И гильотины мало

Шесть недель спустя — Доброе утро, Митчел! Хозяин уже встал? Нет-нет, не трудись, я сам его найду. Дядя! — Джон сбросил плащ, шляпу и трость на руки не успевшего и рта раскрыть слуги и быстро зашагал вверх по лестнице. — Дражайший дядюшка, солнце высоко, погода прекрасная, нас ждёт славная охота! Сколько раз за последнее время ему доводилось бывать здесь? Джону казалось, что он мог бы обойти все аббатство и с закрытыми глазами. Они с Эдуардом ловили любую возможность, чтобы увидеться, и словно сама судьба была к ним в этом благосклонна. Грейвич продолжал ежедневно бывать в Крэйтон-буш, проводил там куда больше времени, чем прежде, и, к радости старшего мистера Моррина, сын встречал гостя с неизменным радушием. Более того, сам Джон не упускал случая наведаться в аббатство, с поручением ли от старшего мистера Моррина или просто с соседским визитом, но ни разу не высказав неудовольствие по этому поводу. К тому же и молодой Моррин, и Эдуард Грейвич нашли друг в друге прекрасную компанию для охоты, и не проходило и недели, чтобы они, взяв ружья и собак, не отправились бродить по лесам. За этим занятием их нередко заставала ночь, однако не было никакой необходимости возвращаться домой, по счастью во владениях Эдуарда, в отдаленной глуши, располагался маленький охотничий домик, и Моррин с Грейвичем частенько ночевали в нем. Старший мистер Моррин был вне себя от счастья, видя искреннюю привязанность, что укрепилась между самыми близкими для него людьми. Силы после болезни восстанавливались медленно, поэтому составить компанию зятю на охоте он при всем желании не смог бы, тем отраднее ему виделась готовность сына в любое время взять ружье, верную Ризу и отправиться пешком в леса. Однако, оставаясь дома, мистер Моррин не давал Джону ни единого повода для угрызения совести от того, что он бросил отца в одиночестве, ибо в Крэйтон-буш частой гостьей стала их ближайшая соседка миссис Грехэм. Мистер Моррин проводил с ней много часов на прогулке или за беседой у камина, вдова полковника отличалась умом и способностью поддержать едва ли не любую тему для разговора, и это делало её очень приятной компанией. Ну и, без сомнения, давало повод для Джона и Эдуарда ласково подтрунивать над своим родственником, делая самые смелые предположения относительно того, когда же миссис Грехэм окажется в Крэйтон-буш уже на правах хозяйки. Мистер Моррин не обижался, однако всякий раз старался увести разговор на иную тему, но и в недосказанности витало едва ощутимое, но такое приятное облако романтической привязанности. Джон был бы от души рад за отца, реши он снова связать себя с кем-то любовными узами, мать свою он не помнил, и хоть питал к ней самые трепетные чувства, однако одиночества до конца дней для отца не желал, пусть в постоянстве старшего мистера Моррина и угадывалось достойнейшее из проявлений верности. Но то были покамест лишь мечты и фантазии, о собственном же сердце Джон мог подумать незамедлительно. Ему оставалось лишь благодарить благосклонную судьбу, которая ежедневно дарила ему свидания с любимым, пусть не всегда наедине, и с необходимостью соблюдать приличия, однако хватало и одного взгляда голубых глаз, наполненного бесконечным чувством, чтобы Джон ощутил себя счастливейшим из смертных. Он всей душой рвался в аббатство, находя для этого любые поводы, порой под предлогом изучения библиотеки оставался там на ночь, и, пробираясь в потемках к двери в спальню Эдуарда, чувствовал себя едва ли не Джакомо Казановой. Ещё больший восторг вызывали у Джона дни их охоты, когда ночь заставала