И гильотины мало

Май, 1801 год Коллин Фелпс ненавидел Белфаст. Этот город стал для него олицетворением разрушенных надежд и нескончаемого разочарования. Младший сын в семействе со скромным доходом в две тысячи фунтов годовых, юный Фелпс не мог претендовать даже на то небольшое наследство, что полагалось старшему брату. Уделом его было стать священником, и случись это, в его распоряжении был бы собственный небольшой приход благодаря хлопотам отца. Но юноша и думать не желал о том, чтобы проповедовать. Он вырос в Йоркшире, в маленьком городке Скарборо, по размерам едва ли превосходящим Брикс, и перед глазами его с детства открывались нескончаемые морские просторы. Когда же стало очевидно, что облачения в рясу ему не избежать, Коллин Фелпс набрался смелости и почти решился на побег из дома, чтобы стать матросом на каком-нибудь судне. Должно быть, отец почувствовал неладное или просто пожалел сына, всей душой противившегося тому, чтобы принять сан. Как бы то ни было, призвав на помощь все свои связи, мистер Фелпс сумел выхлопотать для Коллина чин лейтенанта в девяносто третьем стрелковом полку под командованием сэра Ричарда Гластона. Коллин Фелпс, прибыв в гарнизон дабы приступить к службе, впервые за долгое время был преисполнен надежды. Ему виделось, что, пусть от роду и минуло всего лишь восемнадцать лет, уж на военном поприще он сумеет отличиться и возвысить себя так, как и помыслись не мог бы, останься он в Йоркшире. Назревала большая война с Францией, армию начали перебрасывать в Португалию, чтобы дать отпор войскам Бонапарта. И Коллин Фелпс горел мечтой о яркой военной карьере. Увы, и здесь его ждало разочарование. Неизвестно, предполагал ли отец подобный исход или же случайно так вышло, но именно взвод, которым командовал юный лейтенант Фелпс, приказом сэра Ричарда был переброшен не на юг, к арене военных действий, а лишь на остров Ирландии, в Белфаст, где солдатам предстояло стоять гарнизоном и оберегать порядок от возможных мятежей. Лейтенант Фелпс прибыл в Белфаст спустя два года после знаменательного и страшного восстания ирландцев, поэтому место службы показалось ему тоскливой дырой, которую он тут же и возненавидел. Солдаты вынуждены были нести службу среди враждебно настроенных горожан, которые воспринимали английские красные мундиры едва ли не вторжением вражеской армии. В марте, через месяц после прибытия Фелпса в Белфаст, в городской тюрьме сменился начальник, должность вместо ирландца получил англичанин, и это взбесило горожан ещё больше. А мистер Льюис охотно пользовался оказавшимся в его распоряжении гарнизоном, нарушая и без того зыбкий мир, царивший в городе. На улицах все чаще звучало недовольство и призывы дать отпор англичанам, солдаты что ни день арестовывали смутьянов, выволакивая их из таверн и подворотен. Что грядёт буря, стало очевидно после того, как однажды ночью случился пожар на оружейном складе. Виновных в этом явном саботаже поймать было совсем не просто, однако Гарри Льюиса это не волновало. Солдат, и без того угнетенных и озлобленных на свою долю, достаточно было лишь спустить с цепи, указав на след. И когда прозвучал приказ обыскать поместье на юге от Белфаста, это было сделано незамедлительно. Фелпс лично возглавил обыск здания, в котором, как оказалось, располагался приют для стариков и калек. Можно было бы предположить, что искать здесь попросту нечего, однако в одном из оборванцев солдаты признали поджигателя, да и рана в животе ирландца сомнений не оставляла. Когда же по Фелпсу и его людям открыли огонь, выход у англичан оставался только один. Застрелив