И гильотины мало

Май, 1801 год В год, когда силы французской революции взяли штурмом Бастилию, Джону Моррину было всего лишь восемь лет. По этой причине никаких отчетливых воспоминаний об этом у него не сохранилось, однако все последующие годы, наблюдая болезненные кровопускательные перемены в парижском обществе, Джон задавался вопросом, могли ли себе представить те, кто штурмовал Бастилию, чем это обернется? И какие же чувства переполняли тех, кто, верша историю, брал крепость в осаду? Теперь же Джон мрачно рассматривал свой небогатый, разложенный на столе оружейный арсенал в виде шпаги, кинжала и дуэльного пистолета с монограммой "ЖЛ", последним напоминании о неудавшемся покушении на генерала Мюрата, которое Моррин продолжал отчего-то возить с собой. Это был донельзя скудный военный запас, но в то мгновение Джон готов был броситься в атаку на тюрьму Белфаста и вовсе с пустыми руками. Лишь вчера Эдуарда арестовали по обвинению в предательстве и содомии, а казалось, что минуло целое столетие. На стол перед юношей с уверенным стуком опустилась бутылка тёмного стекла, и в воздухе резко запахло виски. Падди Шоннен не тратил время на пустые ненужные слова, а предлагал поддержку на деле, так, как умел. Джон не колеблясь поднес бутылку ко рту и сделал глоток. Это было пойло, не сравнимое с тем прекрасным напитком, что предлагал ему Эдуард в своём поместье, но Моррин, сморгнув выступившие слезы, вновь поднес горлышко к губам, опаляя горло. После ареста Грейвича он на какое-то время утратил способность ясно мыслить и пришёл в себя лишь в доме Шоннена, куда его, без сомнений, привёл доктор Джонсон. Ирландцы быстро переговаривались, прикидывая свои дальнейшие действия, а Моррин сидел на диване, глядя прямо перед собой, и едва ли был способен разобрать хоть слово, может быть, потому что говорили они по-ирландски. Когда же Джонсон обратился к юноше с предложением вернуться в Зеленый дол, тот воспротивился этому самым решительным образом: сама мысль о том, чтобы удалиться от места заточения возлюбленного, повергла его в ужас. Однако доводы рассудка все же возымели действие. Лишь глупец стал бы спорить с тем, что строить план по спасению Эдуарда куда лучше вдали от английских солдат и соглядатаев Льюиса, которых в городе несомненно было без счету. К тому же оставаться в доме Шоннена означало бы подвергнуть опасности его жену и детей, поэтому Джон все же согласился вернуться в Зеленый дол в сопровождении Шоннена, который и слышать не хотел о том, чтобы оставить их в такую минуту. А вот доктор Джонсон остался в городе, силясь добиться свидания с Эдуардом, ибо английский джентельмен без сомнения имел право на защитника перед судом. Пусть приговор уже был объявлен и судейская процедура наверняка вылилась бы в простую формальность перед походом на эшафот, не допустить юриста к заключенному не мог даже такой человек, как Гарри Льюис. Моррин и Шоннен ждали возвращения доктора всю ночь, вот уже и рассвет окрасил небо первыми солнечными лучами, а Джонсона все не было. В своём ожидании они не обмолвились и парой слов, однако понимали, что, несомненно, обоих гнетет одно и то же: не значило ли столь долгое отсутствие Джонсона, что и его заподозрили в пособничестве мятежникам и тоже бросили за решетку? Джон успокаивал себя, разглядывая выуженное из привезенных в Белфаст вещей оружие и представляя, как брызнет кровь и хрустнет шея, когда в его руки попадет Ронан Броди. Сомнений не оставалось, этот выродок продал Эдуарда начальнику тюрьмы, и страх, отразившийся в лице Броди, когда тот столкнулся в толпе с Джоном, был от того, что ирландец знал, какой приговор будет объявлен через несколько мгновений. Что с этого получал сам Броди, Джон не ведал и даже не желал предположить, все, о чем он мог думать, это о мести. Но лишь после того, как Эдуард окажется на свободе. Моррин приложился к бутылке уже четвёртый или пятый раз, когда снаружи наконец послышался стук копыт на подъездной дорожке. Последняя, самая долгая минута ожидания - и в кабинет вошёл доктор Джонсон. Уставший, внезапно постаревший лет на десять, он швырнул свой котелок на стол, не заботясь о соблюдении вежливости, и, не говоря ни слова, взял из рук Джона бутылку. На памяти Моррина доктор ни разу не прикладывался к спиртному, теперь же он сделал пять больших глотков, словно пил простую воду, а не виски. — Что ж... — Джонсон сделал глубокий вдох, остужая пылающее горло, и поставил бутылку на стол. — Меня все же пустили к нему. Мистер Грейвич, он... Он отлично держится, учитывая обстоятельства. И, боюсь, это все хорошие вести, что я принёс. Джон, закусив губу, взял