И гильотины мало

20 апреля 1801 года

"Зелёный дол", Белфаст

Мистер Грейвич! Не прошло и трех дней, как я написал вам письмо, должно быть, вы его уже получили, однако обстоятельства вынудили меня вновь взяться за перо. Боюсь, мои заверения, что все здесь благополучно, оказались преждевременны. Вчера, уже после захода солнца, в "Зелёный дол" явились трое и попросили помощи для раненого. Оказалось, они пришли пешком из Белфаста, неся четвёртого на растянутом плаще. Я не стал вдаваться в расспросы, а сразу осмотрел несчастного, хватило и одного взгляда, чтобы распознать рану от удара штыком, что пришелся прямо между рёбер. Надежды на спасение было немного, однако я перевязал раненого, с виду совсем мальчишку, и позволил его товарищам остаться до утра. Увы, на рассвете случилось непредвиденное: в дом ворвался отряд солдат, их командир объявил, что разыскивает беглых преступников. Как выяснилось, накануне кто-то устроил пожар на оружейном складе английской армии, и я убеждён, что мои ночные гости были в этом замешаны. Мои попытки убедить солдат, что здесь лишь пристанище для больных и нуждающихся, ни к чему не привели, они арестовали всех. А те трое, что принесли раненого, попытались дать отпор и были расстреляны на месте. Их соратник, к сожалению, скончался от потери крови еще до рассвета. Сэр, право, я менее всего желал бы просить вас об этом, но ваше присутствие здесь крайне необходимо. Наших постояльцев без вины бросили в тюрьму, а многие этого могут не перенести. Меня от ареста спасло лишь то, что в Белфасте я необходим как врач, однако меня даже не пустили к начальнику тюрьмы. Полагаю, он лоялен английской короне и не захочет компрометировать себя пособничеством ирландцам. Но, быть может, ваше слово все же окажется для него весомее. Я в отчаянии, мистер Грейвич, прошу вас, если это возможно, вернуться как можно скорее.

Искренне ваш,

Патрик Джонсон.

