И гильотины мало

Май, 1801 год — Господи боже и святая инквизиция, да ты изувер! — Джон застонал, на всякий случай отодвинувшись подальше: заново перетягивая ему плечо повязкой, Эдуард и не подумал быть аккуратным. Моррин, заняв безопасное положение на противоположном конце кровати, опасливо потрогал плотный слой перевязи и с осуждением посмотрел на Грейвича. — Ты умышленно, признай. Эдуард почти равнодушно пожал плечами и отбросил в сторону остатки перевязочной ткани. — Даже отрицать не буду. Может быть, это все же заставит тебя понять, какую глупость ты совершил, отправившись в путь в таком состоянии. Мы условились, что ты дождёшься, когда плечо перестанет тебя беспокоить, и лишь затем приедешь в Белфаст. И что же? Спорить с этим упреком резона не было. После разговора с отцом у конюшни выдержки Джона хватило ещё на несколько дней, далее он просто не смог оставаться в Крэйтон-буш: неведение и беспокойство за любимого сводило его с ума и это ожидаемо тревожило мистера и миссис Моррин. Так что, едва новая попытка сесть в седло увенчалась успехом, Джон отправился в Ирландию. Тяготы путешествия измотали его тело, но нисколько не ослабили дух, поэтому, примчавшись в Зеленый дол накануне вечером, Моррин был преисполнен решимости ни единым жестом не выдать, что боль в плече оставалась ощутимой. Первое мгновение встречи стало для него удачным: Эдуард и доктор Джонсон о чем-то говорили за закрытой дверью кабинета, и появление Джона стало для них полнейшей неожиданностью. Сердечно пожав руку Джонсону, Моррин готов был и Эдуарда поприветствовать так же, на людях они всегда поступали подобным образом. И обомлел, когда возлюбленный без лишних слов сжал его в объятиях, естественных для родных людей, и все же совершенно внезапных. В ту же секунду и раскрылась хитрость Джона, ибо от Эдуарда не укрылось, как побледнел возлюбленный, когда болезненная судорога исказила его лицо. Грейвич не сказал об этом ни слова, ничего не заметивший доктор Джонсон лишь порадовался скорому приезду Моррина и поспешил поделиться с ним последними событиями. Не увенчавшееся успехом ходатайство к начальнику тюрьмы, его недвусмысленная угроза, а также исчезновение Ронана Броди, который несколько дней назад спешно покинул "Зелёный дол", скрывшись в ночи и с тех пор не объявляясь, сделали прошедшую неделю крайне непростой. Венчало всю эту череду событий объявление о предстоящей казни заключенных ирландцев: девять постояльцев "Зелёного дола" должны были повесить уже через несколько дней, четвертого мая. Поэтому все это время Джонсон и Грейвич занимались тем, что пытались добиться от лордов парламента гласа справедливости. А после, уже за закрытой дверью спальни, Эдуард долго и медленно целовал любимого, раздираемый между досадой на его пренебрежение собственным здоровьем и радостью от их встречи. И говорил, говорил много и порывисто, повторяя многое из того, что уже прозвучало из уст доктора, и именно тогда Джон и получил объяснение внезапного отъезда Броди. Усталость, боль в плече и абсолютное нежелание выбираться из объятий возлюбленного вынудили Моррина не превращать ночь в обмен упреками, а потому они просто легли в постели, Эдуард обнял возлюбленного со спины так, чтобы не тревожить его плечо, и оба погрузились в сон, надеясь, что утро принесёт им ясность и облегчение. Увы, вместо этого Джон едва ли не со стоном подскочил с постели на рассвете: неудачно повернувшись во сне на спину, он задел ту многострадальную часть тела, что была перетянута повязкой. Следом немедленно проснулся и Эдуард; увидев муку в лице возлюбленного, он, разумеется, лишь уверился в поспешности его приезда. Взявшись перевязать плечо Джона, Грейвич уже не сдерживал своих истинных чувств. Джон не спешил ответить на упрёк Эдуарда. Прекрасно осознавая его правоту, он меж тем видел в своём приезде лишь руку провидения. Правда о ночном визите Броди хотя и вызвала в его душе бурю гнева, все же не могла не породить хоть малую долю мрачной