со стола пистолет и прицелился в дверь. — Он отказался обвинить Броди в клевете, — это был не вопрос, а утверждение. Не дожидаясь ответа, Моррин хмыкнул. — Значит, живым он нам не нужен. Я еду в Белфаст и, как только найду эту мерзость, прикончу. — Мистеру Грейвичу это не поможет, а на вас навлечет беду, Джон, — доктор шагнул к юноше, видя, что тот и впрямь настроен решительно. Джон и бровью не повел, пряча за пояс пистолет. — Он просил удержать вас подальше, если с ним случится худшее, — эти слова Джонсона хлестнули Моррина словно пощёчина, и он резко обернулся к доктору. — Даже не говорите мне об этом! Он много лет был последним оплотом милосердия для ваших соотечественников, и чего ради? Чтобы один вшивый щенок его оболгал и тем отправил на эшафот?! Не будет этого! Джонсон открыл было рот, но удержался от ответа и бросил взгляд на Шоннена. Тот скрипнул своей тростью, делая шаг к Джону. — Верно, мистер Моррин, заупокойную-то звонить рановато. Да и виданное ли дело, чтобы Белфаст мистеру Грейвичу дробь на тот свет отстучал? — Не Белфаст, Падди, в том всё и дело, — Джонсон потер глаза под пенсне. — Льюис спит и видит, как бы отрапортовать о казни мятежников. А уж обвинение в содомии... Если бы и оставалась надежда доказать в суде его непричастность к пожарам и бунтам, от второго мистер Грейвич вряд ли смог бы отмыться. Джон почувствовал, как у него перехватывает дыхание и сдавливает горло. Увы, слова доктора ранили своей абсолютной правдивостью. Джон посмотрел на стоявших перед ним ирландцев. — Он Броди и пальцем не тронул. Я готов за это головой поручиться. Джонсон похлопал юношу по плечу. — Сэр, боюсь, это не имеет значения. Мальчик сказал Льюису то, что тому оказалось крайне выгодно услышать, теперь даже явка Броди с повинной вряд ли изменила бы положение. Ответное обвинение мистера Грейвича — дело иное... — Но он не станет защищаться! Господи... — Джон в отчаянии оттолкнул от себя стол, и тот лишь чудом устоял на ножках. — Он скорее умрёт, чем причинит вред хоть одному из жителей Ирландии, будь она проклята! На глазах Джона навернулись слезы, и он отвернулся, быстро шагнув к окну и едва удерживая рвущийся из груди стон. К счастью, деликатности Джонсону и Шоннену хватило, чтобы оставить его в покое и не рвать душу разговором. Джон знал, каждой частичкой разума и сердца знал, что молчание Эдуарда было связано не только с нежеланием навредить хоть одному ирландцу. Не только память о Джимми О'Грейди не давала ему поставить свою жизнь выше жизней тех, кому он всегда давал кров и приют. Выше жизни Ронана Броди. Нет, Эдуард также опасался, что, потребуй он для себя справедливого суда, это могло коснуться и самого Джона. А жизнью любимого Грейвич не рискнул бы ни за что. Джона это злило, доводило до отчаяния, и в то же время именно эти душевные качества Эдуарда заставляли любить его ещё сильнее. Что ж, следовало признать, что Гарри Льюис оказался чертовски ловким и расчётливым типом, ибо кто ещё сумел бы извлечь из сложившейся ситуации столь большую для себя пользу. Несчастные постояльцы Зеленого дола будут казнены за мятеж, Эдуард - за пособничество им и содомию. А Гарри Льюис выслужится перед начальством и несомненно получит тёплое выгодное место где-нибудь в Лондоне. Джон прижался лбом к оконному стеклу и заплакал. Это были слезы потери, горечи и абсолютного бессилия. Он не мог лишиться Эдуарда, ни тогда, во Франции, ни теперь. Но именно это с ним и происходило. Сзади негромко переговаривались Шоннен и Джонсон, прикидывая шансы на спасение, которые и при самом смелом раскладе казались ничтожны. — ... попасть в тюрьму до казни и предложить Льюису выкуп. — Боюсь, для этого и всего Белфаста было бы мало. Слишком многое он получит, если осуществит эту казнь. — Тогда снова отправимся в парламент! Должен же быть кто-то из лордов, кому не по душе то, что творит англичанин на нашей земле. Хоть кто-то же должен вмешаться, дабы их спасти... — Пустое это, Падди. Кто? Архангел Гавриил? — Я. Джон в своих горьких раздумьях не столь внимательно следил за разговором ирландцев, а потому не сразу понял, что они внезапно замолчали. Равно, как и то, что голос, произнесший последнее, не принадлежал ни Джонсону, ни Шоннену. Обернувшись, он увидел, что оба мужчины замерли, глядя в одну сторону. А в дверях, медленно обводя взглядом всех присутствующих, стоял Ронан Броди. В воздухе повисла бесконечно долгая, напряженная секунда тишины, неприятно скрипнула половица под ногой Джона и... — Стой!!! — Джонсон с поразительной быстротой для его лет бросился вперед, преграждая дорогу Моррину, который, перепрыгнув через