на месте троих мятежников, солдаты взяли под стражу всех, кто находился в доме, включая и старика доктора, пытавшегося убедить Фелпса в неразумности этих действий. Но Коллин Фелпс слишком долго ждал шанса проявить себя, поэтому все арестованные были немедленно доставлены в тюрьму, врача, однако же, пришлось отпустить, хотя уж кому-кому, а этому типу доверять Фелпс явно не стал бы. Арест десятерых ирландцев вызвал в городе толки и породил явный страх, лейтенанта Фелпса это должно было хоть сколько-нибудь успокоить, однако ничего подобного не происходило, лишь крепла его злость и раздражение. Злость на море, которое ежедневно было перед глазами, но для сухопутного военного оказалось совершенно недоступно. На Льюса, что как собак спускал его солдат на ирландцев, виновных и безвинных, и на горожан, которые откровенно злили англичан упрямой непокорностью. И словно того было мало, начальник тюрьмы ещё и потребовал, чтобы все тюремные стражники - ирландцы были сменены людьми из числа английских солдат, при этом без военной формы, дабы не отличаться от местных. Желал Льюис таким образом обезопасить себя от заговора под собственным носом или надеялся, что жестокость тюремщиков задавит любые попытки заключенных сопротивляться - Фелпс о том и думать не желал. Сердце подсказывало, что в той службе, что ему выпала, было немного чести и доблести, но что он мог поделать? Этим утром, покинув на рассвете свою казённую квартиру, лейтенант Фелпс отправился проверить ночные посты, что были выставлены на всех входах в тюрьму. По правде говоря, обычно он не видел нужды в столь тщательной наружной охране, учитывая почти двадцать солдат, стороживших арестантов внутри, но этот день был исключением. Через несколько часов на площади перед тюрьмой должна была состояться казнь, а это уж наверняка могло вызвать волнения среди горожан. Фелпс остановился у главных тюремных ворот, внимательно осматривая пустую площадь и высившийся в самом центре эшафот. Рабочие накануне укрепили сваи и столбы, проверили рычаги и перебросили десять верёвок. Десять петель для девятерых ирландцев, один из заключенных умер в камере. Последняя петля должна была затянуться на шее англичанина. Лейтенант поморщился и быстро прошёл рукой по своему горлу, будто желая убедиться, что на нем не болтается верёвка. Вот уж никогда бы он не подумал, что станет свидетелем казни через повешение английского дворянина, еще и на этой проклятой земле. Из того, что он знал о заключенном, можно было сделать вывод, что Эдуард Грейвич был полностью виновен в обрушившемся на него злоключении. Его деятельность в Белфасте, этот немыслимый приют, который гордо назывался домом ветеранов, и явное сочувствие ирландцам совершенно ожидаемо привели англичанина туда, где он теперь и находился. В камеру, ждать казни. И донёс на него не кто-нибудь, а мальчишка-ирландец, один из тех, чья судьба так беспокоила Грейвича. Насчёт обвинений в содомии Фелпс уверен не был, но знал точно: уж больно кстати пришелся для Льюиса этот донос. Казнить на глазах ирландцев их соотечественников - суровое проявление силы, однако, если показать им, что и англичанин платит за предательство не меньшую цену, это многих горожан заставило бы задуматься. Фелпс обогнул здание тюрьмы и пошёл вдоль потемневшей от времени и поросшей мхом стены, туда, где у низких ворот для тележьего груза стоял на посту один из солдат. Прислонившись спиной к холодной стене, он откровенно дремал. Лейтенант встал над ним, скрипнув зубами. — Рядовой Фостер! Солдат подпрыгнул от неожиданности, едва не выронив ружье из рук, и вытянулся