. Человек и с одной рукой многое может, если даст бог. А мне жаловаться не приходится, выдал замуж мою Мисси в том году, теперь в три руки с её муженьком работаем, ничего, сдюжим. Вот, пришёл парней повидать. Гарри ещё что-то рассказывал Эдуарду, который слушал его с самым искренним интересом, к ним стали подходить и другие мужчины, кто был в силах самостоятельно передвигаться, каждый радостно приветствовал Эдуарда, а Джон, стоя поодаль возле лошадей, наблюдал за этой картиной и все гадал, наступит ли предел его удивлению. Одно дело было считать Эдуарда человеком, смыслящим в коммерции и ведущим дела с ирландцами самым честным образом, совсем же иным было то, что Моррин наблюдал теперь. Даже не будь на въезде той деревяшки, где было написано "дом ветеранов", Джон все равно без труда понял бы: все эти искалеченные люди - бывшие солдаты. Многих доводилось ему видеть во Франции, и к дедушке частенько заезжали служившие люди. Их всегда можно было определить по взгляду, в котором таились боль, воспоминания, которым в мирной жизни не было места. И что же могло связывать Эдуарда с этими людьми? С ирландцами, которых дружелюбными в отношении англичан уж никак не назовёшь. Джон терялся в догадках, однако, наблюдая за тем, как возлюбленный, обращаясь к каждому ирландцу по имени, говорил с ними в самой простой и дружеской манере, Моррин чувствовал, что сердце его наполняется теплотой и сочувствием. — Приветствую вас, сэр. Я могу вам помочь? — Джон обернулся к ступеням, ведущим в дом, и увидел, что к нему обращается невысокий седеющий человек лет сорока с узким пенсне на кончике носа. Моррин кивнул ему, сняв с головы свой котелок, вынужденный атрибут ирландского платья. — Доброго дня, сэр. Я сопровождаю мистера Грейвича, вон он, разговаривает с людьми. Посмотрев в ту сторону, что указал Джон, человек в пенсне коротко охнул и, с радостной улыбкой подняв руку, крикнул: — Мистер Грейвич, радость-то какая! Эдуард, обернувшись на голос, махнул в ответ и, простившись с окружившими его мужчинами, вернулся к лестнице. — Здравствуйте, доктор Джонсон. Очень рад видеть, что вы все ещё здесь, — Эдуард и доктор обменялись рукопожатиями. Джонсон усмехнулся. — А могло ли быть иначе, город мне не простил бы, если бы я оставил этих ребят. К тому же здесь я могу принимать и остальных пациентов, и следить за делами этого дома. Однако как вы здесь? Я не ожидал увидеть вас до лета. — Я тоже не планировал приезжать нынче, но жизнь иначе распорядилась. Завтра мы уже отбываем, я не мог не повидать "Зелёный дол". Джон, — Эдуард посмотрел на Моррина. - Позволь представить тебе доктора Френка Джонсона, он отменный врач, почитаемый в Белфасте, и, помимо этого, ещё и взял на себя обязанности по управлению этим домом ветеранов. Без него я бы ничего не смог. — Ну право, сэр, что вы, какие пустяки, — Джонсон смущенно махнул рукой, однако было очевидно, что эта похвала ему приятна. Эдуард с улыбкой хлопнул его по плечу и указал на Джона. — Имею честь представить вам мистера Джона Моррина, моего племянника, — взгляд Эдуарда пронзил Джона насквозь. — А также моего наследника и в будущем попечителя этого места. Джону потребовалось все возможное самообладание, чтобы на этих словах сохранить хотя бы подобие спокойствия на своём лице, Джонсон же пришел в такой восторг, что едва ли что-то заметил. — Боже, это потрясающая новость! Сердечно вас приветствую, сэр, — руку Моррину тут же сжали и от души пожали. — Надеюсь, это место станет для вас отдушиной, как и для вашего дяди. — Не сомневаюсь в этом, доктор, нисколько не сомневаюсь, — Джон отвечал с улыбкой, однако же смотрел он на Эдуарда, ожидая, что тот ему наконец всё объяснит. Грейвич и без того осознавал необходимость в этом разговоре. — Доктор Джонсон, я позже зайду к вам, поговорим о делах. Сейчас я бы хотел всё здесь показать Джону. Тепло раскланявшись с доктором и оставив ему заботу о лошадях, Эдуард повел Моррина вдоль дома к задней его лужайке. Там росли высокие дубы, сохранялась тень, несмотря на солнечный