их на пороге деревянного домика, их тайного пристанища посреди леса. И в его стенах, едва за ними закрывалась дверь, исчезало всякое притворство, не было нужды вести себя тихо, сдерживать стоны и держать лицо. Они срывали друг с друга одежду и предавались любви прямо на полу, застеленном волчьими шкурами. Джон выгибался под любимым, шепча его имя и клянясь в вечности своего чувства, и это лишало Эдуарда воли, он словно выпускал на волю дикого голодного зверя, что скрывался в потайных уголках его души, он покрывал поцелуями каждый дюйм тела своего возлюбленного, слизывал его пот, впивался зубами в кожу, оставляя следы страсти так, словно это был символ его власти над Джоном. Они засыпали там же, в объятиях друг друга, измотанные и бесконечно счастливые. И всякий раз направляясь в аббатство, чтобы оттуда вместе с Эдуардом тронуться в путь по охотничьим тропам, Джон погружался в сладкие воспоминания об их прошлой ночи, проведённой вместе, и ноги несли его вперёд все быстрее. Буквально взлетев вверх по лестнице, Моррин тут же повернул налево, к двери, ведущей в кабинет Эдуарда. Как он и ожидал, возлюбленный был там, в домашнем костюме и с газетой в руках, удобно расположившийся в кресле у своего письменного стола. Моррин задержался на пороге всего на мгновение, в тысячный раз поражаясь тому, как Эдуарду удаётся иметь столь элегантный и благопристойный вид даже в домашнем халате, а затем вошел и плотно прикрыл за собой дверь. — Право, дядя, вы ещё не одеты?! Ай-ай-ай, мы ведь условились! Лисий след ещё не остыл, пора трогаться! Джон не был бы собой, если бы необходимость держать на людях лицо не стала поводом для его собственного веселья, именно поэтому он завел привычку всюду, где могли быть лишние уши, называть Эдуарда не иначе как дядей. Для себя же он выбрал роль непокорного племянника, с самым невинным видом задающего поистине дьявольские вопросы, и пусть их истинный смысл был известен лишь ему и Грейвичу, Моррин приходил в неописуемый восторг, видя, как Эдуард едва сдерживается, чтобы сохранить хладнокровие, зато в глубине его глаз вспыхивал опасный огонёк. Джон подошел к стол и встал прямо над Грейвичем. — Итак? Мы идём? — однако, едва возлюбленный поднял на него глаза, Моррин помрачнел. — Что с тобой? Что-то случилось? Вместо ответа Эдуард, хмурый и задумчивый, положил перед ним на стол газету. Джон всмотрелся в строки в начале статьи и присвистнул: первый же разворот сообщал, что свершилось давно задуманное и присоединение Королевства Ирландии к Великобритании послужило к созданию нового Соединенного королевства Великобритании и Ирландии. Прочитав это, Джон посмотрел на Эдуарда. — Что ж... Похоже, мистер Шоннен был не так уж и неправ, Акт об унии действительно сделал свое дело. — Да, и мне бы хотелось знать, сколько наше правительство заплатило ирландскому парламенту, чтобы они это приняли, — Грейвич с досадой отодвинул от себя газету. - Как бы то ни было, о перемирии с ирландцами можно забыть. — Ты думаешь? — Джон снова склонился над газетой, вычитывая подробности. — Я уверен, — Эдуард откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. - Они и прежде чёртовых англичан не очень жаловали, представь, что будет теперь. На нас будут смотреть как на захватчиков. — Это разве ново? Когда на англичан смотрели иначе? Ирландцы, шотландцы, индийцы... Горцы свою жизнь уже похоронили при Каллодене, чем Ирландия хуже? Восстания будут, вопрос в том, когда? — Именно. А это значит, что в Белфасте снова ожидается множество несчастных искалеченных и обездоленных. Нужно ехать... Джон оторвался