перед командиром по стойке смирно. — Виноват, сэр. Осоловелая физиономия Фостера лишь вызвала ещё большую досаду у лейтенанта. — Пятьдесят розг в наказание, рядовой, если ещё хоть раз застану на посту спящим! Не смыкать глаз, ясно? — Да, сэр. Прошу прощения, больше не повторится, сэр. Фелпс цокнул языком, еще раз осмотрев своего нерадивого солдата, и огляделся по сторонам. Что ж, по крайней мере по вине этого недотепы не случилось ничего непоправимого. Город ещё спал и на улице стояла мертвая тишина. Все ставни на окнах окрестных домов были закрыты, узкая улица, на которой они стояли, была почти полностью скрыта в тени, недалеко от поста стояла старая телега, запряженная двумя клячами. Те лениво жевали овёс из своих нагрудных мешков, пока хозяин спал на копне сена, забросив ноги на облучок. Больше вокруг не было ни души. Фелпс задержался взглядом на телеге, затем оправил на груди свой красный мундир и, зыркнув ещё раз на рядового, пошёл дальше вдоль тюремной стены, гадая, кто ещё из его постовых позволил себе заснуть. *** Уилл О'Мур, приоткрыв один глаз, проследил за тем, как молоденький лейтенант прошёл мимо его телеги по улице и повернул за угол. По проклятым англичанам можно было сверять часы на городской башне, посты проверялись всегда в одно и то же время. И очень кстати, потому что солдат на посту рисковал так и продремать до самой смены караула, а в планы О'Мура это не входило. Он осторожно шевельнулся и, протянув руку, постучал по спрятанной под сеном парусине. — Живые ещё? — спросил он вполголоса. — Терпится, — послышалось из-под сена, и под спиной О'Мура кто-то завозился. – Но быстрей бы надо, пока Гиббс нас всех не передавил. Возня под парусиной приобрела возмущенный характер, и Уилл шикнул, быстро посмотрев на постового. Солдат после взбучки от командира стоял, вытянувшись как струна, и смотрел прямо перед собой, сжимая в руках ружье. Уилл О'Мур всегда смотрел на старшего брата с завистью и уважением. Блейз был гордостью родителей, сильный, крепкий, бесстрашный. Отец мало чего боялся, вместе с Диком Броди и Фергюсом Грэмом он открыто призывал выступить против англичан, и Блейз вырос таким же. Брат вместе с отцом стал частью "Общества объединённых ирландцев", готовился к участию в восстании и был очень расстроен, когда отец запретил ему покидать дом в августе 1798 года, чтобы присоединиться к французам и отправиться в Дублин бить англичан. Отец в том восстании погиб, Блейз остался главой семьи, и младший брат, глядя на него, отчетливо понимал, что обиду и разочарование Блейз не простил и не забыл. Уилл не удивился, когда месяц назад Блейз явился домой и заявил ему и матери, что они с парнями готовят для англичан большой ответ за тех, кто погиб. Хоть младшему брату и не раскрыли всех подробностей, но, зная Блейза, Уилл не сомневался: тот готов идти по стопам отца. Несколько раз младший О'Мур и сам оказывался свидетелем горячих споров в таверне, кроме брата, абсолютное восхищение у него вызывал и Ронан, сын Дика Броди. Вот уж кто, несмотря на совсем юные года, рвался в бой и готов был умереть во имя своей страны. Поэтому для Уилла стало полной неожиданностью, когда Броди вдруг согласился служить этому англичанину. Уилл не знал, как ему относиться к Эдуарду Грейвичу. Блейза застрелили под крышей этого человека, а потом англичане просто схватили всех бедолаг, что нашли в доме ветеранов. Блейз, братья Криди и Стивен Магнус так и остались лежать там, на полу, пока доктор Джонсон не принёс весть их родным, продли, Господи, его годы. И вот теперь, лежа в телеге напротив тюрьмы, Уилл ждал. План