удовлетворённости. Не оказались ли все его подозрения относительно ирландца верными? Увы, это было так. Джон отбросил за спину копну волос и зыркнул в сторону возлюбленного. — Полагаю, моя поспешность более чем оправдана. Или, может быть, мне следовало выждать, когда Броди все же согреет твою постель? Это было злое и не вполне справедливое замечание, однако Джон испытал удовлетворение, его озвучив. Эдуард нахмурился. — Это не смешно, Джон. — О, а по мне, так очень забавно. Знаешь, я вот просто со смеху готов был умереть, когда ты сорвался с места и помчался в Белфаст вместе с ним. Я говорил тебе, что этот тип на тебя засматривается. — Я не давал ему ни малейшего повода. — Да очнись ты уже, черт тебя раздери! — Джон резко поднялся на ноги и шагнул к Грейвичу, уже не скрывая злости. — Он, ненавидящий англичан отвергнутый мальчишка, способный на любую глупость! И теперь посвящен в твою тайну, которая делает его опаснее, чем были Ларанж и Росс, вместе взятые. Для тебя опаснее, Эдуард. Судя по тому, как низко опустилась голова Грейвича, как упрямо смотрел он во время этой тирады в пол, подобные мысли посещали и его. Джон, задушив рвущееся наружу сочувствие к любимому, шагнул еще ближе и встал прямо над ним. — Вот и ответь мне теперь, — на Моррина воззрились уставшие, потемневшие от терзаний голубые глаза. — Мог ли я продолжать оставаться вдали от тебя, если предчувствие меня не обмануло? Самому себе Джон ещё ночью ответил на этот вопрос: он примчался бы в Белфаст, даже если бы подозрений и опасений относительно Броди и вовсе не было. Злорадство от собственной правоты сменилось горечью, и Моррин отвернулся, уже готовый выйти из спальни, дабы не продолжать эти болезненные препирательства. В ту же секунду его поймали за руку, и Джон немедленно оказался притянут к груди поднявшегося на ноги Эдуарда. Тот прижался губами к виску любимого и, зажмурившись, шептал как молитву: — Прости меня. Прости, я так несправедлив к тебе. Я... Боже, я очень рад, что ты здесь, Джон, небо свидетель, я истосковался. Ты очень мне нужен. Моррин обхватил любимого за спину, целуя его шею прямо через ворот рубашки. Редко, когда ему доводилось видеть такого Эдуарда, растерянного, угнетенного, нуждающегося в защите. В это мгновение Джон готов был закрыть его собой от всего мира, лишь бы сберечь. — Ты был прав. Я обвинял тебя в самоуверенности и сам же от неё пострадал, — Эдуард заглянул Джону в глаза, прижавшись лбом к его лбу. Моррин улыбнулся, нежно целуя любимого в веки. — Моя правота ещё никогда не была мне столь противна, можешь не сомневаться. — Ты сможешь простить мне случившееся? — Хм... — Джон коснулся губами подбородка Эдуарда, дразняще мазнув по нему языком. — Боюсь, на это потребуется время. Моё плечо пока не даст мне полностью насладиться актом прощения. Лукавые искры в чёрных глазах не оставили Грейвичу сомнений, да и воздержание за время разлуки сделало их обоих особенно чувствительными к близости друг к другу. Их трепетное объятие, переходящее в поцелуй, уже разбудило в теле сильнейшую волну страсти, Джон, прижимаясь к возлюбленному, чувствовал, как каменеет плоть и немедленно становятся тесны бриджи. Мысленно он уже выискивал способ для их соития без вреда для плеча, и оказался совершенно обескуражен, когда Эдуард, коротко и страстно поцеловав его, опустился на колени. Словно сквозь дивный, жаркий сон смотрел Джон, как возлюбленный, задрав на нем рубашку, покрывает поцелуями живот и бедра, поспешно расстегивая пояс на бриджах. Моррин застонал, зарываясь пальцами в светлые волосы любовника, когда тот коснулся губами его окаменевшей плоти. Эту ласку они ещё не успели испытать в своих страстных моментах близости, и всегда Джон, задумываясь об этом, полагал, что он будет первым, кто из них двоих решится на такой способ ублажения возлюбленного. Как же он ошибся... Эдуард действовал осторожно, нерешительно, однако страсть и собственная томящаяся плоть подсказывали ему, что делать. Джон