И гильотины мало

Апрель, 1801 год Перо, выводя на бумаге буквы, скрипело протяжно и раздражающе. Рука, его державшая, двигалась нарочито медленно, дабы убедить визитера в чрезвычайной важности своего занятия. Наконец, по прошествии нескольких минут, над столом прозвучал последний, особенно мерзкий скрип, и начальник тюрьмы поднял глаза и посмотрел на замершего перед ним человека. — Мистер Грейвич, мне жаль, но ваша просьба невыполнима. Ваши, как вы изволили выразиться, постояльцы были арестованы по подозрению в организации беспорядков. Оружейный склад сгорел дотла. Эдуард едва сдержался, чтобы не ответить резкостью. К прежнему начальнику тюрьмы не было бы нужды являться с подобным ходатайством, и совсем не потому, что тот был ирландцем, отнюдь, просто он никогда не позволял сухой букве закона восторжествовать над здравым смыслом. Кому бы пришло в голову обвинять искалеченных, страдающих от чахотки бедолаг в поджоге и беспорядках? Лишь тому, кто был здесь чужаком, а потому оставался равнодушным к людским судьбам, преследуя одну лишь задачу - выслужиться перед королём. Именно таким и оказался Гарри Льюис, занимавший кресло начальника тюрьмы Белфаста последний месяц. Прислали его на эту должность из Англии вместо прежнего начальника, должно быть, слишком верного своим соотечественникам, чтобы подвергать арестам за одно лишь недовольство от присоединения Ирландии к Великобритании. Мистер Льюис же этим не гнушался, а потому был на хорошем счету. Говорить с подобным человеком следовало предельно осторожно и сдержанно, поэтому Грейвич, подавшись вперёд на своём скрипучем стуле, произнес сколь можно вежливо: — Сэр, я уверяю вас: выполняя свой долг, солдаты весьма переусердствовали. Зеленый дол много лет служит пристанищем для нуждающихся, все это — мирные люди, о которых некому позаботиться в скорбный час лишений. Но вам, прибывшему в Белфаст не так давно, совершенно простительно этого не знать. Я ручаюсь, что ни один из них не мог замыслить дурного. — Вот как? — водянистые глаза Льюиса недобро сверкнули. — А по моим сведениям, многие из тех, кого вы называете мирными людьми, оказались в вашем скорбном доме после того, как позволили себе принять участие в восстании, что потрясло эти места несколько лет назад. Эти люди — предатели, лишь по случайности избежавшие ареста и казни. Что ж, теперь, я полагаю, справедливость восторжествовала. — Не думаю, что их прежние деяния, какими бы они ни были, хоть сколько-нибудь связаны с причиной ареста, мистер Льюис. Этих людей напрасно и бездоказательно обвиняют в поджоге и беспорядках... — Но именно под вашей крышей было обнаружено тело одного из поджигателей, мистер Грейвич! Или, быть может, вы не знаете, что во время обыска некоторые из ваших постояльцев, очевидно, весьма здоровые, открыли огонь по солдатам Его Величества? Боюсь, это более, чем весомое доказательство. — Это доказывает лишь, что в Зеленом доле в первую очередь спасают людей, а не учиняют допросы! Те трое, что были застрелены вашими солдатами, уже поплатились жизнью, за что тогда страдают те, кто невиновен?! — Эдуард поднялся на ноги и навис над столом, сверля взглядом Льюиса. Тот сидел в своём кресле, не двигаясь, на последних словах Грейвича тонкие губы расползлись в неприятной приторной улыбке. — Вы хотели сказать, нашими солдатами, мистер Грейвич, не так ли? — тон, которым это было сказано, хорошего не предвещал. — Ваше, я бы сказал, обескураживающее милосердие к этому сброду поистине восхищает. И наводит на определённые мысли... Почему вы здесь, сэр? Откуда такое сердобольное участие? От елейного, почти заискивающего голоса Эдуарда бросило в дрожь, однако он скорее умер бы, чем показал это Льюису. Что ж, угрожать тот умел, сомнений в том не оставалось, и все же это покамест были лишь слова. — Уж не пытаетесь ли вы напугать меня, мистер Льюис? — Грейвич не скрывал своего презрения, но все же открыто высказать его начальнику тюрьмы не спешил, страшась последствий для арестованных ирландцев. Льюис в ответ лишь оскалился. — Ну что вы, сэр, это лишь дружеское предостережение одного доброго англичанина другому. Пусть ваш доктор осмотрительнее выбирает себе пациентов, а то, не ровен час, кто-то может усомниться в том, кому вы на деле преданы, — и, как ни в чём ни бывало вновь придвинув к себе документ, добавил совершенно буднично. — Не