был слишком смелым, чтобы не сомневаться, но Блейз не струсил бы. И Уилл не должен был. И парни, не задумываясь, согласились просидеть эти часы в телеге под парусиной. О'Мура беспокоило лишь то, что в замысел оказался посвящен англичанин. Не слишком-то верилось этому кудрявому наглому юнцу, едва ли превосходившем годами самого Уилла, но Ронан поручился за него. Что ж, пусть англичанин спасает англичанина, разве можно было против этого спорить? Лишь бы их замысел удался. Уилл вновь посмотрел на солдата, а затем поднял глаза к небу. Солнце почти встало, время пришло. *** — Господи, на такое посмотришь — и угодить на виселицу совсем не захочется, — Джон сидел, почти упираясь головой в деревянные доски, сквозь которые едва пробивался солнечный свет. Под ногами, налипая на сапоги, скрежетала деревянная стружка вперемешку с землей, неизменная часть любой виселицы. Тому, кто сомневался, правда ли висельник, ломая шею, может сходить под себя, следовало бы взглянуть на то, что рабочие, строя эшафот, насыпают под него. С землёй и стружкой легче было убирать нечистоты, стекающие по ногам казненного. Броди, сидевший напротив Джона, презрительно фыркнул и отвернулся. От Моррина это не укрылось. — Но вот на тебя в петле я бы с удовольствием посмотрел. Ирландец пропустил это мимо ушей, внимательно разглядывая стоявшие в ряд бочки с порохом. План был чрезвычайно прост, и от того слишком многое в нем могло пойти не так. Но иного пути, равно как и времени, у них не оставалось. Моррин и Броди заняли свою позицию под эшафотом ещё до рассвета, самым сложным оказалось перенести сюда пять бочек с порохом без единого звука, но им повезло. Согласно плану, как только Уилл О'Мур подаст сигнал, они подожгут порох и присоединятся к остальным. Пока солдаты будут пытаться справиться с пожаром прямо под стенами тюрьмы, Джон вместе с ирландцами освободят заключенных и на все той же телеге вывезут их из города. Насколько быстро за ними отправят погоню и как далеко на запад они успеют добраться, об этом Моррин старался не размышлять, слишком непродуманной ему виделась эта часть плана, однако значения она пока не имела. Все, чего желал Джон - это вытащить возлюбленного из тюрьмы, а там он был готов хоть всю Ирландию на своих плечах нести, лишь бы Эдуард рядом был. Учитывая обстоятельства, оставалось лишь радоваться тому, что удалось убедить Джонсона и Шоннена не принимать участия в том, что должно было свершиться. Сама мысль о том, что они могли пострадать, повергала Джона в лютый страх, к тому же Эдуард уж точно не желал бы, чтобы "Зелёный дол" перестал существовать, а кому его можно было поручить, как не верным, доказавшим свою преданность друзьям. В ответ Шоннен собрал все деньги, что были у него в наличии, и передал Джону, дабы облегчить им странствие вглубь острова, а доктор подготовил двух лошадей для долгого путешествия, чтобы Джон и Эдуард могли ехать верхом, а не в повозке. Взгляд Джона упал на порох, рассыпанный вокруг бочек. — И откуда же у фермеров и горожан такой арсенал? Броди пожал плечами, не поворачивая головы, все его внимание было сосредоточено на узкой щели между досок, через которую он ожидал увидеть сигнал. — Не всё на оружейном складе сгорело, кое-что парни забрали себе. — Ну конечно... Это те парни, чью вину по твоей милости возложили на Эдуарда? — И они же теперь рискуют, чтобы его вытащить, — Броди, судя по интонации, уже готов был отмахнуться от Джона как от мухи. — Мне казалось, ты понял, во имя чего это. — Для них — да. А вот относительно тебя я не уверен, — Моррина наконец удостоили взглядом, и он ощутил