день, и мягко скрипела под ногами все еще зелёная трава. — Твой наследник? Это как же понимать? — Джон шёл за Эдуардом через лужайку куда-то в тень деревьев, однако терпения на то, чтобы подождать, пока Грейвич ему всё объяснит, уже не осталось. Эдуард бросил на него взгляд через плечо, продолжая неспешно продвигаться вперед. — У меня нет детей, Джон. Мои родители давно скончались, оставив меня единственным хозяином аббатства Грейвич. А ты, как племянник моей покойной жены, являешься моим наследником. Рано или поздно я бы всё равно сказал тебе об этом, так уж лучше теперь, в этом месте. Они дошли до двух дубов, росших столь причудливым образом, что их кроны тянулись друг к другу и соприкасались, образуя арку. А между стволами, у земли, Джон увидел белый могильный камень и низкую скамейку, стоявшую рядом. Приблизившись к этой одинокой могиле, Эдуард остановился и посмотрел на Моррина, вставшего рядом. — Я знаю, стоило всё тебе объяснить прежде, чем говорить, что ты в будущем станешь попечителем этого места. Прости мне эту смелость. Но я хочу полностью раскрыться тебе и не намерен утаивать своих мыслей, ни прошлых, ни настоящих. Ты злишься? Джон, лишь глубоко вздохнув, сжал пальцами плечо Эдуарда. — Нет причин. Да, я крайне удивлён, но, если подумать, может ли быть задача достойнее, чем забота об этих людях? Я не злюсь, однако все же жду, что ты мне расскажешь, как жизнь вообще привела тебя сюда. Моррин посмотрел перед собой, туда, где из земли поднимался белый каменный памятник, от времени выцветший и покрытый снизу мхом. На плите, под вензелем из трилистника и ирландского флага, значилось имя и годы жизни и смерти:

Джеймс П. О'Грейди

1764 —1792

Память услужливо навела Джона на вполне естественную мысль. — О' Грейди? Постой... Мистер Шоннен называл это имя, старуха О'Грейди, так он, кажется, сказал? Эдуард кивнул, глядя на могильный камень. — Именно к ней я сегодня утром и ездил. Шоннен прав, боюсь, что эту зиму она не переживет, — Грейвич со вздохом опустился на скамейку и посмотрел на Джона снизу вверх. — Эта женщина — мать Джимми. Джеймса О'Грейди. Эдуард кивнул на надпись на камне и замолчал. Джон ощутил еле уловимый трепет в том, как именно Грейвич произнес это имя, и понял со всей отчетливостью, что история, которую Эдуард собирался поведать, едва ли предназначалась для будничных рассказов за обеденным столом. Джон шагнул ближе, готовый слушать. — Я впервые приехал в Белфаст с отцом в 1789 году, мне было тогда семнадцать лет. Прежде из Брикса я не выезжал, и это путешествие стало будто прыжком в большой мир. Мы приехали к другу отца, в поместье Гартум на севере от Белфаста, совсем близко. Полагаю, он и теперь там живёт. Или дети его... — Эдуард, поморщившись, прикрыл глаза, словно говорил о чем-то крайне неприятном. - На землях поместья работали и жили многие семьи фермеров, и О'Грейди среди них. Внезапно над их головами запел дрозд, наполнив тишину вокруг звонкой трелью. Оба подняли головы и посмотрели вверх, туда, где на ветке дуба заливалась птица. Джон коротко выдохнул: едва ли стоило недооценивать магическое таинство этого знака, особенно в такой момент. — Я помню, как первый раз увидел его, — голос Эдуарда прозвучал неожиданно, так что Моррин вздрогнул. — Отец и мистер Бейри были заняты делами, меня предоставили самому себе, то было ранее утро, сидеть в поместье мне не хотелось, так что я сел на лошадь и поехал в одиночку изучать окрестности. Кто знает, когда бы мне довелось снова отправиться в странствие, поэтому я с мальчишеским азартом ловил каждую возможность. Грейвич сделал паузу и покосился на надпись на камне. — Он чинил изгородь у дороги, там, где начиналась его земля. Я ехал мимо и вдруг увидел человека, обнаженного по пояс и заколачивающего доски. Подобного смущения мне испытывать не доводилось прежде, помню, я даже коня остановил, так меня поразило это зрелище. А он... — тут Эдуард улыбнулся, прикрыв глаза. — Он встал прямо передо мной, уперев руки в бока, и спросил, не хочет ли благородный сэр