стол, схватил с него кинжал и метнулся прямо к Броди. Боль в плече перестала иметь значение, она лишь подстегивала. Джону почти удалось дотянуться до ткани тёмно-зелёного сюртука, но в то же мгновение с двух сторон его обступили доктор и Шоннен, так и не позволив это сделать. — Пустите! Я ему сердце вырежу, богом клянусь, — Джон, свирепея, отпихнул от себя ирландцев и вновь посмотрела Броди. Тот шагнул вперед, подняв руки. — Я не вооружён. Это было уже слишком. Исподтишка толкнув Шоннена под больную ногу, Джон воспользовался внезапно обретённой свободой и мгновенно приставил клинок к горлу Броди. Тот замер, не без опаски глядя на Джона, однако в лице его читалась странная упрямая решимость. — Если вы меня убьёте, мистер Грейвич обречён. Я могу помочь... Джон едва не рассмеялся от этих слов. Кинжал в его руке ещё плотнее прижался к коже на шее Броди, оставляя кровавый, пока ещё не глубокий след. — И ты смеешь говорить о помощи! Ты продал его! — Я не хотел этого! Он... Я не желал ему вреда, только не ему! От горячей вспышки в глазах Броди Джон едва не взвыл. Этот червяк позволял себе говорить так об Эдуарде, намекать на его причастность... На причину, что привела Броди в его спальню. — Тварь, не вздумай даже, — Моррин шипел, приблизившись к ирландцу почти вплотную. — Мы должны были спасти людей. Любой ценой, — голос Броди дрожал, но смотрел он по-прежнему решительно. — И я сделал то, что должен был. Я предложил Льюису обмен. Джон чувствовал, как на его плечо легла чужая ладонь, должно быть, Джонсона, однако двигаться с места не собирался. Его сердце протестовало против этого человека, его объяснений, его мотивов. Он предал Эдуарда, обрек его на скорую смерть, и прощение за это не заслужить ни в этом мире, ни в ином. — Льюис поклялся, что отпустит заключённых, как только Эдуард Грейвич окажется за решёткой. Он солгал. — И ты был настолько глуп, что поверил ему? — с другой стороны от Джона вновь встал Шоннен, уже, правда, не пытаясь удержать юношу. Броди сглотнул и поморщился: из-под клинка потекла тонкая струйка крови. — Я был зол... Я не думал, что делаю. Льюис требовал железного подтверждения вины, и я... Я ошибся! — Ты опозорил отца, Ронан... — Джонсон покачал головой, холодно глядя на Броди. - Он не одобрил бы этого. От его слов Броди вздрогнул, и тут лицо его свела судорога, словно от нестерпимой боли. — Отец понял бы! Наше дело стоит любых жертв! И Эдуард знал это... — Не произноси его имя, выродок! — Джон уже не сомневался, что в следующую секунду просто перережет Броди горло и бросит умирать к своим ногам. Пусть это и не вернуло бы Эдуарда, но жажда мести Джона все же получила бы долю удовлетворения. Броди очень медленно выдохнул, успокаиваясь, и тут вновь поднял на Джона глаза. — Я не прошу милосердия, лишь отложить вашу месть. Прежде нам необходимо спасти наших людей. И Эд... Мистера Грейвича. — У тебя что же, план есть? — голос Шоннена звучал недоверчиво, он впервые столь явно показывал враждебность. Броди, продолжая смотреть Джону в глаза, коротко кивнул. И вновь повисла тишина. — Джон, он последний человек, о котором я хотел бы это сказать. Но, думаю, он нам нужен, — рука Джонсона мягко сжала плечо Моррина, после чего доктор отступил, давая Джону возможность принять решение. Нет. Нет-нет-нет, и речи быть не могло. Этот грязный ублюдок, лживый доносчик, должен был умереть немедленно, заплатить кровью за Эдуарда. Сейчас, через секунду... Через... Джон боролся с собой ещё несколько долгих мгновений, а затем, еще не веря, что делает это, медленно убрал кинжал от шеи Броди. Тот заметно выдохнул. — Ладно, парень, говори, да не томи, что у тебя за план? — Шоннен отступил назад к столу, также поступил и доктор Джонсон. Джон не спешил давать Броди проход. Тот смотрел в ответ, ожидая, как поступит Моррин, однако, не получив ни малейшего знака, дернулся, чтобы обойти англичанина. И в эту секунду Джон схватил его за ворот и притянул к себе. — Ты продал его. Продал того, кто был к тебе добр, справедлив и щедр. И лишь потому, что он отверг тебя? Боюсь, в аду для тебя слишком холодно... Броди ответил не сразу. Его брови чуть дернулись, сдвинувшись к переносице, и на Джона внезапно обрушилась абсолютная буря чувств, струящаяся через глаза ирландца. — Ты любишь его, — Броди шептал еле слышно, и все же у Джона от его голоса зазвенело в ушах. — Я понял это. Но дело не в моей ревности. Сознайся, ты готов убить за него, не важно, кто будет перед тобой, разве нет? И, чуть отодвинувшись, произнес громче, глубоко и торжественно: — И я готов убить. Не имеет значения, скольких. Я убил бы за мою Ирландию.