в глазах Броди жгучую смесь непонимания и презрения. — Я уже встречал борцов, подобных тебе. И вот, что я тебе скажу. Есть огромная разница между готовностью жертвовать собой и приносить в жертву других. Так что не обольщайся... Броди сверлил его взглядом, явно борясь с желанием ответить и разумным молчанием. Второе все же одержало верх, и он вновь отвернулся, но уже через мгновение поднял руку, делая знак Джону. — Пора. Моррину не нужно было повторять, за последние часы он проговорил план собственных действий уже без счету раз. В руке блеснуло огниво, прозвучало несколько ударов кремня о кресало и брызнул столп искр. Одна из них подожгла порох, и маленькая искрящаяся змейка быстро поползла по чёрной дорожке к бочкам. — Уходим! Броди толкнул доску над своей головой, и они стали спешно выбираться на эшафот. Мысль о том, что их могли увидеть, не успела появиться в голове Джона, бегом они преодолели расстояние до тюремной стены, зная, что именно вот-вот должно произойти за их спинами. *** Сначала Фелпс решил, что это лишь звуки приближающегося шторма. В конце концов, грозы на море в разгар мая были делом обычным, однако вид совершенно безоблачного рассветного неба в узком окошке, служившем прежде бойницей, заставил лейтенанта нахмуриться. Он шёл к начальнику тюрьмы с отчетом о проверке постов и теперь остановился, не дойдя до кабинета нескольких шагов. — Сержант Уоррен! Но на зов лейтенанта никто не явился, и это уже было подозрительно. — Что происходит, лейтенант Фелпс? — дверь кабинета распахнулась, и в проходе показался Льюис без сюртука, с бритвой и полотенцем в руках. Очевидно, что грохот оторвал его от утреннего туалета. — Еще не знаю, сэр. Очевидно... — договорить Фелпс не успел, поскольку в это мгновение раздался шум куда более сильный и не оставлявший сомнений: гром здесь был не при чем. — Это порох! — Льюис тоже всё понял и бросился назад в свой кабинет, на ходу отдавая приказ Фелпсу. — Всех под ружье, охранять первый этаж и оружейный запас! За начальником тюрьмы захлопнулась дверь, и лейтенант Фелпс, кляня на чем свет стоит Белфаст и всех ирландцев, быстро зашагал к лестнице. А на площади, поднимая к небу столбы дыма под крики выбегавших из ворот солдат, уже вовсю пылал эшафот. *** — Живее, вниз, надо подземелье проверить, — Броди с факелом в руке не раздумывая бросился вниз по лестнице в почти непроглядную темноту. За ним следовали Джон, Уилл О'Мурр и ещё четверо ирландцев, прятавшихся под парусиной в повозке. Попасть внутрь оказалось делом совсем не хитрым. Едва порох под возведенным эшафотом взорвался, солдат, стоявший на посту у грузовых ворот, потерял бдительность и пошёл на звук взрыва. Это им и было нужно. Оглушив постового сильным ударом по голове и забрав его ружье, ирландцы затащили его тело в ворота и спрятали подальше от глаз. Далее следовало как можно скорее, пока солдаты не спохватились, обойти все камеры и выпустить заключенных. Решено было освобождать всех. Джон поежился от холода и сырости, когда они спустились в подземелье. Камеры за тяжёлыми решетками были тёмные, источающие смрад и болезнь. Страшно было представить, что человека могли заточить в подобном месте. Сердце Моррина сжалось. — Эдуард! — во всех пяти камерах, располагавшихся в этом помещении, послышалась возня, кто-то закашлял, и Джон позвал снова, совершенно забыв, что возлюбленный, по словам доктора Джонсона, был заперт на третьем этаже. — Эдуард! Ответа не последовало, и Моррин выдохнул с откровенным облегчением. — Малыш О'Мур? Ты ли это, пострел? — Уилл бросился к решетке и обхватил вытянутую вперед тощую