смею долее вас задерживать, мистер Грейвич. Выйдя на улицу из ржавых железных дверей тюрьмы, Эдуард набрал полную грудь воздуха, успокаивая клокочущий внутри гнев. Это несколько уняло нервно бьющееся сердце, однако совершенно не избавило от отвратительного липкого смрада, что витал в воздухе после разговора с Льюисом. — Сэр? — всё это время подпиравший холодную стену Броди бросился к Эдуарду, ведя за поводья лошадей. — Что он сказал? Удалось? Это была самая многословная тирада юноши с тех пор, как в аббатство прибыло письмо доктора Джонсона. Эдуард успел пожалеть о том, что имел неосторожность раскрыть слуге его содержание, Броди побледнел как полотно, спросил, известны ли имена погибших ирландцев, и далее молча отправился седлать лошадь для хозяина. Первой мыслью Грейвича было оставить ирландца в аббатстве, однако, явившись в конюшню, он обнаружил, что Броди оседлал двух лошадей. Ожидаемо, слуга наотрез отказался оставаться в Англии и заявил, что немедленно оставит службу и отправится домой, если Грейвич откажется его брать с собой. Выбора Эдуарду не оставалось совершенно, хотя в глубине души он предвидел подобный исход. Легко было вывезти Броди из Белфаста, однако удержать его вдали от дома, когда там творилось беззаконие в отношении его братьев, не смог бы и сам дьявол. По крайней мере служба у Эдуарда могла уберечь ирландца от непоправимой глупости. Грейвич искоса посмотрел на слугу, качнул головой и сел на своего коня. Юноша не спешил следовать его примеру. — Мы что же, оставим их здесь? Нужно что-то сделать! — Садись в седло, Ронан, немедленно, — на них уже не без интереса поглядывали стражники у ворот, и Грейвич как бы между прочим тронул коня за поводья, закрывая Броди от их глаз. Тот помедлил было, однако все же выполнил требование и запрыгнул на спину своей лошади. — Зачем только я поехал с вами! — наивно было полагать, что Броди будет хранить молчание до самого Зеленого дола, однако теперь, когда они выехали из города, их по крайней мере некому было услышать. — Затем, что ты разумный человек и принял лучшее для своей судьбы решение. Ты жив, а мог быть убит, как те четверо бедолаг. — Что проку в моей жизни, если я ничего не могу сделать! Я ведь знал их... Сэм и Дик Криди, Блейз О'Мур, маленький Стивен, мы выросли на одной улице, а теперь их нет! А я мог бы... — Хватит! - терпению Эдуарда, которое и так за этот день подверглось недюжинному испытанию, настал конец, и он, резко дернув лошадь за поводья, преградил дорогу ехавшему следом Броди. — Всё, что ты мог бы — это умереть. Или скрываться. Этого ты желаешь? Так, по-твоему, твоя страна лучше тебя запомнит? И что за польза была бы от твоей смерти?! Не дожидаясь ответа, Грейвич пришпорил лошадь и помчался дальше по дороге. В это мгновение присутствие Броди его тяготило, а сердце сковала лютая тоска по возлюбленному. Джон столь долго и неизменно был рядом, что теперь, оказавшись вдали, Эдуард отчетливо осознал, сколь много тот давал своим присутствием. Надежное плечо рядом, разумное или не очень, но всегда честное слово, убежище от одиночества. Любовь и дружба молодого Моррина были благословением, и Грейвич готов был молиться о том часе, когда они вновь окажутся бок о бок на своём жизненном пути. Зелёный дол погрузился в зловещую, такую чуждую для этого места тишину. По пустым комнатам потерянно бродили оставшиеся без подопечных сестры милосердия, одиноко молчало в углу фортепьяно, то тут, то там попадались оставшиеся без хозяев вещи. Доктор Джонсон неизменно был в своём кабинете. Разложив на столе инструменты, он с одержимой монотонностью полировал их до блеска, очевидно, лишь так спасаясь от собственных мыслей. За этим занятием и застал его Эдуард. — Здравствуйте, доктор. Джонсон вздрогнул и почти затравленно посмотрел на Грейвича, едва не уронив с носа пенсне. Вид Эдуарда сказал ему все без слов. — Вам отказали... — Мне не просто отказали, — взяв со стола скальпель, Грейвич поднес его к свету, от чего блеск стали показался глазам едва ли не болезненным. — Мне недвусмысленно дали понять, что это ходатайство бросает тень на мою верность английской короне. — Вот же грязный прислужник! — доктор бросил короткий взгляд на вошедшего за Эдуардом Броди, который хмуро уселся прямо на пол в углу, и вновь обернулся к Грейвичу. - Сэр, парни не перенесут долгого заточения. Это равносильно