Джон с досадой сложил письмо, которое за эти несколько дней перечитал уже без счету раз, и с тоской посмотрел на огонь в камине гостиной, перед которым сидел. Не содержание этого послания вызывала у него тревогу и даже не тот факт, что, получив письмо три дня назад, Эдуард немедленно умчался в Белфаст, перед тем заехав в Крэйтон-буш лишь для того, чтобы поставить в известность возлюбленного. Нет, первое было им не подвластно, а второе - неизбежно. Удручала Джона лишь невозможность для него отправиться вместе с Эдуардом: несколькими днями ранее Моррину случилось не совладать с норовом лошади, в результате он не удержался в седле и получил вывих плеча, увечье несмертельное, однако не позволяющее в ближайшее время вновь сесть на коня. А ведь отец, равно как и Эдуард, отговаривал его покупать необъезженного жеребца. Увы, на этот раз Джон с лихвой поплатился за свое упрямство. Следовало признать, что месяц, проведенный в Крэйтон-буш почти в полнейшей безмятежности, весьма изнежил Джона. Мистер и миссис Моррин отправились в Брайтон на следующий день после свадьбы и вернулись только в середине апреля, из Белфаста Эдуарду приходили сплошь хорошие вести, и всё это стало прекрасным поводом для того, чтобы Моррин и Грейвич посвятили время друг другу. Весь месяц они провели, бродя по лесам с собаками в поисках свежих заячьих следов или в угодьях Эдуарда, где тот демонстрировал свое мастерство в усмирении непокорных лошадей. Для Джона было истинным наслаждением наблюдать за возлюбленным, пока тот, потный и разгоряченный, гонял по загону очередного четвероногого упрямца, это и побудило Моррина также приобрести новую лошадь в отцовскую конюшню. Ночами же любовники отдавались друг другу там, где их застигал закат, и чаще всего это случалось в опустевшем Крэйтон-буш. Пусть Джона более и не посещали нехорошие мысли относительно Ронана Броди, который продолжал следовать за Эдуардом и смотреть на него со смесью преданности и восхищения, однако, прижимая возлюбленного к постели в своей спальне и ловя губами его поцелуй, Моррин от души радовался, что вездесущий камердинер остался в аббатстве. Вывих плеча, хоть и ограничил бы разнообразие занятий для Джона, однако, без сомнения, не стал бы таким уж досадным происшествием, если бы не письмо доктора Джонсона. Когда Эдуард примчался в Крэйтон-буш, бледный и взволнованный, и передал Джону в руки это послание, первым порывом Моррина после прочтения было немедленно потребовать, чтобы ему седлали коня. Он даже подскочил с дивана, как ни в чем ни бывало, однако острая боль, пронзившая его многострадальное плечо, не так давно пережившее пулевое ранение, тут же пригвоздила Джона к месту, к тому же он едва не лишился чувств. Из сложившегося положения оставался лишь один выход: Эдуард и Броди должны были немедленно отправиться в путь, а Джон, предоставленный заботам мистера и миссис Моррин, оставался в Крэйтон-буш с тем, чтобы последовать за ними, едва здоровье ему это позволит. Поморщившись, молодой Моррин поднялся на ноги из кресла и медленно побрел к выходу на задний двор. Более всего ему хотелось, чтобы Грейвич остался в Бриксе, дабы дождаться, пока возлюбленный сможет его сопровождать, однако именно об этом Джон не стал бы просить ни при каких обстоятельствах. Речь шла не о пустой ревности или упрямстве, на кону были жизни людей, и ставить любимого перед выбором Джон не собирался. Без сомнений, Эдуард остался бы, попроси Моррин об этом, но каких мук совести это бы ему стоило? Именно поэтому Джон всячески поддержал желание Грейвича ехать как можно скорее и пообещал отправиться следом при первой возможности. С отъезда Эдуарда прошло три дня, увечье Джона постепенно исцелялось, позволяя уже по крайней мере передвигаться по дому без помощи и необходимости в передышках. А меж тем сердце Моррина болело куда сильнее, чем плечо. В Белфасте Эдуард оказался один, некому было встать с ним бок о бок в случае опасности, некому было прикрыть спину. При всем уважении Джона к Патрику Джонсону, доктора едва ли можно было назвать бойцом. В отношении же Броди Моррина беспрестанно одолевал вопрос: случись ирландцу выбирать между своими братьями и хозяином-англичанином, чью сторону он займёт? Ответ на эту нехитрую загадку Джон гнал от себя как мог, но тщетно, и ночами его вновь стали одолевать отступившие было кошмары. У конюшни, привязанная к низкой изгороди, стояла лошадь старшего мистера Моррина. Утром он ездил в Брикс и, должно быть, уже вернулся. Джон неспешно приблизился к крапчатому жеребцу и погладил его по носу. Как бы юноше хотелось немедленно вскочить в седло и помчаться, не разбирая дороги, вперёд, в Брайтон. А оттуда первым же кораблём отправиться в Белфаст и надеяться, что ничего дурного покамест не случилось. Джон смутно предчувствовал беду, пусть и не очень резонно, однако пожар, устроенный непокорными ирландцами в "Грейвич и Шоннен", все же давал представление о