ладонь. — Они здесь! Держись, Сэм, мы вытащим вас. Все целы? В ответ прозвучал затяжной кашель. — Макнил вчера помер. Отмучился... Джон закрыл глаза. И сильнейший человек не продержался бы здесь долго, что уж говорить о больных и немощных. Следовало покинуть это место как можно скорее. — Эдуарда здесь нет, я должен найти его, — Моррин, глядя, как О'Мур приставляет пистолет к дверному замку, шагнул к выходу. — Поторопитесь. — Джонсон говорил, он на третьем, — Броди, уже вскрывший одну из решёток, пошел следом за Джоном. — Пойду с тобой, так быстрее. Спорить с ним у Моррина времени не было. Они уже почти вышли на лестницу, когда сквозь решетку последней камеры просунулась рука и схватила Джона за сюртук. — Я вас знаю, — из-за решетки на Моррина смотрело бородатое лицо с угольно-черными глазами. Его вид пробудил в памяти внезапное воспоминание. — Мистер О'Мэлли?! Человек за решёткой хмыкнул. — Значит, и я признал вас верно. Что ж, сэр, — заключенный качнул головой. — Вижу, английский вы освоили. В этом человеке с трудом можно было узнать старпома с "Блудницы", а меж тем это был именно он. Оставалось только гадать, за какую провинность он умудрился угодить в тюрьму. — Мы пришли за безвинно осуждёнными. — Ну, значит, и по мою душу, — О'Мэлли смотрел, как Броди приставляет к скважине пистолет. — "Блудница" будет стоять на якоре в заливе еще два дня. Не появлюсь — уплывут без меня. Так что благодарствую, сэр. Лишь поднявшись на первый этаж и начав проверять камеры, Джон осознал, что именно могла для них значить встреча со старпомом. Если бы вышло уговорить его взять их с собой в плавание, преследования можно было бы не опасаться. Но пока для этих мыслей было время неподходящее. Джон поднимался вверх по лестнице почти бегом, Броди дышал ему в затылок, и попади им навстречу в это мгновение кто-то из солдат, они бы просто сбили его с ног. Моррин шёл к своей цели, сжимая в руке все тот же пистолет Ларанжа, он знал, что теперь выстрелит, не задумываясь. — Джон! — возлюбленный оказался в самой дальней камере и единственным заключённым на этом этаже; он прильнул к решетке, услышав голос, звавший его. Джон обхватил руку Эдуарда и, зажмурившись, прижался к ней губами. Его трясло мелкой дрожью, однако лёд рук Грейвича заставил его откинуть свои чувства и присмотреться к любимому внимательнее. Эдуард пробыл за решеткой всего два дня, но бледность и усталость не позволяли в это поверить, он спал с лица, морщился при движении, словно оно вызывало боль в боку. Моррин широко распахнул глаза от ужаса и горечи. — Тебя били. Эдуард слабо улыбнулся, в ответ лишь качнув головой, однако не отрицая. — Я в полном порядке, не тревожься. Но что ты делаешь здесь?! — А на что это похоже? - Джон нехотя отпустил руку Эдуарда и отступил, приставляя свой пистолет к решетке, как это делал Броди. Выстрел гулко отозвался в стенах, решетка тяжело подалась вперед, и уже через мгновение Грейвич заключил Джона в объятия. — Я молился, чтобы ты сюда не приходил. — Ты бы за мной пришёл. Джон знал, что им надо спешить, но ощущение любимого в своих руках было столь отрадно, что хотелось продлить его хоть на мгновение. И все же им пришлось разжать объятия, Эдуард поднял глаза и замер как вкопанный, увидев позади Джона фигуру Броди. О чем думали эти двое, глядя друг на друга бесконечно долгую секунду, можно было лишь гадать. Взгляд Эдуарда не выражал абсолютно ничего, Броди же, справившись с собой, махнул рукой в сторону лестницы. — Нужно уходить. Спуск показался Джону куда более долгим, чем подъём. На первом этаже, у грузовых ворот стоял Уилл