помочь честному трудяге. Джон и сам не удержался от усмешки, представив себе эту картину. Образ молодого смущенного Эдуарда и так поражал воображение, но то, что должен был испытать юный утонченный аристократ при подобном обращении от простого фермера, поистине шокировало. Остроту этому видению добавлял и обнажённый торс Джеймса О'Грейди: слишком хорошо Джон помнил, какие чувства испытал, когда сам оказался свидетелем подобного зрелища на пастбище Грейвича. — Мне, наверное, следовало уехать немедленно или осадить наглеца, но мне тогда это и в голову не пришло, я просто слез с лошади, сбросил сюртук и начал помогать ему. Признаться, делать что-то своими руками, не стянутыми тканью верхнего платья, было поистине волшебно. Само собой, обнажиться, подобно Джимми, я не мог, но и в рубашке это было ощутимо. И что удивительнее всего, тот час, что мы трудились бок о бок, разговор между нами не смолкал, и, расставаясь, мы уже знали друг о друге почти все. Я словно с близким другом повидался. Эдуард сделал паузу, переводя дыхание. Было очевидно, что на эту откровенность он решался долго, и, подняв на Джона глаза, он словно спросил разрешения продолжать. Моррин слушал его, затаив дыхание, и, хоть и предчувствовал много боли в этой истории, все же не желал, чтобы Грейвич хоть на миг усомнился в верности своего решения открыться ему. — Джимми, прощаясь, сказал, что хотел бы отблагодарить меня за помощь. И, если для меня это не чересчур, пригласить этим вечером присоединиться к нему и его приятелям в таверне, что располагалась на дороге к Белфасту. Мной завладел азарт: я и помыслить не мог, что окажусь в подобном месте. Отцу я сказал, что хочу проехаться на закате, запомнить вечерний вид Ирландии, прежде меня не ловили на лжи, поэтому отец и отпустил меня. Моей матери не стало, когда мне было пять лет, и отец всегда желал, чтобы я как можно раньше повзрослел и начал принимать решения, так что редко чинил мне препятствия. Я выехал из ворот Гартума и погнал коня туда, где мы с Джимми условились встретиться. А там понеслись вперед прямо через поля... Это было удивительно. Джон вполне разделял чувства Эдуарда. Пожив по правилам английской глубинки и строгого этикета, можно ли было найти развлечение приятнее, чем пуститься вскачь, не разбирая дороги и стряхивая с себя все обязательства? — В тот вечер я впервые попробовал эль. Мне он тогда показался напитком богов, и кровь так быстро понеслась по венам... Я смотрел на этих простых фермеров, пьющих, смеющихся, поющих, и мне думалось, что нет в мире людей счастливее. Меня приняли радушно, хоть и смотрели с явной усмешкой, но Джимми был рядом и всем показывал, что я там на правах его друга. Я был очень признателен ему. А потом кто-то из собравшихся там парней как по волшебству извлек откуда-то скрипку, и Джимми, встав на стул, запел. Эдуард посмотрел Джону прямо в глаза, и даже если бы в эту секунду он дирижировал оркестром, это не смогло бы столь же отчётливо раскрыть Моррину смысл сказанного. Джон прекрасно понял, что именно должен был петь Джеймс О'Грейди, что за мелодия столь сильно отпечаталась в душе Эдуарда, заставив броситься прочь, когда он услышал её в исполнении самого Джона. И эта же мелодия соединила их в Крэйтон-буш, подарив первый поцелуй. Джон всем сердцем ощутил, сколь сильную боль он по незнанию причинил любимому, однако удержал себя от порыва немедленно обнять его: Эдуарду должно было хватить решимости рассказать все до конца, а жалость Джона могла её пошатнуть. — Тогда я понятия не имел, что за чувство поселилось в моем сердце, когда я смотрел на него, слушал его голос. Что я мог понимать, глупый наивный мальчишка? Однако всей душой желал я снова его увидеть. Отцу я обещал вернуться до полуночи, поэтому вынужден был оставить компанию в таверне и убраться восвояси. Но на полпути меня догнал Джимми и сказал, что отвечает за меня, поэтому обязан сопроводить до дома. Мы молчали до самого Гартума, а там он хлопнул меня по плечу и умчался. До утра я так и не сомкнул глаз, полный