от чтения и посмотрел на возлюбленного. Если бы это не случилось прежде, Эдуарда стоило бы полюбить в это мгновение. Честный, благородный, милосердный... Мог ли быть в целом мире кто-то лучше? Джон, не отказывая себе в любовании изящными чертами лица Грейвича, опустился перед ним на колено и по-хозяйски упёрся локтями ему в ноги. — Дражайший дядя, а не будет ли с моей стороны верхом эгоизма просить тебя отвлечься на мгновение от далёкого Белфаста и посмотреть на то, что прямо перед тобой? Ладони Моррина осторожно легли на бедра Эдуарда и медленно поползли вверх по мягкой ткани домашних штанов. Джон поднял глаза на возлюбленного, и его обожгло жаром, исходившим от взгляда его внимательных глаз. Моррин даже губы облизнул от удовольствия. — Если уж мы искушаем судьбу частотой своих свиданий, так уж по крайней мере пусть будет, что скрывать. Эдуард протянул руку и коснулся щеки Джона, нежно проводя пальцем по влажным губам. — Так вот в чем твой план? Хочешь искушать судьбу сколь можно дерзко? Поэтому ведёшь себя так? — Как? — Джон выдохнул, игриво ловя губами палец Грейвича и чуть прикусывая. - Страстно? — Неосторожно, — Эдуард смотрел пристально, его ладонь скользнула ниже, цепляя Джона за подбородок. — Ради этого ты подбивал миссис Грехэм выведать у меня имя тайной возлюбленной? — О боже, не говори, что это тебя задело! — Джон со смехом поднялся на ноги и как ни в чем не бывало подошел к книжному шкафу, с деланным интересом рассматривая переплёты книг, которые видел уже без счёта раз. — Ты на том обеде был такой спокойный, сдержанный, ну как я мог не воспользоваться случаем? Тебе очень к лицу смущение, ты знаешь? А миссис Грехэм это лишь позабавило, поверь мне. Вне всяких сомнений, Джон не стал бы рисковать и говорить на людях то, что хоть малым намёком могло навести на опасные мысли. Однако подтрунивать над окружающими, делая предположения относительно их тайных увлечений, было едва ли не одним из самых популярных развлечений в светской жизни. А репутация Эдуарда Грейвича была в Бриксе столь чиста и незапятнана, что любые, даже самые смелые предположения, воспринимались обществом как невиннейшая шутка. И один лишь Джон украдкой кусал губы, наблюдая, как смущенно краснеют щеки возлюбленного, как он ловит взгляд Моррина и буквально испепеляет его, бессловно обещая лютые казни. Джон взял в руку книгу и с усиленным интересом принялся её листать, посмеиваясь про себя. Он слышал, как скрипнуло кресло, как сзади зазвучали шаги, и решил, что Эдуард, должно быть, отправился одеваться, чтобы они наконец могли выйти из дома. Но тут внушительная сила толкнула его вперёд, вжимая в полку с книгами, и Грейвич, перехватив Джона поперёк груди, жарко зашептал ему в ухо: — Это не честно. Неужели одному тебе дозволено вести себя неосмотрительно? Джон еле сдержал стон и вцепился пальцами в деревяшку перед собой, едва горячие пальцы, откинув в сторону его длинные волосы, сжались на затылке, и Эдуард с силой прижался губами к его шее. Голова у Моррина кружилась от желания, но все же остатки разума ещё звучали в его сознании. — Дверь... Дверь не заперта... Грейвич довольно хмыкнул, не отрываясь от его шеи. — Ну мои слуги без дозволения никогда не заходят, они послушны. Не то, что ты, дорогой племянник. Джон улыбнулся, не открывая глаз. — Племянник не по крови, если это послужит оправданием. — О, не только оправданием, — Грейвич нежно скользнул языком вверх к самому уху Джона. — Ещё и чрезвычайным облегчением. Соединяй нас кровные узы, разве мог бы я сделать вот так? И Джон с шумом выдохнул, когда ладонь