едва сдерживал себя, чтобы не притянуть к себе голову любимого силой и овладеть этим развратным ртом, оказавшимся способным и на праведные речи, и на поклонение похоти. Грейвич продолжал удивлять Джона, и с каждым разом в том все больше крепла вера, что даже смерть не заставила бы его отказаться от возлюбленного. Стук в дверь заставил любовников вздрогнуть. Отдавшись страсти, они и впрямь позабыли, что в доме, кроме них, оставались люди. — Мистер Грейвич, прибыл нарочный от Шоннена, говорит, срочно, — голос Джонсона глухо прозвучал из-за двери. Им потребовалось несколько минут, чтобы привести себя в порядок и унять так и не нашедшую выхода страсть. Джон протянул руку и разгладил сбившийся платок на шее возлюбленного. — Что ж, по крайней мере, доктор Джонсон не станет гадать, почему мы так неприлично счастливы в это утро, — и, приблизившись, он провел ладонью по бедру Эдуарда в откровенном обещании. — Ночью, любовь моя. Позволив себе ещё одно мгновение нежного поцелуя, они покинули спальню и спустились в кабинет Джонсона. Послание от Шоннена оказалось тревожным, хотя в последнее время иных они и не получали. Этим утром Падди Шоннен явился в парламент, дабы узнать о судьбе ходатайства в пользу заключенных, которое он составил вместе с Джонсоном и Грейвичем. Шоннен не сомневался, что резолюция по их делу если не освободит несчастных, то по крайней мере отменит назначенную казнь. Однако, пока Шоннен находился в здании парламента, туда явился Гарри Льюис. Сам этот факт казался подозрительным, начальник тюрьмы не имел обыкновения самолично ездить по делам куда бы то ни было, а всегда отправлял порученцев. Льюис объявил открыто, явно с тем, чтобы и Шоннен это услышал, что в деле о заключенных появились новые свидетельства, поэтому он просит лордов подождать с принятием решения по крайней мере до следующего дня. Само собой, связь с тюремным начальством была парламенту выгодна, поэтому лорды с готовностью на это согласились. Эдуард, дочитав послание, сложил его в несколько раз и бросил на стол. — Шоннен не смог узнать, что там за свидетельства обнаружились у Льюиса, но и так понятно, что ничего хорошего ждать не приходится, — Джон увидел, как Грейвич с досадой закусил губу. — Крыса канцелярская! — Что бы там ни было, он со всей прямотой показывает, что миловать заключенных не намерен. Вопрос лишь в том, насколько парламент разделяет его взгляды, — Джонсон стоял, сложив руки на груди, при утреннем свете его волосы казались совсем седыми. — Сэр, надо ехать туда. До суда это дело не допустят, но, может быть, мы сможем повлиять на исход решения, пока оно ещё не принято. Увы, все трое, стоявшие теперь в кабинете на втором этаже Зеленого дола, отчетливо понимали, что решение по безвинно брошенным за решётку ирландцам, скорее всего, уже принято, неспроста об их казни было объявлено заранее. Желал ли Льюис устрашить жителей Белфаста, опасаясь нового мятежа, или, быть может, у него были иные цели, однако лишь слепец не увидел бы, что в этом деле начальник тюрьмы к милости не склонен. И оставалось уповать, что лордам парламента здравомыслие ещё не изменило. Но прежде всего следовало узнать, что за козырь прятал в рукаве Льюис. Эдуард, Джон и доктор Джонсон добрались до Белфаста верхом, и Джон, расслабляя завязку плаща на шее, отметил, что май ещё никогда не казался ему таким жарким и удушливым. Весенняя свежесть испарилась, будто все ее сосредоточение осталось под дубами Зелёного дола. Горожане, встретившиеся им по пути, бросали на всадников равнодушные, а порой мрачные взгляды; в воздухе витало нечто гнетущее, усыпляющее под стать погоде. Старая побитая дворняга едва не угодила под копыта лошади, на которой ехал Эдуард, и тот резко дернул за поводья, останавливаясь. В прошлый свой визит, пусть он и был омрачен пожаром в "Грейвич и Шоннен", Джон чувствовал себя в Белфасте куда спокойнее. Было решено, что к начальнику тюрьмы Эдуард отправится один, ни к чему было раскрывать ему личность