решимости снова его увидеть. И мы встречались каждый день до самого моего возвращения в Брикс. Я помогал ему с лошадьми, в поле, он рассказал мне столько всего о земле, что если бы отец внезапно решил выгнать меня из дома, клянусь, я бы сумел выжить, работая как фермер. В один из дней отец действительно увидел нас, когда мы перегоняли овец, и, право, я ждал страшной взбучки за то, что провожу время подобным образом. Но мистер Бейри убедил отца, что компания Джимми О'Грейди мне пойдёт на пользу, мол, очень он толковый парень и в том есть и для моего образования прок. Боже... — Эдуард с досадой отпихнул от себя какую-то ветку, оказавшуюся под ногами. — Лучше бы они меня тогда заперли и вообще запретили выезжать из Гартума. Джон снова поймал взгляд голубых глаз и затаил дыхание, столь сильно читалась в нем горечь. — Я уже тогда начал догадываться, что влюблён. Эдуард потянулся к вороту рубашки, ослабляя его давление на горло, на лбу у него проступила испарина. — В день, когда мы с отцом должны были уехать, я встал сам не свой. Мне было невыносимо от мысли, что я не смогу проститься с Джимми, хотя знал, что чувства мои он не разделяет. Я был уверен в этом, поэтому хотел лишь увидеть его последний раз и уехать со своим тайным запретным воспоминанием. Но словно судьба сама решила все за меня, во внутреннем дворе я увидел его. Не знаю, что за дело привело его в Гартум, но говорил он с конюхом. Я, затаив дыхание, ждал, пока он останется один, а затем пошёл за ним в конюшню. Он осматривал копыта одной из лошадей и не сразу меня увидел. А я не знал, что сказать, как попрощаться, помню, что даже не сразу решился поднять на него глаза... Должен ли был Джон чувствовать в эту секунду ревность? Кто знает, возможно, это и было бы естественно, однако для Моррина столь ощутимы были переживания Эдуарда, что он мог лишь кусать губы, страшась и в то же время надеясь услышать продолжение. — Он посмотрел на меня и улыбнулся, а я в это мгновение лишился дара речи. Он стоял совсем близко, я видел, как блестит от пота его шея... Все моё естество требовало немедленно приблизиться к нему, а ноги вросли в землю. Ещё мгновение и я сбежал бы. Но тут Джимми сам шагнул ко мне и прежде, чем я смог двинуться с места, поцеловал меня. Ничего не бойся, так прошептал он мне. И я бы ответил, я бы поцеловал его в ответ, но в эту секунду в конюшню зашёл мой отец. — О, Эдуард... — силы изменили Джону, и он опустился на скамейку рядом с Грейвичем, сжав его плечо. Хоть воображение и рисовало трагедию, явь оказалась куда более жестокой. — Это был первый и последний раз, когда отец меня ударил. Не стану угнетать тебя подробностями, но смерть в то мгновение была бы предпочтительнее. Мы уехали в тот день так, словно ничего не случилось, тогда как мистер Бейри, видимо, чувствуя вину, что допустил подобное своим советом, решил поступить с О'Грейди ещё более жестоко, но я об этом узнал много позже. Эдуард кивнул на могильную плиту. — Я думал, больше никогда его не увижу, может быть, и к лучшему, однако сложилось иначе. Примерно через год Джимми внезапно объявился в Бриксе, как оказалось, за тем лишь, чтобы повидать меня. Не знаю, как и где он скрывался, однако мы встретились на дороге, я выезжал из аббатства и увидел его, укрывшегося под деревьями на холме Вилс. Он так долго навещал меня во сне, что обознаться я не мог. Боже, что с ним стало... От молодого крепкого парня осталась лишь тень, потрепанный, исхудавший. Оказалось, мистер Бейри выгнал его со своей земли и поспособствовал тому, чтобы никто не захотел иметь с ним дело. И у Джимми не осталось выбора кроме как пойти в армию рекрутом. Он приехал повидать меня, уже дав присягу. Грейвич провел ладонью по лицу, стряхивая невидимый морок воспоминаний, и повернул голову к Джону, в это мгновение сердце Моррина сжалось: в глазах Эдуарда стояли слезы. — Он просил прийти к нему ночью, на то же место. Он смотрел на меня, и все в моей душе переворачивалось, словно не было этого года разлуки. Но я не пришёл. Я не пришел, Джон, я