Эдуарда, ласкавшая под рубашкой его спину, скользнула вниз, под ткань штанов и с силой обхватила уже давно жаждущую внимания плоть. Как в тумане, повинуясь ласкающей его руке, Моррин покорно прогнулся, едва с него потянули вниз ненужные штаны. В воздухе запахло апельсином, и тело обожгло новой волной желания, а Эдуард, вновь прижимая возлюбленного к своей груди, коснулся его бёдер смазанными маслом пальцами и повел влажный след вниз, между ягодиц. — Ты же этого хотел, верно? — Джон, слушая этот мурлыкающий бархатный голос, поймал рваный поцелуй на своих пылающих губах и застонал, ибо в это мгновение пальцы Эдуарда мягко, но настойчиво вторглись в его тело. — Об этом ты думал, когда дразнил меня? — Да... Да-да-да, пожалуйста... — Моррин скользнул языком по губам Эдуарда, углубляя поцелуй и ещё больше подаваясь бёдрами навстречу его руке. Грейвич тихо засмеялся, одной рукой освобождаясь от халата и развязывая пояс на штанах. — Попроси меня... Джон ощутил спиной обнаженную кожу, когда любимый прижался к нему грудью, и едва не заскулил, чувствуя влажное прикосновение горячей плоти к своим ягодицам. На ощупь он отвел руку назад и прижал Эдуарда к себе ещё сильнее, крепко цепляясь за его бедро. На нежную кожу под ухом лег невесомый поцелуй. — Попроси, любимый... — Пожалуйста... Я хочу... Возьми меня... Сейчас... Книжные полки протяжно и возмущённо скрипели, сдерживая ритмичные толчки, Джон обернулся и обхватил голову Эдуарда, впиваясь в него поцелуем и не давая сладострастному стону вырваться из своей груди. Открыв глаза, он немедленно утонул в бездонной синеве, ощущая, как страсть возлюбленного ещё больше горячит его собственную кровь. Эдуард вновь скользнул рукой вниз по бедру Джона, добавляя движение ладони в такт толчкам и окончательно лишая Моррина способности думать. На пике страсти Джон вцепился зубами в свою ладонь, сдерживая крик, и излился, покрыв низ своего живота и ладонь Эдуарда жемчужными каплями. Спазм, пронзивший его тело, подстегнул и Грейвича, и он, вжавшись лбом в плечо Джона, застонал, заполняя собой жаркую тесную плоть возлюбленного. Казалось, чтобы отдышаться, им не хватило бы и часа, а силы у Джона остались лишь на то, чтобы кое-как повернуться лицом к Эдуарду и прижаться к его груди, смешивая пот и семя, что покрывали теперь их кожу. Эдуард прижался губами к виску любимого и зашептал, тяжело дыша: — Рядом с тобой я теряю разум... Джон усмехнулся и нежно потерся носом о горячую щеку Грейвича. — Tu es ma folie, mon amour.* Но оно ведь того стоит, верно? Эдуард смотрел на него бесконечно долгое мгновение, и на губах его расцвела нежная и совершенно счастливая улыбка. — Ты. Ты стоишь всей жизни, любовь моя. Джон знал, сердцем чувствовал это и без слов. Знал, что даже за один день, проведённый в объятиях Эдуарда, он, не задумываясь, отдал бы жизнь. Ибо однажды познав эту любовь, сердце уже не способно без неё биться. Так он считал, в это он верил, и пусть бы это были рассуждения лишь влюблённого мальчишки, в них была истина Джона Моррина. Истина, которой были не важны Брикс, Англия, Ирландия, Франция, Наполеон и Нельсон, Акт об унии... И которая предположить не могла, что в то мгновение, когда в кабинете аббатства Грейвич страстные влюблённые сжимали друг друга в объятиях, жаркие столпы пламени вырывались из здания посреди Белфаста, сжигая помещение, в котором располагалась контора "Грейвич и Шоннен", а разъярённая толпа оборванных мужчин, оставив на земле избитое тело Падди Шоннена, скандировала: ‐ Смерть предателям! Смерть проклятым англичанам! * Ты моё безумие, любовь моя.