смерти. — Я знаю. Можно подать прошение лордам Парламента, в обход начальника тюрьмы. Если дело попадет в суд, у нас наберётся достаточно свидетелей, чтобы подтвердить невиновность наших постояльцев. Спасибо тебе, Господи, что по крайней мере судейские мантии ещё принадлежат ирландцам. Но прежде, чем Джонсон успел на это ответить, из угла прозвучало совершенно бесцветно: — И какой в этом смысл, если половина из парней не доживёт до своего оправдания? Старик Макнил так точно, он последний год едва мог подняться. Лучше бы их тоже расстреляли на месте. Грейвич прикрыл глаза: спорить с мальчишкой у него не было сил. А вот Джонсон, казалось, нашёл, куда выплеснуть гнев. — Ты в своем уме, парень?! Ты что городишь такое! — А что, не так разве, доктор? По крайней мере это не обрекало бы людей на мучения! — Броди поднялся на ноги, сверля Джонсона сердитым взглядом. — У парней нет времени, они подыхают там, а вы собрались в Парламент идти? Последнее было брошено в адрес Эдуарда. Джонсон шагнул к Броди. — Ты забыл, с кем говоришь, сопляк? Благодаря этому человеку стало вообще возможно существование этого места, так что прикуси язык! — Что толку, если англичане все равно все отнимают! Вы давно видели миссис Гил, доктор? Знаете, что у неё младенец умер, потому что солдаты последнюю козу забрали? Мистер Грейвич, сэр, — Броди обернулся к Эдуарду, и тот впервые прочитал в его глазах мольбу. — Я знаю, вам дорога Ирландия. Не знаю, почему, но она в вашем сердце, иначе вы не делали бы для нас так много! Но сейчас не время для мирных решений. Эдуард молча смотрел на юношу, который с каждым собственным словом принимал все более воинственный вид. Прозвучал смешок доктора. — И что же ты задумал? Взять в осаду здание тюрьмы? — Это возможно! Тюрьме больше сотни лет, в неё легко попасть, если знать, как! Я соберу надёжных парней, готовых рискнуть жизнью, мы сможем вывести заключенных. — Да ты глупец, Ронан! Ну выведешь ты их, а дальше куда? Под ружья солдат? Это самоубийство! На последних словах Джонсона Броди презрительно фыркнул. — Вы трус, доктор. Оставайтесь, если хотите. Мистер Грейвич, если вы поможете, Ирландия этого вам не забудет! — Броди сделал шаг к Эдуарду. — Я этого не забуду. Грейвич ничего на это не ответил, да и что он сказал бы? Если в безвыходном положении единственный резонный путь — вооружённое нападение на тюрьму под предводительством мальчишки-ирландца, плохи же были их дела. Не говоря ни слова, Эдуард вышел из кабинета, сам не зная, куда именно направляется, и очнулся лишь, когда ноги привели его к низкой скамейке подле могильного камня. Дубы, высившиеся над могилой О'Грейди, еще не успели полностью обновить свои листья, и закатное солнце алыми волнами посылало свой свет прямо сквозь их кроны. Эдуард, прищурившись, посмотрел на небо, туда, где закатывался за горизонт оранжевый диск. Скверно и бестолково заканчивался этот день. — Не думал, что когда-нибудь скажу подобное, но я рад, что ты этого не видишь, - дотронувшись ладонью до белой плиты, Грейвич опустился на скамейку и спрятал лицо в ладони. Броди не слишком ошибся, говоря, что сердце Эдуарда принадлежало Ирландии. Часть его действительно была здесь, в месте последнего упокоения Джеймса О'Грейди, и, помня, какая участь выпала на долю несчастного фермера, Эдуарда страшила сама мысль о том, чтобы пролилась новая кровь. Спасать узников из тюрьмы ценой многих ирландских и английских жизней? Все его существо вопило против этого. Совесть услужливо воскресила в памяти картину не столь уж давних дней, когда руки Эдуарда обагрила кровь Томаса Росса во время побега из Марселя. Справедливо ли, что ради возлюбленного рука все же поднялась, чтобы отнять жизнь, пусть и отъявленного мерзавца? Неужели обитатели Зеленого дола, невинные, ответившие сполна за свои прегрешения, не стоили того, чтобы за них драться? — Боже, помоги мне... Джон, ты так нужен мне сейчас... Солнце уже закатилось за горизонт, по земле медленно ползла ночная тьма, накрывая собой угодья поместья, и Грейвич, уже не в силах более держать себя в руках, вернулся в дом, поднялся в свою спальню и, скинув сюртук и сапоги, рухнул на постель. Без Джона эта кровать казалась ему абсолютно пустой и неудобной. Рука потянулась к подушке, на которой не так давно лежали, разметавшись, чёрные волосы возлюбленного, и Эдуард застонал, закрывая