струсил! — более сдерживаться Эдуард не мог, и Моррин прижал к себе его голову, удерживая за трясущиеся от рыдания плечи. — Тише-тише-тише... Это не было твоей виной, я уверен, и он тебя не винил... Эдуард отпрянул, отряхивая с лица слезы и решительно качая головой. — Это не оправдание. Он всё потерял из-за меня, а я знал, что влюблён в него, всё время знал. Я должен был прийти. Но в памяти слишком отчетливо звучали угрозы отца, обвинение в грехопадении, и щеку ещё жгло там, куда пришелся его удар. Я струсил. А утром, все же явившись на место назначенного свидания, обнаружил послание, оставленное у корня старого дуба. В нем был адрес его матери в Белфасте и всего три слова: "Может быть когда-нибудь". Эдуард перевёл дух, беря себя в руки и восстанавливая дыхание. Боль отхлынула, уступая место сдержанной уверенности. — Жизнь моя текла дальше своим чередом, в твоём возрасте я похоронил отца и стал хозяином аббатства Грейвич. Казалось, я обрел мир, что потерял, но увы, то была лишь иллюзия... — А зачем ты женился на Марии Моррин? Ты ведь не любил её... — эта мысль внезапно пришла Джону в голову и немедленно породила новые вопросы. Грейвич качнул головой. — Мы знали друг друга с детства, она всегда была мне как сестра. И отец твой был и остаётся моим ближайшим другом. Я считал их родными. А Мария... Быть может, сердцем она всегда знала, что братское тепло — это все, что я мог ей дать, но она не просила большего. И я, было, уверился, что смогу принести ей счастье. Слепой глупец... Джон смотрел, как возлюбленный поднимается на ноги и делает несколько шагов вперёд. Пальцы Эдуарда сжимали полы его сюртука, напряжённая спина тяжело поднималась и опускалась. Когда Грейвич развернулся, в его лице читалось откровенное презрение к самому себе. — Когда Мария и наш нерожденный ребёнок скончались, я понял, что это знак свыше. Это моя кара за то, что мечтами и желаниями я пытался идти против бога. Хоть тело моё и не познало любви мужчины, мысли мои жаждали этого. И я пообещал себе, что более не пойду на поводу у своей похоти. Но все же меня угнетало то, что я так и не смог ничего сделать для Джимми. После похорон Марии я решил ехать в Белфаст: записка с адресом миссис О'Грейди так и хранилась у меня, хотя я перечитывал её столько раз, что она отпечаталась в моей памяти. Эдуард замолчал. Вне всяких сомнений, мыслями он был в том самом дне восьмилетней давности, когда он решил вернуться в Ирландию. — В Белфасте я сразу нашёл нужный дом. Мать Джимми и сейчас в нем живёт, по крайнее мере теперь там не течёт крыша и исправен камин, но тогда в доме царило запустение. Миссис О'Грейди удивилась, увидев меня на пороге, а узнав, что я старый друг ее сына, разрыдалась и впустила меня. И лишь войдя в комнату, я понял, почему. Не знаю, в какие битвы его занесло и за что именно пришлось ему сражаться, но домой он вернулся едва ли живым. Он... — Грейвич с трудом мог сдержать дрожь в голосе. — Ему оторвало ноги, он лишился глаза и тяжело дышал от чахотки. Войдя, я увидел его тело на постели и не мог вымолвить и слова, Джимми едва ли находился в сознании. Я наклонился к его постели, чтобы взять за руку, и тут он открыл свой единственный уцелевший глаз и посмотрел на меня. И несомненно узнал. Я искал хоть какие-то слова, которые были бы уместны, но меня словно молнией поразило. А Джимми... Он сжал мою руку и прошептал еле различимо те самые три слова, что значились в его записке. Может быть когда-нибудь. Через день он скончался. Джон смотрел на Эдуарда снизу вверх, вглядывался в его черты, такие знакомые и родные, и отчетливо видел, что в них начинает проступать другой человек, тот, кого ему прежде не доводилось видеть, но знать которого было необходимо. — Право, я до сих пор не знаю, дар это от провидения или проклятье, что он дожил до моего приезда и умер на моих глазах. Но внезапное осознание того, что именно мне следовало теперь сделать, завладело всеми моими мыслями. Так и родилось на свет это место. Я распорядился похоронить Джимми здесь, под