Джона, к тому разговор двух англичан мог дать больше плодов, если бы при нем не присутствовал ирландец Джонсон. Исходя из того, что удастся выяснить у Льюиса, и строился бы дальнейший план. Миновав узкий переулок, они разъехались: Грейвич поехал в сторону здания тюрьмы, а Джон отправился с доктором Джонсоном к Шоннену. Падди Шоннен заприметил всадников из окна и вышел им навстречу, опираясь на трость. Поразительно, сколь сильными лекарствами могут быть желание жить и простая веселость духа. Ещё недавно Шоннен едва мог стоять на ногах, и вот он уже чуть ли ни вприпрыжку сбежал по лестнице навстречу гостям. — Доброго дня вам, доктор! Мистер Моррин, сэр, не знал, что вы приехали, очень рад вас видеть! — ирландец с большим чувством пожал Джону руку. Тот искренне радовался этой встрече и хлопнул Шоннена по плечу. — Приятно вновь видеть вас на ногах, мистер Шоннен, как ваше здоровье? — Вашими молитвами, сэр. А где мистер Грейвич? — Поехал в тюрьму. Надо узнать, что есть у Льюиса против заключенных, — доктор Джонсон снял с головы свой потертый котелок и вытер взмокший лоб платком. — Уф, ну и пекло... Шоннен поднял глаза к небу: парило так, что вместо синевы оно отдавало желтизной. — Да уж, неладное что-то, не припомню такой жары весной, — вновь посмотрев на доктора, он, помешкав, спросил: — Что думаете, мистер Джонсон? Удастся нам парней вытащить? Джонсон цокнул языком и покачал головой. — Не знаю, Падди, право, не знаю. Этот Льюис мёртвой хваткой в них вцепился, словно от их смерти его продвижение по службе зависит. Шкура английская... Оба ирландца бросили на Джона извиняющийся взгляд, но тот и бровью не повел. В то мгновение быть англичанином ему казалось едва ли не преступлением. — Одно я знаю точно, доктор: рожа у него уж больно довольная была. В парламенте, то бишь, когда я у лорда Райли был сегодня. И ведь не поленился, сам явился, хоть девяти утра ещё не было. Мимо них по улице прошествовали трое солдат. Лениво сдвинутые на затылок треуголки, неспешный шаг и общая вальяжность внушали куда большее опасение, нежели висящие на плечах ружья. Джон перехватил взгляд одного из красномундирников, и тот, осклабившись, сплюнул на землю. На этих улицах английские солдаты чувствовали себя хозяевами и не гнушались жестоко карать попадающих под руку ирландцев. Хотя, должно быть, попади англичанин здесь в тюрьму, ирландская охрана была бы к нему не добрее. Шоннен дождался, пока солдаты скроются из виду, и вздохнул, покачав головой. — Не к добру это. После пожара на складе все озверели, парней хватают за малейшую провинность. Вчера старшему сыну Беннета разбили лицо за то, что тот дорогу солдату не уступил. И вокруг тюрьмы теперь такие кордоны стоят, словно Льюис к осаде готовится. Слова Шоннена Джону не понравились. Мысль о том, что Эдуард теперь отправился туда, едва ли не на вражескую территорию, неприятно кольнула сердце, и Джон с трудом удержался от того, чтобы тут же сесть в седло и погнать коня к зданию тюрьмы. Но он остановил себя, не позволяя чувствам совсем выйти за пределы разума. Джонсон и Шоннен вошли в дом, где доктор быстро осмотрел уже совсем зажившие ожоги рыжего ирландца. Джон же остался снаружи с лошадьми. Плечо начинало ныть, но этому можно было даже порадоваться: тупая нарастающая боль прекрасно отвлекала внимание от не унимающегося беспокойства. Джон не мог понять, чего именно он опасался, однако точно знал, что сможет спокойно выдохнуть, лишь увидев Эдуарда вне стен тюрьмы. Джонсон управился быстро, они сели в седла и поехали к торговой площади, на северной стороне которой и располагалось мрачное трехэтажное здание тюрьмы. На площади всегда было людно, однако в это утро открытое пространство меж торговыми рядами просто кипело жизнью. Чтобы проехать к своей цели, Джон и доктор сбавили ход и пустили лошадей шагом. Мимо то и дело сновали женщины с корзинами, мужчины в пропитанных потом рубахах таскали тяжёлые тюки, бегали дети. Внезапно из толпы выскочил человек