О'Мур и беспокойно озирался по сторонам, ожидая, что вот-вот вернутся солдаты. — Быстрее, все уже в повозке! Если поторопимся, оторвемся от погони сразу! — увидев появившихся в галерее беглецов, он бросился им навстречу. Миновав длинный ряд камер, они уже готовы были свернуть к выходу, но тут сзади раздался голос Броди: — Подождите! Здесь их арсенал! — за последней решеткой и впрямь стояли бочки с порохом, на гвоздях висели ружья и пороховые рога. Уилл присвистнул, но всё же махнул рукой. — Нет времени, Ронан! — Оно и не понадобится, если англичане начнут стрелять, а нам нечем будет ответить, — Броди уже перекинул через плечо два ружья. Против подобных измышлений спорить не было резона. Стараясь действовать как можно бесшумнее и расторопнее, они взяли ружья из армейского запаса, пополнили рога порохом и прихватили несколько пистолетов. — В другое время я непременно поблагодарил бы мистера Льюиса за подобный дар, — Броди, выходивший из камеры последним, довольно хохотнул. А затем прогремел выстрел. Через мгновение, когда облако дыма рассеялось, Джон, едва ли веря своим глазам, увидел, как, хватаясь рукой за решетку, падает на колени Броди, ружья валятся с его плеча на пол, а за его спиной, почти в самом конце галереи, стоит Гарри Льюис. Отбросив разряженный в спину ирландца один пистолет, он навел на беглецов второй. — Ни с места. Медленно, выверяя каждый шаг, Льюис подходил к ним, на его губах играла победоносная дикая усмешка. — Нет, петля для вас слишком мягкое наказание. Каждый будет четвертован, распят и лишь потом повешен, в назидание другим. Начнём с ваших калек... — поровнявшись с Броди, лежавшим на полу вниз лицом, Льюис с омерзением пнул его. — Именем короля Георга и святой земли английской. Джон протянул руку к сюртуку Эдуарда и сжал чёрную ткань между пальцев. Наивно, должно быть, самонадеянно, но ведь он верил, что из этой передряги они тоже сумеют вырваться невредимыми. Как глупо... Льюис готов был сделать ещё шаг вперёд. Он знал, что победа за ним, что все его замысли будут осуществлены. Поэтому уже не видел нужды смотреть под ноги. И в том оказалась его роковая ошибка. Джон не отрываясь смотрел, как начальник тюрьмы морщится от боли и роняет пистолет, когда Броди, истекая кровью, вогнал кинжал ему в бедро, ибо выше дотянуться не мог. Повалив Льюиса на пол, окровавленными неслушающимися пальцами ирландец вскрыл рог с порохом и высыпал прямо на Льюиса. Тот застонал, протестуя и вырываясь, но сильный удар головы об пол тут же пресек его стенания. — Уходите. Сейчас вернутся красные мундиры. Идите! — Броди, стоя на коленях, сплюнул на пол кровь и протянул руку к факелу, торчавшему из стены. — Дай. Обращался он к Эдуарду, глядя прямо в глаза. Тот не шелохнулся: рассыпанный порох рядом с арсеналом оружия прекрасно давал понять, что именно задумал Броди. Лицо ирландца исказило мукой боли, он сглотнул, зажмурившись, и снова произнес, сбиваясь на хрип: — Дай. Это была последняя просьба умирающего, отказать в которой не смел бы никто. Взяв факел из рук Грейвича, Броди прислонился плечом к решетке. Уже совсем рядом звучали голоса солдат. — Уходите, — Джон поймал последний, говоривший больше любых слов взгляд Броди, и они поспешили к выходу. Уилл О'Мур на ходу вытирал лицо от слез. Когда же, в последний момент забравшись в повозку к остальным беглецам, они наконец тронулись с места, ушей Джона достиг страшный, внушающий ужас крик. И даже без знания ирландского не составило труда догадаться, о чем были последние слова Ронана Броди. — Боже, храни Ирландию! Секундная мёртвая тишина - и грянул взрыв.