дубами, в память о том месте, где мы с ним так и не встретились. А потом я выкупил дом у прежнего хозяина и устроил здесь пристанище для всех, кто возвращается с войн искалеченными. После восстания 98 года людей здесь оказалось очень много, большинство умерли, но по крайней мере в чистой постели и сытости. Вдовы погибших солдат здесь находят средства для выживания, неизлечимо больные - последний приют. И все торговые дела, что ведёт в Белфасте контора, которую я основал с Шонненом, направлены на привлечение дохода "Зелёному долу". Внезапно сквозь дубовую крону прорвался солнечный луч, разрезая тенистый воздух и пробиваясь к земле. Эдуард запрокинул голову и, шагнув вперёд, подставил ему лицо. В это мгновение Джону захотелось перекреститься, хоть суеверным он никогда не был. Но слишком сильно было его впечатление от услышанного. И многое из того, что еще недавно вводило его в замешательство, стало прозрачно и понятно. — Вот и всё, Джон. Это моя единственная исповедь, никому прежде я этого не рассказывал и никому более не откроюсь. И лишь надеюсь, что ты сможешь меня простить... Моррин вскочил на ноги в порыве чувств. — Не надо, не продолжай. Мне нечего тебе прощать! — Разве? - Эдуард горько усмехнулся. — Я восемь лет, с самой его смерти, жил, не позволяя себе ни мыслью, ни делом обратиться к собственной запретной сути. Я научился обуздывать себя, это было непросто, но я сумел. А потом появился ты... Такой сумасшедший, неподчиняющийся, дерзкий! И тот фиолетовый сюртук на воскресной службе! Джон, я понял, что погиб, едва увидел тебя. Тебя, сына моего дорогого друга Джона Моррина. Господи, я ведь должен был смотреть на тебя не иначе, как на своё дитя! И я гнал тебя из своей жизни, из своих мыслей, отчаянно гнал, но чем больше пытался, тем сильнее меня к тебе манило. Но в сердце моём жила полная уверенность в собственной правоте: никогда больше ни один человек не пострадает из-за меня. Поэтому я так спешно ушёл из музыкального зала в Крэйтон-буш... Я ненавидел себя за это, но верил, ты сумеешь переболеть и жить дальше. Верил как яростный фанатик, пока не понял, что могу потерять тебя. Это стало очевидно из письма месье Пуатье твоему отцу. Тут Эдуард шагнул к Джону и схватил его за плечи, заглядывая в глаза с отчаянной мольбой. — Я прошу тебя, Джон, заклинаю... Прости мне моё малодушие. Я едва не уничтожил нас обоих. Но богом клянусь, все, чего я желаю, это тебя рядом, в моей жизни и в моем сердце. Моррин чувствовал, как сердце заходится от переполняющих его чувств. Он готов был наплевать на осторожность, на то, что их могли увидеть, лишь бы прижать к себе Эдуарда, целовать его и ласкать, лишь бы залечить ту боль, что до сих пор так жестоко истязала его. Удержавшись от этого безумного порыва лишь неимоверным усилием воли, Джон коснулся щеки возлюбленного и заглянул в глаза. — Нам многое угрожало в этом странствии. И пули, и ножи, и петля, и гильотина... Кажется, даже слишком многое для двух простых смертных. Но поверь, и гильотины мало, чтобы я решил отказаться от тебя. И мне нечего тебе прощать... Они смотрели друг на друга несколько мгновений, а потом Эдуард, со стоном выдохнув, прижал его к своей груди, целуя в висок. — Я твой, любовь моя. Всецело твой. Джон едва сдерживал слезы счастья и восторга, шепот любимого сводил его с ума. Ладонью он пробрался под сюртук Грейвича и положил руку ему на грудь. — Как и я, всецело принадлежу тебе. И, надеюсь, сегодня ночью мне удастся это снова доказать. Это игривое обещание страсти подвергло сильнейшему испытанию выдержку обоих, и с неимоверным трудом они оторвались друг от друга. Эдуард с улыбкой пригладил свои растрепавшиеся волосы. — Что ж, пока нам все же стоит держать себя в руках, если не хотим на себя навлечь преждевременную кару. Пойдём, нас уже ждёт доктор Джонсон. — Постой, - Джон удержал Грейвича за руку и обернулся к могильной плите. Едва ли хоть на мгновение задумавшись, он шагнул к камню, положил на него руку и произнес: — Спасибо, Джимми. Может быть когда-нибудь...