том, чего можно было ожидать. И если уж английские солдаты пролили кровь ирландцев, оставалось лишь гадать, в какую секунду искра обернется пламенем, и кто от этого пламени более пострадает. — Ну что, парень? Давай попробуем? — Джон обошёл коня и встал подле седла так, чтобы за луку можно было схватиться здоровой рукой. На многое он не рассчитывал, однако, если бы ему удалось сесть в седло и проехать иноходью по крайней мере вокруг конюшни, через несколько дней можно было бы уже планировать отъезд. — Джон! Матерь божья, да что же ты делаешь?! — старший мистер Моррин, выйдя из конюшни, бросился к сыну, и очень вовремя: невозможность взяться за седло двумя руками нарушила равновесие юноши, и лошадь, повинуясь давлению, шагнула в сторону. Если бы отец не подхватил его, Джон незамедлительно упал бы. — Проклятье! — юноша в сердцах пнул изгородь и поднял глаза на отца. - Простите, papa. Я надеялся, что мне удастся... Мистер Моррин вздохнул тяжело и устало, рука его все еще держала сына под локоть, словно он опасался, что Джон не устоит на ногах. — Дитя моё, я менее остальных питаю слабость к проповедям, однако сейчас все же позволю себе одно нравоучение и скажу, что терпение — это добродетель... Особенно в твоём случае. В любое иное время Джон непременно согласился бы с отцом, теперь же эти слова лишь усилили и без того крепнущую досаду. Несчастный, почти отчаянный взгляд сына сказал мистеру Моррину куда больше любых слов. — Ты очень привязался к нему... От этих слов у Джона по спине побежали мурашки, ему пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы сохранить внешнее спокойствие. Отец и предположить не мог, насколько точно его наблюдение. Мистер Моррин, не дожидаясь ответа сына, похлопал его по плечу. — Я этому очень рад. Эдуард достоин самой крепкой привязанности от своих родных. Но ты ничем ему не поможешь, если дорогой потеряешь сознание и сломаешь себе шею. Юноша с тоской погладил спину лошади, нарочно пряча от отца глаза. Как бы ему хотелось поделиться с этим добрейшим, проницательным человеком, истинной силой своего чувства к Эдуарду. Однако то была несбыточная мечта, вслух же он произнес: — Не так давно он спас мою жизнь, не думая о собственной. Опоздай он с приездом в Париж, голова моя давно бы ж скатилась с плахи под ударом гильотины. Я знаю, вы правы, papa. Но мне невыносима мысль, что в трудный час я не могу оказать ему помощь. — Дитя моё, ты слишком строг к себе. И чего именно ты опасаешься? - пальцы мистера Моррина крепче сжались на плече Джона, и тот все же поднял на отца глаза. - Я уверен, ему удастся спасти своих подопечных. Не настолько же начальник тюрьмы лишился разума, чтобы губить невинных, больных людей, еще и когда в их пользу высказывается английский джентельмен. — Это должно меня утешить, полагаю, однако, увы. Вы не видели, что стало с Шонненом, papa. Он едва остался жив, и это с ним сотворили соотечественники лишь за то, что он вел дела с англичанином. А теперь солдаты пролили кровь... Я не сомневаюсь, что Эдуард добьётся успеха в этом деле, отнюдь, но меня страшит, что он там один, среди враждебно настроенных людей. — Джон, Джон, ты преувеличиваешь. Пойдем в дом, миссис Моррин просила подать чай в гостиную, — глупо было спорить, и Джон позволил отцу увести себя с конюшни. - Эдуард столько лет помогал нуждающимся в Белфасте, это делает его едва ли не самым ярым сторонником ирландцев. Эта мысль, однако, не успокаивала, а тревожила ещё сильнее, ибо кто знает, сколь благодушно могли быть настроены английские власти к подобным появлениям человеколюбия в отношении ирландцев. Тем более теперь, когда под крышей Зеленого дола были застрелены мятежники, учинившие пожар на складе. Однако говорить об этом вслух Джон не решился, дабы не тревожить отца. Они поднялись по ступеням ведущим ко входу в дом, и тут мистер Моррин остановился и, удержав сына на месте, решительно произнес: — Джон, если столь сильна твоя тревога, я готов сам отправиться в Белфаст. Уверен, миссис Моррин меня поддержит. Подобное предложение делало честь душевным качествам того, кто его сделал, однако Джон от одной лишь мысли об этом содрогнулся. Менее всего желал бы он подвергнуть отца какой бы то ни было опасности, особенно теперь, когда тот женился и обрел земное, такое необходимое счастье. Через силу юноша выдавил из себя улыбку, стремясь быть как можно более убедительным. — Papa, вы так добры, я этого не заслуживаю. Но в том нет нужды. Без сомнений вы правы, мне стоит набраться терпения. Через неделю я и сам смогу отправиться в путь. Старший мистер Моррин смотрел на сына еще несколько долгих секунд, однако, если и усомнился в истинном его смирении со сложившимися обстоятельствами, говорить об этом не стал, лишь ласково кивнул и пошёл в дом. Джон побрел за ним следом, мысленно призывая высшие силы поторопить время. В это мгновение добродетель больше, чем когда-либо, казалась ему дьявольским злом.