и, пятясь, едва не угодил Моррину под копыта, тот дернул коня за поводья, уворачиваясь, и в ту же секунду встретился глазами с молодым человеком, которого чуть не задавил. Это был Броди. Потрепанный, с порванным у горла сюртуком, он спешил покинуть площадь и замер, осознав, кто перед ним. В лице его мелькнул ужас, Броди нырнул под голову лошади и бросился прочь. — Стой! Броди, стой! — Джон хотел было спешиться и последовать за ним, но ирландца уже и след простыл. Бросив взгляд на Джонсона, Моррин увидел, что и тот растерянно смотрит туда, где скрылся Броди. В чем была причина столь внезапного бегства молодого ирландца? Возможно, он решил, что Эдуард раскрыл Джону подробности его визита в спальню Грейвича, и теперь страшился мести Моррина. Это было бы самое желанное в то мгновение объяснение. — Скорее, доктор, — Джон вновь тронулся с места, и они поехали вперёд между торговых рядов. Около тюрьмы толпа горожан стала ещё больше, из-за их спин виднелся выстроившийся в ряд отряд в красных мундирах, и стояли они лицом к толпе, словно ожидая нападения. Среди собравшихся слышались ропот и перешептывания, Джону, сидевшему верхом, было плохо слышно, о чем говорили люди, однако до его слуха все же долетели слова "англичанин" и "арестовали". Очевидно, в тюрьму привезли нового арестанта. Джон поискал глазами высокую фигуру в черном сюртуке: должно быть, Эдуард был все еще здесь и его не пустили за кордон. И тут доктор Джонсон тронул Джона за плечо, указывая чуть правее, туда, где только что открылись ворота тюрьмы. Сердце Джона, сделав нервный кувырок, забилось как бешеное, когда он увидел, что из толпы под конвоем вышел Эдуард. Двое стражников-ирландцев держали его под руки, солдаты немедленно взяли на прицел. Лицо Эдуарда было бледным и совершенно ничего не выражало, когда его толкнули ко входу в тюрьму, он дернулся и обернулся, выискивая кого-то в толпе. Джон понял, что возлюбленный, скорее всего, пытался различить именно его, однако стражник тут же пихнул Грейвича в спину, подталкивая вперёд. Моррин, еще не веря своим глазам, смотрел как замороженный на напряженную прямую спину Эдуарда, когда того подвели к человеку, только что показавшемуся из ворот. — Льюис, — голос доктора, рискуя потонуть в гомоне толпы, достиг ушей Моррина, но тот и без подсказки догадался, кем был приземистый нескладный человек в грязного вида сюртуке. — Эдуард Грейвич! — голос Льюиса грянул над толпой неожиданно торжественно, и люди притихли. Воистину, этот тип откровенно наслаждался своей ролью. Он говорил, глядя в лист бумаги, что держал в руках, однако Джон готов был поклясться, что речь свою он знал наизусть. — Именем короля, вы арестованы за предательство британской короны, пособничество мятежникам и укрывательство их под своей крышей. А также, — Льюис сделал паузу и со значением посмотрел на слушавшую его толпу. — Согласно акту от тысяча пятьсот тридцать третьего года вы обвиняетесь в содомии и противоестественных деяниях; наказание за ваши преступления — казнь через повешение — свершится в Майский день. По толпе прокатилась волна ужаса, кто-то даже присвистнул. Свернув листок, начальник тюрьмы посмотрел на Эдуарда, и в лице его мелькнуло злорадство. — Увести. — Нет! — Джон, не думая, что делает, слетел с лошади и бросился прорываться сквозь толпу, распихивая удивленных горожан и не обращая внимание на острую боль в плече. — Пустите! Разойдитесь! Эдуард! — Нет, Джон! — сзади в Моррина вцепились две сильные руки, и доктор Джонсон повис на нем, удерживая за локти. — Тише, угомонись. Льюис только и ждёт подобного, вступишь в схватку с солдатами — и вы оба покойники. Джон отчаянно вырывался, глядя вперед и пытаясь разглядеть за головами горожан фигуру арестанта. Стражники подвели его к воротам, в это же мгновение Эдуард исхитрился вновь обернуться, и Джон наконец пересекся с ним взглядом. Мольба и предостережение мелькнули в синеве глаз Грейвича, еще одна секунда — и стражники завели его в ворота.