глаза. После чрезвычайно продолжительного дня сон накрыл его почти мгновенно, утянув в свои сети и наполнив сознание беспокойными видениями. Грейвичу снилась дорога, ведущая в небеса, бесконечная, далёкая, и отчетливо ощущалось желание немедленно пойти по ней вперёд. Но ноги будто не желали его слушаться. Подобное чувство испытывал Джон, когда ему снился кошмар о пожаре. Джон... Внезапно Эдуард почувствовал, как на его грудь ложится тёплая ладонь и медленно скользит вниз. Шею опалило жаркое дыхание, а пальцы, уверенные и сильные, скользнули под ткань рубашки, туда, где начинался плотный пояс бриджей. Ну конечно, все это лишь дурной сон, не было ни тюрьмы, ни проклятого Гарри Льюиса, ни пожара на оружейном складе. Сейчас он откроет глаза, а за окном - ласковый весенний рассвет, солнце уже рвётся в окна поместья Грейвич, а рядом в постели пылающий страстью возлюбленный. — Джон... — Эдуард шумно выдохнул, чувствуя горячее прикосновение к обнаженной коже, и в тоже мгновение его словно окатили ледяной водой, когда у самого уха прозвучало: — Я так и знал. Грейвич немедленно подскочил с постели и, не скрывая ужаса, уставился на замершего перед ним юношу. — Броди, какого дьявола?! Ирландец смотрел внимательно, широко распахнув глаза и кусая губы, те самые, которыми ещё мгновение назад он прикасался к шее Эдуарда. — Я знал, что мне не показалось. Мистер Моррин смотрел на меня так, словно я исчадие ада, и теперь ясно, почему. Он ревновал. Броди поднялся на ноги, теперь от Грейвича его отделяло расстояние не более фута. Эдуард был столь обескуражен случившимся, что и не подумал отступить назад. — Сэр, я ненавижу англичан, больше, чем вы можете себе представить. Но вы... Вы иной. У вас сердце ирландца, я это давно понял. Вы ходите на могилу О'Грейди так, словно в ней ваш брат лежит. Или друг... Сэр, я буду вашим. Присоединяйтесь к нам, и я сделаю для вас все. Я не забуду этого... Броди шагнул ближе, его шепот дурманил и убаюкивал, той частью сознания, что еще способна была мыслить хоть сколько-нибудь здраво, Эдуард понимал, что ирландца следовала выгнать немедленно, однако неверие и ужас настолько его сковали, что он только и мог, что ответить: — Значит, теперь ты пытаешься меня купить? Должно быть, спокойствие в голосе Грейвича ободрило Броди, он сделал ещё шаг, оказавшись почти вплотную, и поднял ладонь, желая прикоснуться к щеке Эдуарда. — Я стану вашей Ирландией, сэр. Эдуард... Что может знать избалованный английский мальчишка о вас? Вы желаете его тело, но я дам вам куда больше. Мы вырвем наших братьев из заточения, мы прольём кровь во имя свободы, и это будет благо. Только будьте с нами. Со мной... Рука ирландца почти коснулась кожи на щеке Грейвича. — Забудьте его... Он вас не стоит... Волна чёрного пламени, все это время медленно поднимавшаяся в душе Эдуарда, достигла, наконец, точки выхода. Перехватив руку Броди, он дернул ирландца на себя и, развернувшись вместе с ним, одним сильным толчком отпихнул его к двери. — Пошёл вон. Теперь уже Броди смотрел на англичанина с неверием, однако, никакого страха или смущения Эдуард в его взгляде не прочитал. Лишь упрямство и ярость. Если бы ирландец мог в это мгновение убить Грейвича, тот уже был бы мертв. Но долее разгадывать тайны сердца Броди Эдуард не собирался. Кипя от злости, он угрожающе шагнул вперед. — Я сказал, пошёл вон! Повторять в третий раз нужды не было. Броди немедленно вылетел за дверь и, сбежав вниз по лестнице, бросился вон из дома. Снизу послышались голоса, судя по всему, Джонсон окликнул мальчишку, а далее раздалось ржание лошади и удаляющийся стук копыт. Быть может, и следовало бы беспокоиться о том, что мог натворить раздосадованный отвергнутый ирландец, но Эдуард отбросил от себя эту мысль. В конце концов, он не был святым, чтобы немедленно прощать обиду. На лестнице вновь послышались шаги, и на пороге спальни возник встревоженный доктор. — Мистер Грейвич! Броди только что уехал, спешил так, словно за ним сам дьявол гнался! Сумасшедший мальчишка... Сэр, у нас скверные новости. И, сделав глубокий вдох после быстрого подъёма по лестнице, добавил: — Только что прискакал нарочный от Шоннена. Начальник тюрьмы не даст нам довести дело до суда. Его распоряжением все арестованные будут повешены на городской площади за участие в мятеже против короны. Через неделю, в Майский день.